Things I Can't

Ладно, может быть, Луи провёл следующие несколько дней, заедая свои чувства. И, по-видимому, посетители закусочной были не единственными, кто заметил его растущий живот, потому что, хоть и старшие близнецы явно ничего не сказали об этом, они косо посмотрели на него, когда он шёл за вторым (и третьим) куском шоколадного торта. Он собрался просто позволить им думать всё, что им хочется о его теперешнем физиологическом состоянии, но потом он открыл морозилку и нашел наполовину съеденное мороженое и тесто для печенья с той ночи, когда ушёл Гарри. Он тут же разрыдался, и теперь, когда он был центром внимания, что бывало очень редко, истина выплеснулась наружу в одном гневном смущённом потоке. — Вы можете просто перестать пялиться, а? — он шмыгнул носом, как только десерт скрылся из виду в мусорном ведре. — Да, я эмоциональный, и да, я набираю вес, потому что я беременный, и я отдаю ребенка на усыновление, и примерно через четыре месяца всё вернётся на свои места, будто ничего не произошло, поэтому, если у кого-то есть своё мнение по этому поводу, они могут держать его при себе. Несмотря на робкое предостережение, прозвучавшее в конце исповеди, Луи всё же приготовился к различным реакциям. Он ждал, что они рассердятся на него за то, что он так долго держал это в секрете, или сделают несколько ехидных замечаний о маловероятности того, что кто-то будет заниматься с ним сексом, или, по крайней мере, зададут тысячу и один вопрос обо всей этой ситуации. Вместо этого они все застыли. Затем Лотти вышла вперёд и обняла его, а за ней быстро последовали Дэн и Физзи. Потом подошли Дейзи и Фиби, и даже Дорис с Эрни, хоть и не понимали, зачем. Это объятие заставило Луи провести тонкую грань между чувством утешения и удушья, и вскоре он отмахнулся от них, настаивая, чтобы они занимались своими делами, игнорируя его, как обычно. Шатен уткнулся носом в учебник, лежащий на диване, пытаясь абстрагироваться от возможных взаимодействий, но это его не беспокоило. На самом деле, остаток ночи прошёл в жуткой тишине. Никто не суетился по хозяйству, не делал домашних заданий и не готовился ко сну. Это было странно, и все, кто вёл себя так, будто заявление Луи было не такой уж большой проблемой, каким-то образом заставили его чувствовать себя намного более важным. Луи подождал, пока все остальные ушли наверх, и только тогда поднялся в свою комнату. Он должен был предвидеть, что кто-то будет его караулить, чтобы поговорить, но Дэн, сидящий на краю его кровати, заставил его сердце забиться сильнее. — Ты же не думал, что так легко отделаешься? — спросил он, выглядя почти так же взволнованно, как и сам шатен. Луи пожал плечами и откинулся на спинку стула, подсознательно скрывая тему разговора от посторонних глаз. — Не могу винить тебя за попытку. — Ты в порядке? Я имею в виду, ты обращался к врачу? Ты здоров? Луи закатил глаза, больше напоминая подростка, которого отчитывают за то, что он не ест овощи, чем за то, что он пытается скрыть от семьи беременность. — Да, да, все делаю правильно, соблюдаю все предписания. Дэн уже кивал, ожидая этого от чересчур ответственного старшего ребенка. Ну… в основном ответственного, как выяснилось. — Когда ты узнал? Луи один раз крутанулся на стуле, чтобы отвлечься, но его мгновенно затошнило, что, наверное, было способом Вселенной сказать ему, чтобы он признался. — Пару месяцев назад. — Луи… — Я знаю, — перебил его Томлинсон, еще больше прячась за спинку стула, — но скоро всё закончится, и всё вернется на круги своя. — Да, ты уже сказал, — и тогда он, очевидно, тоже не поверил. — Видишь, вот почему я не хотел говорить. Я уже знаю, чего хочу, и вовлечение в это других людей только всё усложняет. Дэн выглядел так, будто хотел сказать что-то ещё — возможно, намекнуть, что они не «другие люди», о которых Луи так беспокоится, — но передумал. — Я знаю, что сначала мы не ладили, ты и я. Ты не хотел, чтобы я был с твоей мамой, не думал, что кто-то может быть достаточно хорош для неё. Я имею в виду, я понимаю почему — ты был единственным мужчиной в жизни Джо так долго, и понятно, почему ты не хотел делить её. И ты тоже был для