Things I Can't

— Пожаааалуйста, сходи сегодня куда-нибудь со мной? После того, как Луи рассказал Лиаму о несуществующем телефонном номере, он совершенно ясно дал понять, что никогда больше не будет общаться с другими людьми. И, к чести Пейна, он ждал почти две недели после того инцидента, прежде чем попытаться заставить его снова начать социальную жизнь. Но в данный момент он был в перерыве между отношениями с девушками, а его коллеги были придурками, и это оставляло Луи его единственным источником развлечений. — Я занят, — в сотый раз напомнил ему Томлинсон. — Ты не был на работе — ни на одной из своих работ — всю неделю. Ты не можешь быть занят. Луи сжал пальцами переносицу, пытаясь снять нарастающее напряжение. — Я взял отпуск на целую неделю, чтобы успеть подготовиться к экзаменам, а не ходить в клубы. — Я почти уверен, что учиться слишком долго не очень хорошо для твоего организма. Ты не сможешь спасти жизни, если в процессе угробишь себя. Это было отчасти правдой — зубрежка имела временный эффект, но с ней ничего не откладывалось в долгосрочную память — однако он не собирался уступать Лиаму. — Я так понимаю, ты лучше знаешь, что для меня лучше? На лице Пейна появилась дьявольская усмешка. — Тебе нужно расслабиться. Или… пусть кто-нибудь другой тебя расслабит. Луи усмехнулся. — В жизни есть вещи поважнее секса, Ли. — Ты так думаешь только потому, что у тебя никогда не было хорошего секса. Луи скрестил руки на груди и посмотрел на него, но не стал отрицать. Он твердо верил, что хороший секс — это результат близости, а он никогда не был настолько хорош в том, чтоб подпускать к себе людей. — Мышцы человеческого тела сами себя не запомнят. — Ну, пожалуйста. Я куплю тебе все чипсы и соус, которые ты сможешь съесть. Это было заманчивым предложением — в конце концов, Луи был слегка падок на наличные деньги из-за его временного перерыва в работе. На этой неделе ему приходилось каждый день пропускать завтрак, и он забывал об обеде, весь день делая карточки. Поэтому он рассудил, что только голод — а не его укоренившаяся и навязчивая потребность в людях — убедил его освободиться от своих диаграмм и блокнотов. Луи не знал бар, перед которым остановился Лиам, но это не было сюрпризом — у бизнеса в этом районе города была тенденция на высокую текучесть кадров, и он не так часто выходил куда-то далеко, чтобы быть в курсе. — Что это за место? — спросил он, скептически оглядывая двери — они выглядели современно и модно, и, казалось, были единственным местом назначения каждого двадцатилетнего. — Пожалуйста, просто попробуй, — упрашивал его Пейн, услышав нотку нерешительности в вопросе своего лучшего друга. — У них хорошая музыка, дешевые напитки и, боже, молодые люди. Лиам с тоской посмотрел на группу девушек, ожидавших входа, которые были одеты в юбки, слишком короткие, чтобы чувствовать себя комфортно на всё ещё холодном мартовском воздухе, и Луи потянул его за рукав. — Эй! Пещерный человек! На самом деле тебе наплевать на мое социальное благополучие, тебе просто нужен был напарник. — Эти два понятия не исключают друг друга, — Лиам беззастенчиво опустил глаза, и Луи нахмурился. — Послушай, нет такого правила, которое говорит, что ты не можешь одновременно много работать и много развлекаться. Логика кричала обратное, но как бы там ни было… Луи уже здесь, а с ним был Лиам, который, очевидно, хотел остаться, так что: — Ладно. Но только из-за обещанных чипсов. Прошло всего пять минут, прежде чем они были разделены. Луи был поглощен извивающейся массой танцующих людей, и, хотя помещение было не таким уж большим, оно было переполнено, а он был, ну, меньше, чем он когда-либо признает, и не мог видеть поверх моря голов даже на цыпочках. Инстинктивно отодвигаясь от любого, кто пытался его раздавить, Луи оказался прижатым к краю сцены, где играла группа. Теперь, когда вся комната была хорошо видна, он снова попытался встать на цыпочки, чтобы посмотреть, не покажется ли среди толпы прическа Лиама. К несчастью, именно в этот момент зазвучала музыка, а вместе с ней и движения танцоров. Особенно чёткий удар бедром пришёлся Луи в бок и отправил его на сцену прямо в ноги певца. Они покатились кубарем, и слишком много лет, проведённых в большой семье в роли старшего брата, заставили его инстинктивно прижать голову этого взрослого мужчины к груди, чтобы