Things I Can't

Их первый совместный визит к врачу был не очень волнующим. Они измерили у Луи рост и вес, взяли кровь и спросили, как он себя чувствует. Неделей раньше он бы ответил «как дерьмо», но похоже доктор знал об этом, и именно поэтому они записались на приём, когда токсикоз в первом триместре более-менее утих. Поэтому, когда его спросили в этот раз, он мог честно сказать: — Лучше. — Ну что ж, Луи, всё выглядит великолепно, — весело сказала медсестра. — Я видела твою маму здесь больше, чем пару раз. Я не могу поверить, что у ребенка Джо будет свой ребенок, — она, кажется, не заметила неловкости шатена; у него не хватило духу рассказать ей об усыновлении, но он начал думать, что, может быть, им стоит начать искать новую клинику, где люди не так хорошо знают его семью. — Значит, если ничего не изменится, мы увидимся примерно через месяц. — Тогда вы сделаете УЗИ? — спросил Гарри с напускной небрежностью. Он правда не знал, чего ожидать на приеме у акушера-гинеколога, и был немного разочарован, что они ничего не увидели. — Возможно. Всё зависит от времени. К тому времени пройдёт уже половина срока, так что мы, наверное, смогли бы узнать пол, если вы захотите. — Я думаю, это было бы неплохо, — ответил Гарри за себя, прежде чем обратиться к Луи. — Если… я имею в виду, если ты захочешь, конечно. Луи вовсе не хотелось снова впадать в эмоциональное возбуждение, но он знал, что рано или поздно им придется это сделать. Боже, к тому времени его беременность уже наполовину закончится — все происходило так быстро… но почему-то и недостаточно быстро. — Эм, да, наверное. — Отлично. Ну, с праздниками вас, увидимся в следующем году! — сказала она, подмигнув. Томлинсон закатил глаза на шутку, которую он уже слышал дюжину раз с начала декабря, но Гарри рассмеялся, и это прозвучало действительно искренне. — У тебя самое плохое чувство юмора, — пожурил его Луи. — Ты заставляешь меня все время смеяться, так кого же ты на самом деле здесь оскорбляешь? — спросил Гарри, по-детски взъерошив шатену волосы. Луи уклонился и нахмурился. — Ты же знаешь, что тебе не обязательно приходить на каждый осмотр. Большинство из них будут такими же скучными, как этот. — Тебе было скучно только потому, что ты абстрагировался от неё, когда она начала говорить тебе то же самое, что и я всегда — тебе нужно лучше заботиться о себе. Больше спать, больше есть… Луи прервал его преувеличенным зевком. — Послушай, я не курю, не пью и не заказываю еду из закусочных каждый вечер. Я думаю, что у меня всё в порядке. — Ладно. Но если мы вернемся через несколько недель и увидим, что у малыша выросли две головы, это всё твоя вина, — Гарри заметил, что Луи заметно напрягся, и вновь подумал о благоразумии пролить свет на то, что может пойти не так. Он схватил Томлинсона за руку и сжал её, наклонившись так, чтобы их глаза были на одном уровне. — Эй, прости меня. Ты всё делаешь правильно, и я так горжусь тобой. Луи потребовалась минута, чтобы понять, что Гарри думает, что он расстроен его поддразниванием. Хотя ему не особенно нравилось, когда его поправлял кто-то, у кого было гораздо меньше опыта во всём этом процессе, в основном Луи просто опасался снова столкнуться лицом к лицу с ребенком, от которого он намеревался отказаться. Но до этого оставалось еще несколько недель. Ни у одного из них не было достаточно времени, чтобы обдумать своё решение, и к тому времени он уже смог бы разобраться в своих обостренных эмоциях и понять, что это — ещё одно временное затруднение, которое нужно преодолеть, чтобы достичь своих целей. Это укрепит характер… или что-то в этом роде. — Я знаю, милый, — заверил его шатен, устраиваясь в изгибе шеи Гарри. — И если у этого ребенка две головы, то только потому, что одна из них не сможет поместиться в ту гигантскую голову, которую он унаследовал от тебя после многих ночей, когда слишком много девушек бросали в тебя на сцену свои трусики.

