Ложные ценности

Меньше, чем за год, я успела окончательно привязаться к изначально чужой семье и уже давным давно свыклась с жизнью в этом странном мире. Как только это осознала, на меня снизошло понимание: я так и не приблизилась к разгадке: «Почему я здесь оказалась?», даже более того, я практически перестала размышлять о прошлой жизни, вспоминая о ней только в подходящей ситуации. Например, при взгляде на нотах: меня обучали когда-то игре на фортепиано, естественно, ноты я знала, и как меня учили — тоже. И тогда я решила начинать делать шаги в сторону ответов. Хорошенько продумав все, мне показалось логичным помочь Юки с браком, ведь из-за нелюбви Марии к мужу я и очнулась здесь. Честно говоря, знала, что будет не так уж и просто одновременно и пытаться улучшить ее отношения с Шото, и не испортить отношения с самой сестрой, потому что та слишком нервно и бурно реагировала на мои поползновения в сторону ее брака, но не спешила унывать, тщательно планируя свои дальнейшие действия. Осложнением было хотя бы отсутствие самого Шото в пределах нескольких километров от дома. Сначала я решила узнать больше о семье Тодороки. Не скрывая своего интереса, расспросила у Хару про них. Трое детей помимо Шото, отец — герой, мать — в психиатрической больнице… На этом моменте я заметно удивилась, а та спокойным голосом сообщила мне, что вот сравнительно недавно, в марте где-то, дорогая матушка Шото выплеснула на того кипяток, и теперь у милого мальчика имеется шрам на поллица. А еще она загадочно прошептала мне, что после этого младший Тодороки стал бунтовать и отказался от личных тренировок. И, возможно, он ненавидит своего отца, мол, это его вина — довел женушку до такого состояния. У меня всплыл, конечно, вопрос, откуда Хару узнает такие «новости», но решила взяться за это позже. Все-таки информация, полученная мною, была просто грандиозная! Сколько планов у меня появилось в голове, как правильно преподнести это Юки, но вдруг я догадалась: она же летом была у Тодороки. Шрам видела, отношение своего жениха к отцу — скорее всего. Но, может быть, та не знала столь грязных подробностей, как я? Была бы возможность мне навестить семью Тодороки, поговорить с мальчиком наедине, вытянуть из него слова, самой понаблюдать за ними — увы! До них ехать и ехать. Тогда я вспомнила о такой чудесной вещи, как переписка. Современный мир ускорил этот процесс, и если я отправила бы письмо Шото — он получил бы его спустя пять-семь часов. Это я успела узнать с помощью не менее чудесного интернета, к которому уже более менее приспособилась. Вот только как Энджи отнесется к такому, да и мать? Сестра невесты пишет ее жениху письма — что за вздор?! Но мой возраст и нормы мира могли сыграть мне на руку — надо было всего лишь найти вескую причину, чтобы написать первой. В любом случае я планировала написать не так уж и много писем. Вспомнив про замечательный вид деятельности, такой, как актерская игра, я с нетерпением ждала следующий совместный завтрак с матерью. Юки как раз кстати отсыпалась после тяжелой тренировки, которую сама себе и устроила. Все никак не пойму, зачем ей заниматься подобным, но об этом надо было беспокоиться позже. Кушанье с мамой было каждый раз приятным для меня с той самой поездки к отцу. Мы уже могли разговаривать, и хоть мне надо было придерживаться мышлению маленького ребенка, я все равно была заинтересована в нашем диалоге. В этот раз я даже не дождалась, пока нам принесут пищу. — Матушка, — взволнованно произнесла я, немного заикнувшись. Звать ее так стала совсем недавно, но та не возражала, даже, скорее, была довольна. — Я узнала… совсем недавно услышала… что Шото получил серьезные ожоги в этом марте. А я узнала в октябре! И все это время не интересовалась, как он себя чувствует… — Это не твоя вина. Подобное детям не сообщают, — медленно проговорила та. — Даже Юки узнала об этом в день приезда в их дом. — Но я чувствую, чувствую себя так скверно, что… будто я злодейка какая-то, которой нет дела до жениха моей любимой сестры, — выдавила из себя я, чувствуя ком в горле, а