она не врезалась во что-то, пока они, наконец, не остановились у основания барабанной установки. Луи отпустил его, как только убедился, что они остановились, и уже собирался извиниться перед человеком, который оказался расплющенным под ним, когда его глаза остановились на тех самых, о которых он пытался забыть в течение нескольких недель. — Ты действительно знаешь, как сбить парня с ног, — слегка поддразнил Гарри, вытаскивая медиатор, который каким-то образом застрял в волосах шатена. Это была не совсем та ситуация, в которой он представлял себе Луи сверху, но когда Томлинсон просто продолжил тупо смотреть на певца, тот спросил, на этот раз более серьёзно: — Ты в порядке? В голове у Луи как будто произошло короткое замыкание, и он переключался между чувствами вины, смущения, поражения, гнева, а также небольшого возбуждения так быстро, что его рот не мог сформулировать связный ответ. Поэтому вместо этого он сбежал. Он направился прямиком к бару, уворачиваясь от любопытных людей — одинаково очарованных зрелищем и раздраженных тем, что их прервали — прежде чем выхватить табурет из-под пары, которая явно собиралась сесть. Под их неодобрительные взгляды он пробормотал извинения и предложил им стул обратно. Луи пил нечасто, но бар находился на противоположной от сцены стороне клуба, и, чтобы оправдать свое дальнейшее пребывание там, он заказал выпивку. Он продолжал разглядывать толпу в поисках Лиама, потягивая дешёвое пиво, но его взгляд неизбежно возвращался к исполнителям. Ну, в частности, к одному из них. Гарри на сцене абсолютно отличался от того человека, которого Луи встретил в кофейне — один — дикий и дерзкий, одновременно сексуальный Бог и наглый хам; другой — тихий и задумчивый, мягкий и невероятно добрый. Они были абсолютными противоположностями, но почему-то оба казались настоящим Гарри. Часть мозга Луи, которая отвечала за логику, настаивала на том, что эти две личности не могут существовать в одном человеке. Что это был настоящий Гарри — одетый в разрисованные джинсы и рубашку, которая была расстегнута почти на все пуговицы, окруженный бесчисленными обожающими поклонниками — а Гарри, которого он встретил, был просто фантазией, которую романтизировал его мозг. Выглядело так, будто каждый раз, когда Луи случайно смотрел в ту сторону, Гарри, казалось, нарочно двусмысленно ласкал микрофон — возможно, это было для него, или, может, так Гарри всегда выступал. Он бы не удивился, судя по горящим глазам девушек, наблюдавших за ним. Его захлестнула волна узнавания, когда заиграла следующая песня — лучше отрепетированная, но не менее энергичная версия выступления, свидетелем которого он стал в закусочной, — и Луи практически почувствовал на себе взгляд Гарри. Он хотел уйти, но Лиам, скорее всего, просто затащил бы его обратно. Кроме того, он не хотел, чтобы Стайлс решил, будто это из-за него, потому что это не так, и Луи мог делать всё, что ему заблагорассудится, независимо от желаний легкомысленных, самовлюбленных музыкантов. Так что он выпил еще один бокал и постарался не обращать внимания на отвратительно заразительный ритм, сверлящий его мозг. В конце концов, он всё-таки сел, это позволило ему остаться неподвижным достаточно долго, чтобы Лиам нашёл его и выполнил своё обещание покормить его — что было жизненно необходимым, так как он выпил больше алкоголя за один присест, чем за несколько месяцев, и чувствовал себя больше, чем немного пьяным. Когда своё выступление начала следующая группа, Луи увидел в этом свой шанс сбежать. Выполнив свои обязанности собутыльника — так как Лиаму удалось найти временное пристанище для своего языка в глотке какой-то девушки — и достаточно доказав Гарри и себе, что тот определенно не был горячим и надоедливым ни на одной из их встреч, он расплатился и направился к дверям. Думая, что ему, наконец, удалось сбежать, Томлинсон был нехарактерно взволнован, когда знакомое тело встало и преградило ему путь — с фанатками на хвосте. — Луи, — сказал Гарри вместо приветствия. — Удивительно, что ты вообще меня помнишь, — съязвил Луи, притворяясь, что даже то, как его имя слетело с языка Гарри, не было похоже на музыку. — Ты чуть не сломал ему ноги! — сказала девушка слева от него, наполовину с юмором, наполовину с ужасом. Но Гарри знал, что имелось ввиду. И, искренне смутившись, он наклонился к уху Луи и