***

Ладно, может быть, Луи провёл следующие пару недель, игнорируя эту ситуацию, а не обдумывая ее. Он всё ещё очень уставал, и его обоняние всё ещё было отвратительно обострённым, но по большей части было довольно легко притвориться, что все нормально. Ну, во всяком случае, для него. Гарри, похоже, решил компенсировать свою роль стороннего наблюдателя чрезмерным вниманием к его животу. Каждый раз, когда он видел его, Гарри спрашивал, как чувствует себя ребёнок, или вытаскивал метр, чтобы посмотреть, вырос ли его живот, или рассказывал маленькие крупицы информации, которую он почерпнул из книг и интернета. Наконец, Луи огрызнулся и заорал на него, что не хочет знать, какого размера сейчас плод в его утробе. Он ненавидел то щенячье выражение, которое приняло лицо Гарри, но после этого он перестал поднимать эту тему. Дело было не в том, что Томлинсон отрицал это, просто у него были другие причины для беспокойства. Например, организовать все свои занятия в весеннем семестре в течение первых трех дней недели, чтобы у него было немного больше времени для работы. Или подготовка и проведение его личного интервью с доктором Блейком после того, как его выбрали в качестве одного из финалистов для стажировки. Или организованное планирование своего дня рождения, Рождества и Нового года, потому что он чувствовал себя виноватым, празднуя что-либо с тех пор, как умерла его мама, и это давало ему легкое оправдание. Когда Гарри, наконец, удалось поймать его на работе в первую неделю января, он был очень зол из-за того, что запоздало обнаружил, что пропустил день рождения Луи. В качестве наказания и подарка, Гарри таскался за ним повсюду со своей гитарой около недели, буквально распевая ему дифирамбы, как странствующий бард средневековому рыцарю. Во время одного из таких индивидуальных концертов, в начале января, Луи умолял Гарри отдохнуть при назойливых посетителях во время обеденного ажиотажа в закусочной — хотя бы ради чаевых. Он уступил только потому, что ему было неловко садиться за столик, ничего не заказав, но Луи всё равно слышал, как Стайлс пел Мэри серенаду на кухне. Томлинсон думал, что вечер пройдёт немного спокойнее, если ему не придется объяснять странности романтического музыканта, но, очевидно, ему суждено было в той или иной форме подвергнуться преследованиям. Один из его столиков, очевидно, провёл некоторое время в баре напротив, прежде чем войти, и хотя Луи изобразил свою самую радушную улыбку, они продолжали отпускать грубые замечания, которые чередовались с непристойными и жестокими. Шатен не был уверен, какова их конечная цель — хотят ли они, чтобы он трахнул их или ударил? Определённо последнее, решил он, когда один из них кивнул в сторону его широкой талии и предположил, что он много ест. На самом деле ничего особенного в этом не было. А может, и не должно было быть. За годы работы с клиентами Луи приходилось сталкиваться с гораздо худшими ситуациями, и он был привыкшим к людям, испытывающим потребность комментировать его фигуру, но по какой-то причине именно это оскорбление задело его за живое. При обычных обстоятельствах Луи мог бы отмахнуться, испытывая гнев и смущение. Но он уже несколько месяцев не мог полностью контролировать свои эмоции, и вместо того, чтобы разлить горячий кофе им на колени, как ему хотелось, он одарил их натянутой улыбкой и с высоко поднятой головой вернулся на кухню. Где он тут же разразился слезами. Что еще больше разозлило и смутило его, а также усилило неконтролируемые рыдания. Гарри, должно быть, обладал каким-то шестым чувством, когда речь шла о том, чтобы найти Луи в моменты уязвимости, потому что вскоре его обняли и спросили, что случилось, и чем он может помочь. — Это глупо, — надулся Томлинсон, хотя его губы всё ещё дрожали. — Расскажи мне. — Просто некоторые клиенты грубо себя ведут, — он кивнул в знак извинения бедному шеф-повару, чьё пространство он занял, и тот не знал, что с ним делать. — Такое случается