мои глаза невольно заслезились, ведь я сосредоточенно вспоминала недавно просмотренный мультфильм про умершего котенка. Ужас, что показывают детям — до сих пор возмущена, но зато мне помогло раскрыть свое актерское мастерство. — Сецуко, не беспокойся так. Никто не подумал, что тебе все равно на самочувствие Шото. Все знают, что тебе трагедия просто была неизвестна. — Дай мне ему написать! — выпалила я дрогнувшим голосом, уже не сдерживая свои слезы. — Письмо, одно малюсенькое, я ведь так волнуюсь… Что подумают другие… И о Шото тоже волнуюсь, ожог, наверное, так болит, — практически рыдая в голос, заикаясь, проговаривала я, и без труда видела, как мать уставше вздохнула. Сложно представить, каковы мысли, когда у тебя двое дочерей, одна из которых — изнеженная бета, умеющая выдавить слезы за ничтожный промежуток времени, а другая — независимая и грубая омега, которая против своего же брака. — Напишешь ему ты, напишешь, — бросила она, стараясь не смотреть на мое зареванное лицо. — Успокаивайся, после завтрака пойди и напиши. Хару попроси помочь в оформлении письма, а я уже отправлю. Этим же вечером. Не думаю, что кто-то будет против твоего письма, — натянуто улыбнулась та, сложив руки в замок. Я весь этот год видела, как она метается меж двух огней: приструнить ли меня или избаловать, прикрикнуть или пойти на моем поводу… пока что та выбирала все в мою пользу, потому что после таких «неожиданностей» я вела себя как шелковая, чтобы задобрить ее и больше привязать к себе. Несправедливо же, что я только буду ее любить! Как она и сказала, я после завтрака поспешила взяться за письмо, перед этим посоветовавшись с Хару. Уделив достаточное место для вступления и оправданий, почему именно я пишу письмо, почему в это время года, почему Вам, я наконец приступила к основной части письма. Мне было тяжело писать это письмо с учетом того, что его, по идее, пишет ребенок ребенку, но и совсем бестактности не надо было допускать, поэтому заняло это достаточно времени, чтобы устать. Спросила, как тот себя чувствует, упомянула Юки, извинилась за ее поведение, пару очередных слов-приписок, рассказала немного о себе, чтобы передать собеседнику ощущение доверия, а конец уже выписала из письма, что мне Хару дала для примера — фразы оттуда как раз вписывались в мое письмо. Я почувствовала облегчение, отложив чернила, и подала его Хару. Она пообещала, что он придет следующим же утром в дом Тодороки, но мне, если честно, уже было все равно: придет ли, не придет — мои плечи затекли, а спина ныла, вынудив пропустить обед за дремотой. Я не слишком надеялась на этот план. Придет ответ — хорошо, не придет — в жизни всякое бывает. Каково же было мое удивление, когда через день мне подали ответное письмо Шото. Было очевидно, что писал он его сам, и никто ему не помогал, но от этого я лишь умилилась. Он коряво написал слова благодарности и сухо написал, что в семье все хорошо. Естественно, это было совсем не так, и мне надо было дать ему раскрыться. Только если его письма перед отправкой не прочитывают, тогда сколько мне ему не пиши — не дождешься рассказа правды про Тодороки. Я задумалась. Если начну дальше отправлять ему письма — будет точно подозрительно, могут запретить. Но если я изредка буду… на всякие праздники… медленно, но верно подберусь к желаемому результату. Торопиться было некуда. С восхищением рассказала, какое мне Шото отправил письмо, Юки, не сводя взгляд с ее мимики, и решила не заводить разговор про его ожог. Она уже нервничала, а так до ссоры было недалеко. Моей целью было не порча отношений с сестрой. Чуть погодя в школе одноклассники завели разговор про брак. Благо, мы как раз в тот момент участвовали в разговоре с ними. Грех было упустить возможность не сказать самой пару слов и не послушать Юки — мало ли, поменялось мнение? — Браки — это для альф и омег, — пожал плечами Мачида, тот самый мальчик, от которого я узнала о странной Тоге Химико с третьего класса. — Браки — для любви, — бросила сестра с необычной для нее нервозностью. Я как-то сама потянулась к ней, чтобы взять за