прошептал: — Это ты мне так и не позвонил. Луи намеревался просто отмахнуться от него, но он не мог мыслить ясно, когда Гарри находился в его личном пространстве и пах так чертовски восхитительно, что просто выпалил: — Вообще-то это ты дал мне неверный номер. Стайлс отстранился и встретил взгляд Луи с ухмылкой. Значит он пытался ему позвонить. — Возможно, ты не смог разобрать мой почерк, — он выжидательно протянул руку, на что шатен вопросительно выгнул бровь. — Если я сам запишу его тебе в телефон, больше не будет недопониманий, — объяснил он. У Томлинсона снова закружилась голова, пока внутри снова появлялись сбивающие с толку эмоциональные американские горки, и теперь все люди вокруг пялились на них — некоторые с завистью, а некоторые с предвкушением, как будто они смотрели романтическую комедию или что-то в этом роде — у Луи не было времени на это. — Приятного вечера, Гарри, — коротко сказал он, обходя всю свиту и направляясь к своему первоначальному месту назначения. — Если ему не нужен твой номер, можешь дать его мне! — крикнула одна из великолепных девушек, но Луи проигнорировал скрутившее его нутро желание обернуться и смерить того, кто это был, убивающим взглядом. Луи выбрался на улицу и глубоко вдохнул прохладный ночной воздух. Три глубоких вдоха спустя он почувствовал волну жара, когда кто-то подошел и встал рядом с ним, но ему не нужно было открывать глаза, чтобы понять, кто это был. — Я… я сделал что-то не так? Или что-то неуместное? — спросил Стайлс, едва удерживаясь от того, чтобы положить руку ему на плечо, боясь еще больше расстроить его. — Мне жаль, если это было… если я был слишком груб. Он снова стал тихим, задумчивым Гарри из закусочной, и, честно говоря, у Луи просто разболелась голова, он вздохнул. — Дело не в тебе. Гарри ждал, не последует ли еще какое-нибудь объяснение, но нет. — Серьезно? Ты сейчас серьезно будешь говорить «дело не в тебе, дело во мне»? Луи невольно рассмеялся и посмотрел в широко раскрытые глаза Гарри. — Это правда. Моя жизнь… сложная штука. Всё сложно, хаотично и безумно, и я все время занят, так что хорошо, что я не дозвонился, потому что у меня всё равно нет времени что-то делать. — Ты что-то делаешь сегодня вечером, — возразил Стайлс. — Только потому, что меня сюда притащили. — Ну, ты уже вышел из дома, — продолжил рассуждать Гарри. — Мы можем сделать что-нибудь прямо сейчас. — В том-то и дело, что сейчас я должен заниматься чем-то другим, — Гарри мило надул губы, и на этот раз Луи действительно пожалел, что был так занят. — Видишь? Ничего бы не вышло. Но Гарри так просто не собирался сдаваться. — Я не привередлив. Я могу просто присоединиться к тому, что ты собирался сделать. — Тебе будет скучно. — Очень в этом сомневаюсь, мне понравится даже просто смотреть на тебя и наслаждаться видом, — темнота почти не скрывала растущего румянца на щеках Луи. — Я могу тебя подвезти? Предложение было привлекательнее, чем поездка на автобусе или вызов такси, а также не требовало финансовых затрат. И это, сказал себе Луи, было единственной причиной, по которой он ответил: — Хорошо. Когда они добрались до университетской библиотеки, Луи снова настоял, чтобы Гарри не провожал его. Но Гарри просто достал потертый блокнот из футляра с гитарой и поклялся вести себя прилично. — В субботу вечером здесь всегда так многолюдно? — прошептал Стайлс, когда они пробирались по учебным зонам в недра библиотеки. — Промежуточные экзамены, — объяснил Луи, бросаясь к одному из немногих свободных диванов. Как и было обещано, Гарри в основном просто молчал. Он внимательно изучал корешки пыльных книг, время от времени снимая одну с полки и читая несколько строк. Это было благородно, как будто он отдавал дань уважения усилиям коллеги-творца, чьи работы он мог оценить, даже если не понимал их — в конце концов, они были в секции продвинутой нейробиологии. В конце концов, он сел на пол напротив шатена — в основном потому, что все учебники и бумаги, а также различные письменные принадлежности занимали место рядом с ним — и достал кожаный блокнот с лирикой. Глядя на Луи — мальчика с солнцем на лице и океаном в глазах — он чувствовал себя более вдохновленным, чем обычно, и начал дорабатывать нежную мелодию, которую ему не терпелось проиграть на синтезаторе в своей квартире. Луи попытался сосредоточиться, но он выбрал место