сплошь и рядом. — Но это не значит, что это глупо. Луи шмыгнул носом — он действительно не хотел повторять это вслух. — Ну пожалуйста! Я обещаю, что не буду исполнять песню об этом. Он старался избегать зрительного контакта, но всё равно чувствовал на себе пристальный взгляд Гарри. — Они сказали, что я толстый, — наконец пробормотал он. Ну, они подразумевали это, но… семантика. — Ты… — И они правы, — захныкал Луи. — Чёрт возьми, ни одна пуговица на моих брюках больше не застегивается, и даже самые большие футболки начинают оттягиваться снизу, — Луи нахмурился, глядя на себя сверху вниз, и провёл рукой по растущему изгибу живота. По крайней мере, была зима, и большую часть времени он мог прятать его под мешковатыми джемперами. Гарри собирался еще раз повторить, что его тело меняется только потому, что оно делает что-то невероятное, но он знал это, и в данный момент напоминание об этом, вероятно, не слишком успокоит его. — Хочешь, я пойду и выбью из них всё дерьмо? — вместо этого предложил Гарри. — Их там трое. — Я могу воспользоваться своей гитарой? Обычно она любовница, а не боец, но в данном случае мы можем сделать исключение. Томлинсон теснее прижался к Гарри, вытирая влагу с щек о футболку, обдумывая этот вариант. — Я думаю, что если ты пошевелишься, то я просто превращусь в рыдающую лужу, что очень затруднит доставку луковых колец для третьего столика, которые вот-вот нужно доставать из фритюрницы. Стайлс усмехнулся, возможно, немного самодовольно из-за того, что был опорой для него. — Знаешь, я правда думаю, что это хорошо, что твоя одежда больше не подходит. Ты красивый и сексуальный, и теперь, я думаю, смогу всё время видеть тебя голым. Луи усмехнулся и легонько шлепнул его по груди — хотя от этой мысли его щеки загорелись, но тот факт, что Гарри намекал на то, что он всё ещё находит его привлекательным в этом состоянии, заставлял его чувствовать себя немного лучше. — Только потому, что тебе чертовски удобно ходить всё время без одежды, не значит, что все остальные тоже так делают. Гарри пожал плечами — Луи, казалось, никогда не возражал против его склонности к наготе, так почему бы Гарри не почувствовать то же самое? — Ладно. Если ты настаиваешь на одежде, я могу взять тебя с собой в магазин за сексуальными штанами для беременных — теми, которые облегают все изгибы. Ну ладно, теперь Луи назвал всё это чушью. — Вряд ли ты найдешь их сексуальными, — кривая ухмылка Гарри говорила об обратном. — У них резинка посередине! — Ну, сама по себе никакая одежда не сексуальна, — они уже касались друг друга, но Гарри каким-то образом удалось подойти еще ближе. — И я совершенно уверен, что ты можешь сделать что угодно сексуальным. Шатен хотел было снова возразить, но потом вспомнил, как сексуально выглядит Гарри даже в своем клоунском наряде и блестящих костюмах, и… ладно, возможно, он прав.

***

— Хотите знать, кто у вас? — спросила медсестра, ведя Гарри и Луи обратно в смотровую комнату. Мозг шатена на секунду закоротило, и он едва не споткнулся о собственные ноги. Пара рук взметнулась вверх, чтобы поддержать его, и он посмотрел на Гарри с благодарной улыбкой. — Ээ, кто у нас? — повторил он, пытаясь осмыслить вопрос. — Да, вы хотите узнать пол? Мальчик или девочка, — добавила она, когда родители продолжали тупо смотреть на нее. Вот дерьмо. У них был целый месяц, чтобы подготовиться к этому, но так как Луи фактически запретил Гарри говорить о ребенке в течение последних нескольких недель, они не обсуждали, как пройдёт эта встреча. Луи знал, чего он хочет — что было бы проще — и поскольку Гарри посмотрел на него, в ожидании ответа, он с облегчением сказал: — Нет. — Ах, секрет. Хотите подождать. В наши дни я вижу такое достаточно редко. Все хотят знать всё прямо сейчас. Я виню во всем интернет. Медсестра продолжала что-то бормотать, а Луи прошептал Стайлсу: — Ничего, если мы этого не сделаем? Я имею в виду, я просто думаю, что так будет лучше. Не