руку, потому что видеть ее такой обеспокоенное мое сердце не выдерживало. — Разве беты не заслуживают ее? — Я заметила взгляд Юки на себе, но постаралась сделать вид, что не заметила этого. Она же знает, как я стремлюсь к замужеству… Сложно не понять, на кого она отсылается, но одноклассники, конечно, не знают моего желания: зачем детям рассказывать подобное? — Ну-у, омеги созданы для любви, брака. А беты — так, для работы, — хихикнула какая-то миловидная девочка с голубыми пушистыми волосами. Даже по ее словам можно было понять — омега… Что с детей взять? Те услышали подобную «премудрую пословицу» со слов не менее «премудрой» матери и сказали, не совсем подумав, что из этого следует. Конечно, от такого мне ни холодно, ни горячо — чего смысл обижаться на недальновидных? — Скорее, альфы для работы, — задумчиво протянул хулиганистый мальчишка. — Мы ж сильные и умные, вот и работаем. — Омеги и беты тоже бывают сильными и умными, а альфы — глупыми и слабыми, — вставила свое слово Юки. Не сказать, что была с ней согласна, но и резкого отрицания не было. Я ж сама пока не достаточно изучила сущности — не имею права судить. — Ну ты и работай, а я буду отдыхать, пока за меня все будет муж делать, — ехидно сказала омега, гордо подняв голову. — Зачем же ты нужна, если от тебя пользы меньше, чем от холодильника? — не удержалась я, изображая детское удивление. Попытка задеть меня — это одно, а сестру… Да и приструнить маленьких заносчивых детей иногда было неплохо — любят они сесть на твою шею, думая, что ты позволяешь им абсолютно все. К тому же, это было мое искреннее мнение по этому поводу. Для меня у каждого были свои обязанности: омега — домашний уют, дети, а альфа — защита, кров. С бетами я еще не разобралась, но смею предположить, что у них обычное разделение на женщин и мужчин. Задуматься, бывает ли такое, что бета-женщина вышла замуж за омегу-мужчину, мне пока что не хотелось. — Каждому свое счастье, — довольно спокойно рассудила сестра, повернувшись к окну. — Будучи одной, я буду в сто раз счастливее, чем женою. «Будучи вдовой, я буду в сто раз счастливее, чем женою», — произнесла когда-то Мария, моя бывшая сестра. Эта фраза запомнилась мне особенно, потому что я никак не понимала ее смысл. Схожесть Юки с Марией мне бросалась в глаза, но не так яро. Все же они были немного разного характера. Мария — более мягкая, радушная и ласковая, не боялась выразить своей заботы, но еще как боялась выразить свое презрение к мужу. Лишь мне она посмела высказать, что ощущает на самом деле к Альфреду, да не только к нему, но и к собственным детям. Отчаивавшаяся женщина нашла любовь в объятиях другого и всеми фибрами души питала ненависть к бракам поневоле. Юки… для меня она была по-ребячески вспыльчивой, независимой и более жесткой, чем Мария. Да, ее образ мышления, ее волнения не совсем походили на то, что присуще не то, что семилетней девочке — боюсь сказать, и тринадцатилетней девочке редко такой дар преподносили, но некоторые поступки выдавали в ней обычного ребенка, и я решила об этом сильно не беспокоится. Тем более я находила разумных детей и в школе, что заставило меня подумать: Юки такая из-за воспитания. Видимо, тренировки в раннем детстве «дали свои плоды», заставили повзрослеть умом… Но было и другое логичное объяснение: как я была одновременно и Дариной, она могла позаимствовать часть души Марии, если не всю, только немного видоизмененную. Могли ли мы обе помнить Эльмир? Нашу прошлую жизнь? Если Юки являлась Марией, то мне было суждено помереть от стыда: я до сих пор чувствую тяжесть вины на совести, с того самого времени, когда я поругалась с сестрой, сказав нелестные мысли в такой тяжелый период ее жизни. Если не всю ее жизнь, начатую после брака, можно было назвать одним большим периодом… Как бы я не раздражалась с ее чувств к собственному браку, не могла не принять факт того, что Мария действительно ненавидела свою жизнь, и каждое утро в постели с мужем ей было невыносимо. После такого диалога в школе я стала гораздо внимательнее наблюдать за Юки, замечая новые и