у стены с окнами, что было отличным местом в теплую и солнечную погоду. Однако сейчас через щели дул прохладный ветер, и, из-за долгого неподвижного сидения, Луи одеревенел, замерз и, возможно, был немного раздражен. И только на одном человеке он мог выместить свое раздражение. — Я слышу, как ты напеваешь. — Тебе обязательно так дрыгать ногой? — Перестань пялиться на меня. — Зачем ты так громко пишешь? Луи был раздражен, он знал это, но Гарри, казалось, больше забавлялся, чем защищался. — Я тебе мешаю? — Да, — отрезал Томлинсон, уже четыре раза перечитывая одно и то же предложение о точках прикрепления четырехглавой мышцы. Вместо того, чтобы признать, что не получится сделать так, как хотел Луи, Гарри взял учебные пособия с дивана и скользнул на освободившееся место. — Ну, раз уж я всё равно тебе помешал… — он наклонился, легко проведя рукой по руке шатена так, как он отчаянно хотел сделать еще в баре. — Я не переставал думать о тебе с той ночи в закусочной. Даже его шепот прозвучал слишком громко в тишине библиотеки, и из глубины горла Луи вырвался звук, который мог быть вопросом: «о?» — А ты думал обо мне? Вместо страстного, обольстительного тона, который ожидал Луи, Гарри сказал это почти неуверенно. Что было нелепо, потому что он был талантлив, очарователен и чертовски сексуален, и если бы сейчас на его коленях не лежал огромный учебник, Гарри смог бы точно увидеть, как много мыслей он занимает в голове шатена. Но его возможности в будущем зависели от его академических знаний, а прямо сейчас он был опасно близок к тому, чтобы сказать своему мозгу пойти куда подальше, и именно поэтому это была чистая правда, когда он прошептал в ответ: — Я не могу. Гарри подавил стон и заставил себя выглядеть отстраненно и непринужденно, когда скользнул обратно на своё место на полу. — А с чем я конкурирую? — добродушно спросил он. — Что ты там так усердно изучаешь? — Анатомию. Искры, вспыхнувшие всего несколько мгновений назад, всё еще висели в воздухе между ними, и они оба разразились смехом. В течение ночи Гарри много раз предлагал свое тело в качестве личного анатомически точного учебного пособия, но Луи был совершенно уверен, что это будет скорее помехой для учебы, чем помощью. Он, однако, позволил Гарри сесть рядом с ним на диван — и для тепла, и для того, чтобы тот помог ему с вопросами на кропотливо сделанных карточках. Стайлс даже сочинил песню, чтобы помочь ему вспомнить все двести шесть костей человеческого тела; как он вообще придумал рифму для «фаланг», навсегда останется загадкой. В какой-то момент Гарри заснул, а когда проснулся, то услышал запах кофе и непрекращающиеся звуки царапанья маркеров. Господи, Луи вообще знает об отдыхе? — Доброе утро, — сказал шатен, чувствуя каждое движение тела Гарри рядом с собой. Стайлс зевнул и сел, вытянув руки над головой. Из-за этого движения у него задралась футболка, и он заметил, что взгляд Луи остановился на татуировках на его бедрах. — Я думал, ты не пьешь кофе, — сказал он, кивая на чашку, стоящую перед ними на столе. Луи сморщил нос и с усилием вернул свое внимание к записям. — Я и не пью, — он покачал стаканом, который в данный момент сжимал в руке, чтобы этикетка от чайного пакетика плавно покачалась, внутренне радуясь, что Гарри запомнил этот факт о нем. — Но ты же пьёшь. — Ты принёс мне кофе? Луи небрежно пожал плечами. — Ты написал мне песню, — которая, как ни досадно, никак не выходила у него из головы, несмотря на то, что он перешел к запоминанию основных вен и артерий. Гарри потягивал свой чудесный, животворящий кофе и думал о том, как часто добрые поступки Луи оставались незамеченными людьми в его жизни. Он отказывался быть одним из этих людей. — Хорошо, тогда снова моя очередь. — Что ты… — Завтрак. Луи посмотрел на него. Зачем Гарри это делает? Он почти отправил его в больницу, потом попытался отшить, потом игнорировал его всю ночь, и теперь… — Ты хочешь… позавтракать вместе? — Ты, кажется, удивлен. Да уж. — Гарри… — Я знаю, у тебя промежуточные экзамены, — перебил Гарри, чувствуя, что Луи снова собирается отказаться, — но только скажи мне одну вещь — ты бы сделал это, если бы мог? Шатен вздохнул. — Но я не могу, моя жизнь сейчас… слишком загружена. Гарри подцепил край картонного держателя на стаканчике — это был не совсем ответ. — Жизнь состоит из моментов. — Это одна