неё целым миром. — Но в конце концов я пришёл в себя, не так ли? — Да, в конце концов ты сжалился надо мной, увидев, как она заставила меня спросить тебя, могу ли я на ней жениться, прежде чем позволить мне встать на одно колено, — на его лице появилась улыбка — в ней не было и намека на печаль, и Луи удивился, как ему удалось скрыть ту, вспоминая её. — Но в тот день я задал тебе не только этот вопрос, — он сделал паузу, но Луи, казалось, не хотел продолжения. — Ты помнишь вопрос, который я задал тебе ещё до того, как попросил твою маму стать моей женой? Луи сидел, ссутулившись, так низко, что из-за спинки стула были видны только его глаза, а вылетевшие слова, были приглушены тканью. — Ты попросил меня быть твоим сыном. Дэн слегка наклонил голову и кивнул. — Теперь я знаю, что ты уже не мальчик, Луи, но ты всё ещё мой сын. Мы выбрали друг друга в тот день, и я никогда не перестану выбирать тебя, каждый день, до конца моей жизни. Шатен отчаянно старался не разрыдаться, и поэтому его лицо выглядело несколько кислее, чем следовало бы. — Не знаю, что именно это должно означать. Дэн встал и положил ладонь на сгорбленное плечо парня. — Это значит, что я люблю тебя и всегда буду рядом, что бы ты ни решил сделать. Луи был достаточно хорошо знаком с этими туманными фразами, чтобы понять, что это был не слишком настойчивый способ отчима сказать, что он поддержит его, даже если тот захочет оставить ребёнка. Но если уж на то пошло, он только что предоставил Луи лучшее доказательство для осуществления его первоначального плана. Имени Дэна не было в свидетельстве о рождении, но он был больше отцом Луи и его братьев и сестер, чем человек, который предоставил вторую половину ДНК для Луи — точно так же, как приёмные родители будут для его ребенка. — Спасибо, Дэн. Это… ты был действительно хорошим отцом. Лицо мужчины смягчилось, как будто он хотел сказать, что и ты будешь таким же, но он вышел из комнаты, не сказав ничего. Оставшись один, Луи глубоко вздохнул и переместился на кровать. У него голова болела из-за давления непролитых слез, и он с нетерпением ждал возможности впасть в одиночество. Но потом матрас рядом с ним прогнулся, и занавес из платиновых светлых волос закрыл ему вид на всё, кроме пристального взгляда Лотти. — Гарри знает? — спросила она, как всегда не стесняясь в выражениях. Шатен повернул голову и уткнулся лицом в подушку. — Иди спать и дай мне спокойно поваляться, — пробормотал он в наволочку. — Ну, это же должен быть он, верно? Он единственный парень, которого я видела в радиусе мили от тебя с тех пор, как ты расстался с тупицей Колином. — Эй, Колин был нормальным, — слабо запротестовал Луи. Колин был его последним бойфрендом и чем-то вроде эксперимента во время его каникул — такого он не повторит, но и не пожалеет. — Колин был человеческим эквивалентом сырого белого хлеба. Хоть Луи и не был уверен, что именно это означает, но почему-то аналогия не казалась слишком далёкой от истины. — Да, Гарри знает. — Вам следовало быть осторожнее, — сказала она, стараясь говорить как можно тише, Луи застонал. — Знаешь, если бы ситуация была обратной, ты бы, наверное, уже убил Эрика. Томлинсон резко выпрямился при одном упоминании о том, что Лотти и её нынешний бойфренд, возможно, занимаются сексом. — Лучше бы такого не было, иначе я уберу дверь в твоей спальне. — Лицемер, — пробормотала она, прежде чем продолжить, как будто он ничего не говорил. — Но сейчас у меня нет ни роста, ни силы для этого. И кроме того, Гарри кажется довольно хорошим парнем. Это был вопрос, замаскированный под утверждение, и Луи поправил толстовку, которая собралась внизу. — Так и есть. — … но? Луи, защищаясь, скрестил руки на груди, но от этого его увеличившийся животик стал еще заметнее, и она впилась в него взглядом. Он расправил руки по швам, и подвинулся, прислоняясь спиной к изголовью кровати. — Но он хочет оставить ребенка. — Может, так и нужно сделать, — пожала плечами Лотти. — Скорее всего, никто бы даже не заметил, если бы к нашему зоопарку прибавился еще один малыш. Она протянула руку к его животу, но Луи убрал её. — Я серьезно, Лотс. — Я тоже, — она повернулась