новые детали в ее поведении. Как бы я не считала ее прямой в своих словах, во многих ситуациях она сдерживала свое недовольство, не высказывая свое мнение, и часто уступала собеседнику. Но я не могла сказать, что до этого была ослеплена не понять чем — изменения в характере сестры были ясны, как дневной свет. Она была совсем не похожа на ту Юки, которая меня встретила в холодном и незнакомом особняке при свете камина. Было бы странно у нее не поинтересоваться, все ли в порядке — она не раз ловила мой задумчивый взгляд на себе. Столкнувшись с ней в библиотеке, аккуратно начала разговор: — Я, как твоя сестра, очень волнуюсь. Хорошо ли ты себя чувствуешь? В тебе что-то поменялось, но я не могу сказать, что именно. Ты стала мягче и менее… вспыльчивой. Та с изумлением посмотрела на меня, задержавшись на моих глазах, и поставила книгу на место. — Не знаю, но я в порядке, — пожав плечами, растерянно ответила она. — Я стала иначе себя вести? — Да, уж вспомни, как ты на меня разозлилась в первый день! А теперь не могу вспомнить и дня за последние три месяца, чтобы ты что-то сказала в мою сторону. — Я свыклась. — Она неуверенно повернулась ко мне, не совсем твердая в своем ответе. — С чем? — Со своей судьбой. Предназначением? Это звучит так глупо, но ничего другого на ум не приходит, — повертела головой та, а я не сразу поняла, как продолжить разговор. Ее сомнение меня застало врасплох, я думала, что получу точные ответы, но, видимо, не в этот раз. Мне надо было как-то направить ее в правильную сторону, чтобы хотя бы самой понять: связана она с моей прошлой жизнью или нет? — Уж не в судьбу ли ты веришь? — вкрадчиво спросила я. Ведь если у нее были хоть размытые, непонятные воспоминания с той жизни, она должна была поверить в перерождение, в ту же судьбу, которую уже упомянула, в то, что на играет свою, важную роль в этом мире. — Хотелось бы верить в себя. Но выходит так, что совсем не я управляю своей жизнью. Это меня злило… очень злило первые месяцы. Извини, если тебя так задело мое поведение. Я же на самом деле люблю тебя, только уж больно ты приторная, — она улыбнулась, хитро глядя на меня, и ненадолго замолчала, задумавшись. Ее глаза заблестели, увлеченные какой-то идеей. — Я хочу поменять свою жизнь. Я склонила голову вбок с немым вопросом на лице: «Зачем?» — Однообразие надоедает, — с загадочной улыбкой вымолвила Юки, но уже более печально перевела взгляд на пустую стену. От такого жеста в моей груди заныло сердце, ведь я узнавала. Помнила и эти полные тоски переглядки, и томные улыбки, и размышления о судьбе, но все полгода никогда не скучала по ним, пока не увидела все это на уже родной сестре, что вызвало во мне бурю эмоций, затмевающие мысли. Я не забывала все свои фразы, направленные в адрес Марии. Не забывала и свою реакцию на то, что та избавилась от родного ребенка. — «Да если кто узнает, тебя же виселица ждет…» — Из школьного романа? Цитата кажется знакомой, — не поняла та. Я со смятенной улыбкой кивнула, делая свои выводы в голове. Надо ли было дать шанс Юки самой вершить судьбу? Была ли я не права, думая, что с моим вмешательством в их отношения с Шото, сделаю все только лучше? Почему я лезла в личную жизнь? Не знаю, но этот разговор заставил меня пересмотреть взгляд на подобные вещи. Я отложила идею с «воссоединением» Шото и сестры, надеясь на то, что она, в конце концов, найдет свой путь, свою любовь. Пусть даже это будет не ее жених — я приму. Я не буду повторять прошлые ошибки, не хочу, чтобы именно Юки ненавидела своих детей, свою семью, мне было страшно, что с моим вмешательством все может стать хуже. Ведь в прошлой жизни я делала такие попытки… но ничем хорошим это не кончилось. Для себя я решила: Юки — отголосок души Марии. И больше всего боялась, что она однажды ночью проснется с памятью об Эльмире и своей глупой младшей сестре Дарине. Настолько, что целую неделю не высыпалась, идя в школу с ужасным настроением, и постоянно метала взгляды в сторону сестры. Постепенно моя паранойя сошла на нет, как и продвижение к ответу, почему я здесь оказалась.