знать. — А что, ты и в родильной палате будешь держать глаза закрытыми? — он не хотел, чтобы этот вопрос содержал такую горечь, но неужели Томлинсон действительно думал, что утаивание этой крупицы информации уменьшит боль разлуки? — Я… нет. Я не знаю. Я не… не знаю. Луи избавили от необходимости давать связный ответ, когда их провели в комнату, чтобы начать серию тестов, сопровождавших этот приём. Когда они наконец добрались до того, что их доктор называл «веселой частью», Гарри превратился в сгусток фонтанирующей энергии. Его пальцы дико постукивали по бедру в такт тому, что, вероятно, превратилось бы в довольно эпическое классическое рок-соло на электрогитаре, нисколько не омрачённое меланхолией Луи. В последний раз, когда Томлинсон видел то, что росло у него внутри, это был просто невнятный маленький орешек. То, что сейчас было на экране, несомненно, было ребёнком. И чем дольше он смотрел, тем труднее ему было сглотнуть, поэтому, вместо этого, он решил сосредоточиться на лице Гарри. Это было почти невыносимо. Тот практически светился. Он даже сморщил нос от неподдельной радости и восторга. По крайней мере, так оно и было… пока он не взглянул на страдальческое выражение лица Луи, и тогда он превратил его в нечто более нейтральное и, возможно, немного грустное, а Луи ненавидел быть тем, кто лишает мир такой прекрасной вещи, как улыбка Гарри. Как только он увидел, что Томлинсон зажмурил свои измученные глаза, Гарри тут же пожалел о том, что раньше был с ним резок. Луи не должен был делать ничего из этого — рассказывать ему о ребенке, оставлять его, позволять ему быть частью беременности. Как всегда, он просто старался заботиться обо всех как можно лучше, и Гарри отчитал его за это. — Нам не нужно узнавать пол, — прошептал Стайлс, наклоняясь, чтобы поцелуем смахнуть слезу, которая, как Луи не заметил, скатилась по его щеке. — Спасибо, что поделился этим со мной. Луи честно не чувствовал себя достойным благодарности за что-либо, но взял предложенную Гарри руку и крепко сжал. — Я рад, что ты здесь. Они оба провели остаток встречи, пытаясь сохранить нейтралитет по отношению ко всему этому, каждый из них не хотел казаться слишком счастливым или слишком грустным ради другого. Оба, по крайней мере, могли испытать одинаковое облегчение, когда доктор пришёл с результатами всех анализов и объявил, что развитие ребенка и все обследования были в норме. — Может, нам купить мороженое? — спросил Гарри, когда они возвращались к машине. — Я чувствую, что это повод, который требует мороженого. О, или немного теста для печенья из того места в центре города. Или и того, и другого! Взять тесто для печенья, а сверху положить мороженое. — Ты же знаешь, что во время беременности не обязательно есть вдвое больше, верно? — возразил Луи, рывком открывая пассажирскую дверь. Как только он сел и достал свой сотовый телефон, то заметил, что за последние десять минут получил три голосовых сообщения. Гарри ждал, пока он их послушает, чтобы выехать с парковки. — Всё хорошо? Томлинсон вздохнул. — Не совсем. Эрни плохо, и его нужно забрать из детского сада. — Всё в порядке? — это звучало не так уж плохо. — Так или иначе, день уже наполовину закончился, — продолжал Луи, — так что было бы разумнее просто заехать за Дорис, но Дэн на работе, а Лотти взяла машину в школу, и мы должны были провести весь день вместе, чтобы купить мороженое и тесто для печенья, а теперь у нас нет ни того, ни другого. Голос Луи звучал так, словно он вот-вот расплачется, и Гарри протянул руку, чтобы переплести их пальцы. — Что я могу сделать? Шатен закрыл глаза и сделал несколько глубоких вдохов, пытаясь избавиться от разочарования из-за того, что его лишили редкого дня свободы. — Наверное, просто высади меня у моего дома. Чтобы я взял минивэн. — Хорошо, а что потом? — Потом я привезу близнецов домой и постараюсь заставить их поспать, чтобы у меня было время начать готовить ужин до того, как девочки вернутся со