из твоих песен или что? — Луи пожалел о своем сарказме, когда Гарри в миг задумался. — Нет, — по крайней мере, пока, — просто правда, — он накрыл своей большой рукой маленькую изящную ладошку Луи, чтобы зафиксировать ее. — Просто… я потратил столько лет, пытаясь быть тем, кем я думал, что должен быть, а не тем, кем я на самом деле хотел быть. И моя жизнь не идеальна — я, конечно, еще не все понял, — но сейчас я счастливее, чем когда-либо. Томлинсон отдернул ладонь и скрестил руки на груди, словно защищаясь. — Ты хочешь сказать, что я несчастен? Что всё это, — он указал на груды бумаг и письменных принадлежностей, окружавших их, — просто отвлечение от моей настоящей страсти? — Нет, я… — Потому что это моя страсть, Гарри. Это то, что я хочу делать в своей жизни. В глазах Луи была печаль, скрытая за жаром гнева, и Гарри был уверен, что в этой истории есть нечто большее — он спросит в другой раз. — Хорошо. Но это не должно быть единственной вещью. Но для Луи это было единственной вещью. Единственное, что поддерживало его в здравом уме, когда он пытался держать все мамины лекарства и процедуры в порядке. Единственное, что позволяло ему создать достаточную эмоциональную дистанцию, чтобы продолжать заботиться о ней, пока она увядала на его глазах. И теперь, когда она ушла, это было единственным, что все еще давало ему надежду и цель. Потому что единственная хорошая вещь, которая могла бы выйти из этого, — это то, что, возможно, Луи мог бы — если бы он был достаточно умен, достаточно предан, достаточно усердно работал — быть причиной того, что чья-то другая семья никогда не пройдет через то же самое. — Пожалуйста, просто… оставь меня с моими карточками и диаграммами. Гарри правда встал, и Луи проигнорировал укол грусти в груди — он не имел права чувствовать себя обиженным или отвергнутым; он буквально только что сам об этом попросил. — Как пожелаешь, — он наклонился, загораживая Томлинсону свет, пока тот не поднял голову. Лицо Луи всегда представляло собой смесь эмоций — глаза широко раскрыты от любопытства, ноздри раздуты от гнева, губы опущены в недовольстве. Он был похож на Мистера Картофельную Голову из «Истории Игрушек», каждая черта лица выражала уникальную эмоцию, независимую от других, и это заставило Гарри улыбнуться. — То, как ты решишь провести свои моменты, в конечном итоге будет тем, как ты решишь провести свою жизнь. И для протокола, я думаю, что в тебе есть нечто большее, чем карточки и диаграммы. Луи попытался запомнить высокую худощавую фигуру Гарри, когда тот уходил от него, представляя, какой была бы его жизнь, если бы он был спонтанным, беззаботным человеком, который вскочил бы с дивана, развернул Гарри и поцеловал его. Но он был не таким. Томлинсон был методичным, рациональным и, возможно, немного одержимым, а кто-то вроде Гарри заслуживал того, чтобы быть с кем-то, живущим обычной жизнью. Хоть он и просидел в одиночестве в этой библиотеке сотни часов, сейчас она казалась более пустой, чем когда-либо. Когда солнце взошло и начало припекать, стало легче, но время от времени он всё ещё ощущал слабый запах одеколона Гарри и снова начинал хандрить. Поэтому, когда кто-то, спотыкаясь, переступил порог его убежища, Луи взволнованно вскинул голову. Но это был всего лишь смущённый курьер из ресторана напротив. — Вы, — он остановился, чтобы прочитать имя на квитанции, прикрепленной к сумке в его руках, — Луи? — Эм, да? — Наконец-то. Блять, тут же, типа, тысяча учебных зон. Вы же знаете, что мы обычно не доставляем в определенные помещения в общественных зданиях, верно? Луи чувствовал себя таким же озадаченным, как и этот парень. — Я ничего не заказывал. — Ну, как только мы открылись, кто-то пришел, заказал всё меню завтрака и сказал доставить всё это «мальчику по имени Луи с прекрасными голубыми глазами, спрятавшемуся в дальнем левом углу университетской библиотеки», — продекламировал он. Шатен выгнул брови — это было очень конкретно. — Прошу прощения за доставленные неудобства. — Эх, это не самое странное место, куда меня посылали. Наслаждайтесь, — сказал он, ставя пакеты с едой и возвращаясь обратно ко входу. Луи порылся в пакетах и нашел написанное от руки сообщение, прикрепленное к одному из контейнеров сверху. Этот почерк он сразу узнал и тут же начал улыбаться, как идиот. Я не верю, что наш момент уже закончился. -Г