***

Моя спокойная жизнь не набирала никакие обороты и могла похвастаться своей постоянностью. Начался второй год младшей школы, а Юки больше не чудила ничего, Тодороки не приезжали по нашу голову, злодеи не высовывались. И только «лучик света» в моем островке тишины и мира, а скорее, яблоко раздора, именуемое Тогой Химико, изредка появлялось в поле моего зрения. Я чувствовала, что с ней что-то не так, то ли юродивая, то ли еще что — ручаться не могла. Ко мне она не подходила, нет, даже взгляда не удостаивала, полностью зацикленная на моей сестре. Как я слышала с ее слов, у Юки «глаза слишком красивые», а ее ранняя одержимость кровью заставила насторожиться меня. Мы с ней не разговаривали, но Тога оказалась девочкой настойчивой, прилипчивой и надоедливой. Уже весь наш класс знал: стоит та у класса — значит, поджидает «Юки-тян». Довольно странным образом я привыкла к тому, что нам вечно мешают. Настолько, что могла даже не прерывать свой рассказ, когда юродивая к нам приставала, а Юки научилась «отделять» шум от нее, слушая мой голос. Было неправильным оставить все, как есть, просто перестав обращать на эту девочку никакого внимания, но мы нашли самый легкий путь, который оказался удобным для нас. Она нас не трогала, только болтаясь где-то рядом, не распространяла слухи, максимум, какое было неудобство от нее — надо было смотреть, чтобы мы не взболтнули ничего лишнего. Например, однажды я хотела поделиться своим наблюдением с сестрой о таблетках, которые в очередной раз увидела на рабочем столе матери, но не могла. Тога рядом грела уши, а не хотелось, чтобы такое знал кто угодно, кроме нас самих. Но если бы я сказала, что перестала ее опасаться, то соврала бы. Пустой взгляд с блаженной клыкастой улыбкой смотрелись угнетающе для меня. И все чаще я ловила на себе взгляды, полные презрения, и все чаще я размышляла, как бы отогнать ее от нас раз и навсегда. Только до непосредственно действий это так и не дошло. В один весенний день, практически летний, в школе состоялся медосмотр. Будучи бетой, я прошла его быстрее, чем Юки, и от скуки прошла в уборную, чтобы лицо умыть. От таких взаимодействий с врачами я распереживалась, и теперь кружилась голова — поэтому пошла я все же не лишь от безделья. Успела только подойти к зеркалу и заметить ножницы, лежащие возле раковины, как дверь кабинки раскрылась, и оттуда вышла собственной персоной моя дорогая сестра, которая должна была еще проходить обследования. Я так изумилась, смотря через зеркало на родное лицо, что забыла о том, почему изначально здесь оказалась. — Юки? Все хорошо? — естественно, поинтересовалась я, повернувшись к ней. Конечно, та могла бы отпроситься выйти, но ближайшей уборной от медкабинета была явно не кабинка третьего этажа. В голове промелькнули различные мысли, и ни одна из них не оказалась логичной. Хотя нет, была: Юки могла сильно занервничать и прогулялась до третьего этажа, но, насколько я видела недавно, та совсем не ощущала тревогу по поводу осмотра. — Нет… — сначала тихо сказала она, поднимая свои стеклянные глаза на меня. В них не читалось ничего того, что я ранее рассматривала в любимой сестре, и это подняло во мне безмолвную панику и ужас, сковывающей мои движения. Я замерла с улыбкой на лице, глядя тупым взглядом на нее. — Ты меня бесишь. Хватит за мной ходить. Мне неинтересно, какой роман ты вчера прочитала, мне мерзко смотреть в твои водянистые глаза на моем лице, — ровным тоном проговаривала Юки, смотря будто сквозь меня. Я не могла сдвинуться с места, выдавить из себя какие-то звуки, потому что