своими парнями, которых они пытаются выдать за «партнёров по учебе». Гарри ничего не услышал про себя. — А мне что делать? Луи пожал плечами. — Не знаю… хандрить? Драматично смотреть в залитое дождём окно? Всё, что ты, угрюмый хипстер, обычно делаешь, когда меня нет рядом. — Во-первых, я не хандрю, — ну, обычно нет. — А во-вторых, разве тебе не нужна моя помощь? Я не против помочь тебе, — у него не было планов на сегодня, и, по крайней мере, теперь он сможет провести день с Луи. Как бы сильно Томлинсон ни хотел принять его предложение, он также не хотел воспользоваться врождённой добротой Гарри. — Ты должен пойти и сделать что-нибудь весёлое. — У тебя дома весело, а мне все равно нужен маникюр, — Луи выглядел так, словно снова собирался протестовать, поэтому Гарри продолжил: — А как тебе такое? Я высажу тебя, чтобы ты мог забрать Эрни и Дорис, а сам пойду за мороженым и тестом для печенья. Я встречусь с тобой в доме, чтобы поиграть в судью, пока ты готовишь, а потом, когда они будут накормлены и лягут спать, мы сможем прижаться друг к другу на диване и наслаждаться нашими вкусняшками. В этом предложении не было ни капли сомнения, и Луи снова задумался, что же он такого сделал, чтобы заслужить расположение Гарри. — Не знаю, смогу ли я когда-нибудь отплатить тебе за всё, что ты для меня делаешь. Он говорил слишком серьёзно, и Гарри постарался разрядить обстановку. — Это за счет заведения, но мы принимаем чаевые в виде сексуальных услуг. Это была шутка, но, честно говоря… Луи был более, чем немного возбужден. Как будто всё время. Тут тесно, но он подозревал, что все ещё достаточно мал и гибок, чтобы перелезть через центральную консоль и оседлать бедра Гарри. Так он и сделал. — Что ты… — Не хотите получить свою награду прямо сейчас, мистер Стайлс? — спросил он, проводя руками по груди Гарри и игриво дергая его за пояс джинсов. — Что, здесь? Сейчас? — Ты такой милый, когда нервничаешь, — сказал шатен, медленно проводя руками по внутренней стороне бедер парня, заставляя его дико дёрнуться в ответ. — Знаешь, было бы проще, если бы ты откинулся на сидение. Глаза Гарри озорно сверкнули — ему начинали нравиться эти перепады настроения. — Мне нравятся сложные задачи. Он двинулся навстречу Луи в пламенном поцелуе, а тот уперся бёдрами в колени Гарри, и вскоре они оба захотели — нуждались — большего. И впервые Луи был по-настоящему благодарен за эти чертовы эластичные брюки для беременных.

***

Их момент страсти в машине был лишь первым из многих неожиданных и сумасшедших событий этой ночи. Пытаться справиться с одним больным, нуждающимся ребенком и с другим диким и энергичным было нелегко — Луи пришлось дважды заново начинать готовить ужин из-за того, что он слишком долго оставлял что-то на плите, помогая Гарри с ними. Тем не менее, они сбили у Эрни жар, купили немного фруктов и крекеров "у Дорис" и каким-то образом убедили их обоих остаться в своей комнате на час, даже если никто не заснёт. Потом все девочки вернулись домой из школы, и Гарри присматривал за ними, пока они занимались с «друзьями», следя за тем, чтобы их двери всегда оставались открытыми и время от времени заглядывал внутрь. В конце концов, Дэну пришлось работать допоздна, а это означало, что Луи отвечал за то, чтобы уложить всех спать. Он заставил Дейзи и Фиби всё убрать и вымыть посуду — за ужином они нагрубили ему, и он воспользовался этим как предлогом, чтобы снять с себя ещё одну порцию хлопот, — а потом они с Гарри принялись купать младших близнецов, пока Лотти и Физз развозили не-Томлинсонов по домам. Ночь была настолько простой, насколько это мог сделать Луи, но каким-то образом Гарри и Луи всё ещё оставались последними на финишной прямой. Даже свет у Лотти погас к тому времени, как они выскользнули из спальни близнецов и на цыпочках спустились по лестнице. Несколько минут они прислушивались к радио-няне, ожидая, не превратятся ли тихие дыхания и беспокойные шорохи в жалобный плач. Но