беспричинный страх накрыл меня с головой. — Если ты не отстанешь от меня — я убью тебя. Я не видела в ней свою сестру. Мне было не обидно от ее слов, а до отчаяния жутко, словно явно было что-то не так, какая-то деталь, которая никак не шла подле сестры, но эта деталь была иррациональной, и я не могла схватиться за причину, почему оболочка сестры передо мной — это действительно не Юки. Не то, что чувства, душа, а мозг кричал мне: «Беги!», и было сложно подавить в себе истерику. Но… одновременно что-то мне шептало: «Если покажешь свои сомнения — умрешь». Зверский ли инстинкт или здравый смысл — я понять не смогла, но, еле взяв себя в руки, обидчиво протянула: — Что? Ну и не надо! Это было слишком наигранно. Опускать руки я была не намерена, а только на ватных ногах, со слезами на глазах, с фальшивой обидой зашла в кабинку и поспешила ее закрыть дрожащими пальцами и тут же отошла от двери, прижавшись к противоположной стенке. Послышались шаги. «Юки» подошла к раковине. Ножницы. Она взяла ножницы. Я задержала дыхание, пытаясь отмести навязчивые мысли, сосредоточившись на молитве. Негромкий стук туфелек, приближающимся к моей кабинке, прерывается напротив моей двери. Я видела тень от самозванки, и в этой тьме четко вырисовывался силуэт ножниц в ее руках. У меня в голове возник вопрос, зачем ей они, и тут же этот вопрос перекрывался параноическими предположениями, которые я пыталась опровергнуть. Зачем Юки причинять мне вред? Да и если бы она хотела — использовала бы свою причуду… Это не Юки? Я в той жизни слышала часто слухи о дьяволе, что принимало облик близкого человека, и не раз слушала историю, как тот жестоко расправлялся с людьми. Но если это дьявол — зачем ему ножницы? «Господи, спаси меня», — одними губами прошептала я, зажмурив глаза. «Сестра» не предпринимала никаких действий, не издавала ни звука. Собственное сердце билось в лихорадке, отдавая в уши, перекрывая дыхание. На меня это давило непомерным грузом, мои нервы были на пределе — я готова была выскочить из кабинки, ударив «Юки» дверью, и выбежать отсюда, только бы не чувствовать всем телом, как меня фальшивая сестра дожидается. И я уже потянулась к ручке двери, как в уборную кто-то зашел. — Вот же тоска! — прозвучал звонкий детский голос. — Не люблю медосмотры всякие. — Особенно когда ты омега, — незнакомая мне девочка пожаловалась своей подруге. Послышался звук затихающих шагов, пока не хлопнула дверь. Не теряя ни секунды, я с трясущимися коленками вышла из кабинки и взглянула на девочек, радостно щебечущих у зеркала. А я впервые пожалела, что не взяла в очередной раз с собой мобильный телефон. Кажется, они именно для таких случаев и нужны…

***

Естественно, о таком я рассказала Юки, как только дождалась ее у медкабинета. Она нахмурилась, сообщив, что ей пришлось два раза сдавать кровь. Оказалось, что куда-то ее кровь делась, но разбираться с этим не хотели из-за количества детей в очереди, и без заморочек повторно взяли у нее кровь, сказав, что та солгала. Это являлось крупной подсказкой для меня — кому еще нужна ее кровь? На ум сразу приходила юродивая Тога, что сходила с ума по крови. Ничего утверждать было нельзя, но сестра уже сгорала от зла на нее и обвиняла во всех грехах, хотя оставался открытым вопрос, каким образом та приняла идентичный облик Юки с голосом. Который был решен, как только мы обратились к учителю. Я даже нашла тех девочек, что зашли в уборную тогда, и они подтвердили, что видели мою сестру там в то время, когда она проходила медосмотр. Загадка недолго оставалась загадкой — спустя несколько дней мне стало известно, что и Тогу, и ее маму вызвали к директору, а чуть позже она перешла в другую школу. У этой юродивой оказалась очень дьявольская причуда. Но наконец мы могли спокойно выдохнуть: угроза миновала. Наша жизнь вошла в колею. Если бы я поклялась, что совсем не заметила, как прошло время — поверили бы вы мне? Ведь именно так и проходили часы, месяца, дни для меня. И ничего нового не случалось, как раньше — ни тебе перерождения, ни приезда жесткого Тодороки, ни нападений злодеев (и слава Богу), ни юродивых, ни каких-либо интриг, ни переживаний о нехватке урожая (как в прошлой жизни) — ничего! Была ли я этим обстоятельством недовольна? Нет! Я наслаждалась умиротворением, постепенно ухватывая новые знания, и постепенно приходила к ответу, кто же я в этом в мире. Дело в том, что у моей сестры был выдающийся талант в собственной причуде. По сравнению с моими снежинками — уж тем более! А еще она имела гибкий ум, смекалку и храбрость. Она ни разу мне не говорила, но я знала: та лелеяла о геройстве. Ни Энджи, ни мать не были согласны на такую профессию. Энджи, потому что невеста сына должна была сидеть дома. Мать, потому что это было опасно. Уж кто, как не Снежная Королева, знает о том, каково быть героем? Положа руку на сердце, могу признаться: я, как догадалась о ее мечте, тайно злилась и думала, как привить в ней отвращение к геройству. Слабая женщина, так еще и герой?! Но постепенно мой гнев сменился на милость. Это был… довольно сложный процесс принятия. Я много читала о героинях, о том, что делают герои, а еще как никто другой знала статистику смерти. Это и послужило изначальной причиной моей злости. Но чем больше я читала, смотрела новости, наблюдала за тем, как в Юки расцветает настоящий героизм, такой, как у авантюристок в Эльмире, тем больше понимала: это ее судьба. Если Бог пробудил в ней одаренность, так почему она должна была ею не пользоваться, угасая в принудительном браке? Мой эгоизм никогда не приводил к добру. Мое резкое отрицание мечты сестры не являлось чем-то лучше моего отрицания ее нежелания брака. Ведь мне всего лишь надо было поддерживать ее во всех начинаниях в здравых границах, разве это было настолько сложным? Внутренний конфликт длился… не без прикрас больше двух лет. При этом я ни слова грязного, ни указа грубого не произнесла, сдерживаясь в своих намерениях. Каково же было блаженно принятие мечты сестры — словами не передать! А она продолжала тихо трудиться на свою мечту, не подозревая о том, что у нее появилась поддержка. Я верю, что моя сестра станет прекрасной героиней, спасшей не одну дюжину людей. И я надеюсь, что мое предназначение заключается в том, чтобы быть рядом. И так уж случилось по иронии судьбы, что ранее брак, который я всеми силами пыталась поддержать и укрепить, мешался теперь не только сестре, но и мне — крайне консервативной мадам, не видевшей счастье женщины без крепкой и мужской руки. Сначала я пыталась размыслить о том, чтобы переубедить матушку с Энджи, но если первую я к нашему шестнадцатилетию смогла бы убедить, то второго — боюсь, что нет. Слишком рискованно было разворачивать подобное, и я отмахнулась от этой идеи. Разрушить брак — да, почему бы и нет? Я желала покончить с браком моей сестры. И не знала, что надо быть осторожнее со своими желаниями. Таблетки. Эти таблетки, что вечно находились на столе матери. В синей упаковке с заклеенным скотчем названием. Я хоть и беспокоилась, для чего они нужны, но ответ ни у кого не выпытывала, наблюдая за хорошим внешним видом матери. Разве больные люди так