как только Дорис и Эрни, наконец, успокоились, Гарри и Луи, наконец, смогли сесть. Ну, это было больше похоже на то, что они плюхнулись на диван от усталости, и Гарри притянул шатена к себе на колени. В течение нескольких спокойных мгновений было тихо, прежде чем рука Стайлса, естественно, двинулась к животу Луи, и он прошептал. Это признание было мягким, ранимым и умоляющим, и едва не разбило сердце Луи. — Мы могли бы это сделать, Лу. Ты и я. Вместе, — они доказали это сегодня вечером. Томлинсон вздохнул и попытался сделать вид, что уже тысячу раз не думал о том же самом. Но вопрос не в том, смогут ли они это сделать, а в том, должны ли они это сделать. — Закрой глаза, — приказал он. — Зачем? — Потому что я кое-что делаю. Просто… пожалуйста? Гарри подчинился. — Ладно, и что теперь? Если бы я знал, что ты извращенец, я бы принес наручники из своего шкафа. — Я не… погоди, что? — Луи на мгновение отвлекся, пытаясь понять, серьёзно ли Гарри говорит. — Просто помолчи минутку, ты всё испортишь. — Что испорчу? — Неважно. Это глупо, — вздохнул шатен, выкатываясь из объятий Гарри на соседнюю диванную подушку. Глаза Гарри распахнулись, и он надулся, потянувшись к руке шатена. — Эй, вернись. Мне очень жаль, я не… прости. Я… — он закрыл глаза, — видишь? Я ничего не вижу — как бы ни был очарователен Гарри, Луи не пошевелился. — и уж точно не представляю, как ты исполняешь стриптиз прямо передо мной, пока я остаюсь в мучительном неведении. — Фу, прекрати! — ухмылка Стайлса стала только шире, и Луи занял свою прежнюю позицию — по крайней мере, тогда его воображение о том, что Луи мог бы делать, было ограничено. — Я хочу, чтобы ты подумал о музыке. — Могу я просто закончить… — Пожалуйста, Хаз? — как только лицо Гарри расплылось в чуть менее непристойной ухмылке, он продолжил: — Хорошо, тогда представь, каково это — получить всё, что ты когда-либо хотел как музыкант. С каким лейблом ты хочешь подписать контракт, в каких странах ты хочешь гастролировать, какие стадионы хочешь продать. Если бы ты мог построить для себя идеальное будущее, в котором сбудутся все твои мечты, как рок-звезды, как бы это выглядело? Глаза Стайлса снова открылись, но на этот раз взгляд был покорным. — Я знаю, что ты имеешь в виду, и, возможно, еще год назад это сработало бы. Но сейчас всё по-другому. Почему моё идеальное будущее не может включать тебя и ребенка? Теперь настала очередь Луи впасть в меланхолию. До сих пор Гарри жил очаровательной жизнью — у него было мало обязанностей, и всё складывалось так, как ему хотелось. Но Луи приходилось работать и жертвовать всем, что было в его жизни, и он не был уверен, что Гарри действительно понимает, от чего им обоим придется отказаться, чтобы хотя бы попытаться сделать это. — А что происходит, когда ты неделями не спишь и у тебя нет ни времени, ни сил писать новые песни? Или когда продюсер должен прийти на один из твоих концертов и сделать крупное предложение, но ты должен всё отменить, потому что твой ребенок болен? А как насчет того, когда ты гастролируешь, и тебе приходится пропускать футбольные матчи и выпускные экзамены? Гарри не понравилось, что он имел в виду, и, возможно, он был просто немного уставшим и раздражённым, но он не мог не защищаться. — Я не должен выбирать между музыкой и семьей. — Ты не должен, но ты это делаешь, — Луи уже сделал этот выбор, но, очевидно, Гарри всё ещё цеплялся за фантазию о том, что может иметь всё только потому, что он этого хочет. — И мы не семья. У нас даже нет отношений. — У нас будет общий ребенок, — раздражённо заметил он, но Томлинсон уже качал головой. — Мы оба не понаслышке знаем, что если двое людей рожают вместе ребенка, это ещё не значит, что они автоматически становятся семьей, — оба их отсутствующих биологических отца были тому доказательством. — Мы могли бы стать семьей, если бы постарались, — если бы Луи постарался. — И ты готов на всё ради семьи. Луи недоверчиво отстранился. — В этом-то и проблема! Я бы отказался от всего, от всего ради них, и это именно то, о чём ты просишь. Ты просишь меня отказаться от всего. От всего, о чем мы оба всегда мечтали ради чего-то такого, чего ни один из нас даже не уверен, что хочет. Гарри знал, что Луи этого не хотел, но это не означало, что он чувствовал то же самое. — Я… — Послушай, я знаю, что сегодня было тяжело. Из-за приема, — Луи отодвинулся достаточно далеко, чтобы они полностью оказались на разных подушках. — Там было много эмоций, и со временем всё будет только сложнее. Так что, если… если это слишком тяжело для тебя, всё в порядке. Если тебе нужно побыть одному, я же сказал, что сам обо всем позабочусь. Гарри уставился на него, совершенно сбитый с толку. После всего этого времени, после бесчисленных заверений и каждой крупицы физической и эмоциональной поддержки, которую он мог собрать, Гарри, по-видимому, всё ещё был для него расходным материалом. — Чёрт возьми, Лу, я не хочу уходить! Я никогда не хотел уходить. Но я начинаю думать, что ты сам хочешь это сделать, — он встал и направился к двери, но затем обернулся, когда ему в голову пришла одна мысль. — Может быть, и так, потому что так будет более правдоподобно, когда ты будешь притворяться, что этот ребенок на самом деле ни на кого не влияет. Томлинсон никогда раньше не видел Гарри таким злым, и это должно было послужить достаточным предупреждением, чтобы он отступил. Но он обвинил Луи в том, что тот думает только о себе, и это было полной противоположностью тому, что он пытался сделать. Он хотел, чтобы у этого ребенка была самая лучшая жизнь. Он хотел, чтобы Гарри осуществил свои мечты. Он хотел вылечить рак, черт возьми! Как, как он мог быть эгоистом? — Прости, — сказал Луи, поднимаясь ему навстречу, — но если ты не найдешь способ взять на себя эту беременность, то она повлияет на меня гораздо сильнее, чем на кого-либо другого. Челюсть Гарри громко щёлкнула, и он заговорил сквозь стиснутые зубы: — Если ты не хочешь слушать ничего из того, что я должен сказать, зачем ты вообще хочешь, чтобы я был здесь? — затем его голос опасно понизился, — а ты вообще хочешь, чтобы я был здесь? Хоть утренняя тошнота не мучила его уже несколько недель, Луи почувствовал, как к горлу подкатила желчь. Он хотел сказать Гарри, как сильно нуждается в нём — сколько раз он давал ему силы и поддержку, чтобы просто пережить день, или заставлял его смеяться, когда всё, что он хотел делать, это плакать, или приносил ему покой, когда буквально всё в его жизни выходило из-под контроля. Мысль о том, что Гарри уйдет, делала ему физически больно, но если он останется, когда всё это причиняло ему боль, то Луи станет таким эгоистом, каким Гарри, очевидно, считал его. Поэтому, вместо этого, Томлинсон проглотил свои собственные чувства и сделал выбор, который, по его мнению, был бы лучшим для них обоих. И Гарри, вероятно, даже не поймёт этого. — Я думаю, тебе лучше уйти, Гарри. Шатен безмолвно тупо наблюдал, как он берёт пальто и ключи, быстро, но спокойно стирая все следы своего присутствия в доме, прежде чем исчезнуть в ночи. В последнее время эмоции Луи были настолько сильны, что он ожидал упасть безутешной массой на пол — вероятно, именно так он и поступил бы, если бы то, что он чувствовал, было просто грустью, страхом или подавленностью. Вместо этого он чувствовал… ничего. Не небытие безразличия, а небытие шока, когда сердце и разум отключаются в попытке спасти, прежде чем приливная волна горя может уничтожить все причины, по которым ты должен был говорить, есть или вставать с постели утром. Это было то же самое чувство, которое он испытал сразу после смерти своей мамы, и только тогда он понял, насколько Гарри влился в его жизнь. Ну, может быть, ощущение было то же самое, но ситуация была совершенно другой. Гарри ушёл, но он не должен был уходить навсегда. А это означало, что у Луи ещё есть шанс всё исправить… желательно до того, как на него обрушится приливная волна.