выглядят? «Витамины, наверное», — предполагала я, в который раз натыкаясь взглядом на яркий синий оберток в кабинете. Однажды вечером Хару не зашла в мою комнату, чтобы отдать обещанный мне роман, который я еле выпросила. Нет, я не подозревала что-то неладное, наоборот, думала, что та забыла совсем про свое обещание и уже предвкушала свое наигранное ворчание, которое я любила демонстрировать своей няне. Но я никак не ожидала, выйдя в коридор, заметить явно паникующих слуг, проходящих мимо моей комнаты. «До ближайшей больницы… пока приедут… не поздно ли… в глуши живем…» — доносились до меня отрывки их разговора, пока те не повернули за угол. В комнате сестры никого не оказалось. В кабинете матери — тоже. В постели Хару… На втором этаже никого не было. Спускаясь вниз, я старалась унять дрожь в пальцах, охватывающих перила. У меня было тысяча вопросов, которые до сих пор не находили ответа, а негромкий гул голосов из гостиной только нитями спутывал мои мысли. Дальнейшие события для меня покрылись густым туманом. Лежащая на диване мать, ее несвязная речь, Хару, сжимающая ее руку, взволнованное лицо Юки отрывками проносились перед глазами. Я упорно пыталась вслушаться в голоса, понять, что мне говорят, вот только все смешивалось в один шум, который никак нельзя было разобрать. Я даже не сразу осознала, что упала в обморок.

***

— Сецу-тян, может, это платье примеришь? Помутневшим взглядом посмотрев на отца, я кивнула, хотя совершенно не слышала, что он мне сейчас сказал. Тот добродушно оскалился, выхватив какое-то платье, ничем не отличавшееся от тех, что покоились у нас в квартире. Моем новом доме. Юки стояла рядом, в спокойствии рассматривая бирку джинс, а я думала, как же так все вышло. Не скучала по семье из Эльмиры? Будешь скучать по матери! И Хару! Держи отца, люби и не жалуйся. Мать, хвала небесам, жива, дышит, но частично парализована и потеряла память. Инсульт. Те таблетки — из-за ишемической болезни сердца. Из-за нее-то Снежная Королева и ушла с профессии героя. Я впервые видела, как Хару рыдает. Юки впервые растерянно и отчаянно смотрела на маму. Ну, а мама впервые видела нас. Не узнала. Впервые я сорвалась на мать. Не самое удачное первое впечатление. В прошлый раз получше вышло. Мы перешли на попечение отца. На удивление, он был бесконечно рад нам, пытался подбодрить и вел себя очень дружелюбно. Тот довольно быстро нашел трехкомнатную квартиру — до этого мы недельки две ютились с Юки в маленькой комнатке, но зато эти две недели мы засыпали рядом друг с другом, держась за руки. Это успокаивало меня и не давало думать о матери. — С ней все будет хорошо. Она же Снежная Королева, — говорила мне сестра перед сном, и я молча закрывала глаза. Она пыталась вытащить меня из отрешенного состояния, в котором я жила с того самого дня, она проявляла заботу и говорила те слова, которые никогда ранее не говорила. Слова, что постепенно меня выводили из отчаяния, что грели мою жалкую душу. Ведь ничего такого не случилось. Никто не умер. Но я откликнулась на это так убого, как не откликнулась бы умалишенная слабая трусиха. С той самой минуты моя жизнь изменилась. Особняк, мой родной особняк продали, с одноклассниками я так и не попрощалась, встречая новых в Мусутафу, а наше совместное проживание с отцом было совсем не временным явлением. Квартиру тот купил, а не снял, и уже собирался делать ремонт. Под нас. Под его дочерей. В дальнейшем спокойные завтраки в тихом темном особняке с матерью я вспоминала с теплотой в груди, как нечто ушедшее в прошлое. Как я и желала, брак был расторжен. Ценой чего?