и перелезла через ноги брата, чтобы сесть с другой стороны от него. — У нас, Томлинсонов, это хорошо получается. — Говорит девушка, которая, цитирую, утверждала, что она скорее отрубит себе руку, чем сменит ещё один подгузник. — Эй, день, когда Дорис наконец-то перестала пользоваться подгузниками, был одним из лучших дней в моей жизни, но я бы хотела сделать исключение для моей маленькой… подожди, ты уже знаешь, кто у тебя будет? — Ребёнок. Лотти раздраженно хмыкнула. — Я имела в виду, мальчик или девочка, придурок. — Нет. И я даже не хочу этого знать, — она склонила голову набок, чтобы посмотреть на него, но Луи прервал её прежде, чем она успела что-либо сказать. — Пожалуйста, не спорь со мной. Я знаю, что ты просто пытаешься сделать, как лучше, но поверь мне, когда я говорю всё это, я тоже о себе забочусь. Лотти на мгновение задумалась над его словами, и хотя она не могла сдержаться, чтобы не надуть губы, она больше ничего не сказала. Луи принял более горизонтальное положение и повернулся, чтобы теснее прижаться к сестре. Она провела пальцами по его волосам точно так же, как это делала его мама. Другая её рука легла рядом с его животом, и он взял её и отвел от небольшой выпуклости. Единственными людьми, которым Луи позволял прикасаться к себе подобным образом, были Гарри и доктор, и было немного сюрреалистично, что сейчас кто-то ещё был частью этого. — А семья Гарри знает? — тихо спросила она, как будто слишком громкий или слишком резкий голос мог напугать его, как черепаху, прячущуюся в свой панцирь. — Я… я не знаю, — неожиданно понял он. На самом деле, Луи понял, что ничего не знает о семье Гарри. Он, конечно, говорил о них, и Луи случайно услышал телефонный звонок. Но были времена, когда Гарри фактически становился ещё одним членом семьи Томлинсона, а он даже не видел мать или сестру Гарри лично. Может быть, потому, что он никогда не просил об этом — никогда не хотел вторгаться в его пространство слишком сильно. Возможно, именно это имел в виду Гарри.

***

Когда Луи приблизился к причудливому маленькому домику на окраине Манчестера, он едва не потерял самообладание и не развернул машину. Это было неправильно. Он не имел права находиться здесь, как незваный гость в той части жизни Гарри, куда его не приглашали. Всё началось достаточно невинно. Луи обратился к Энн под предлогом того, что хочет предложить идею хорошего подарка на день рождения Гарри. Было достаточно легко найти её через социальные сети — Гарри явно обожал её, публикуя фото с ней каждый раз, когда они были вместе, и это только нанесло еще один укол вины копьем прямо во внешне холодное, бесчувственное сердце шатена. Он держал подробности своих отношений с Гарри за туманной дымкой — не зная, что она вообще о нём знает. Но затем она использовала ту магию слов, которую знали, казалось, все мамы, чтобы заставить его согласиться приехать в гости, и внезапно Луи понял, что его бесстыдно обманули, чтобы получить информацию. Поначалу Томлинсон пытался отказаться по вполне понятным причинам, но вынужден был признать, что ему было любопытно узнать о женщине, которая вырастила Гарри таким, каким он был сегодня. И, может быть, совсем чуть-чуть, она напомнила ему его собственную маму, а он сделает всё, чтобы снова почувствовать себя немного ближе к ней. Вот почему он встал в столь неподходящий час и сел в машину, прежде чем кто-либо из сестёр успел запротестовать, и уехал практически на другой конец страны. Но теперь он был здесь, бездельничал на подъездной дорожке и слишком боялся выйти из машины. Но тут в дверях появилась фигура, и Луи понял, что уже слишком поздно уезжать. Был еще январь, и слишком большой джемпер, который он надел, надежно скрывал его животик, но он всё равно нервно отдёргивал подол, поднимаясь по ступенькам. Он видел так много от Гарри в лице женщины, стоящей на пороге. Но её теплая улыбка длилась около трех секунд, прежде чем она зажмурилась и прикрыла рот рукой — как будто это могло хоть как-то скрыть слезы, струящиеся по её щекам. Луи сразу же почувствовал себя отбросом общества, потому что в этот момент было очевидно, что она точно знала, кто он такой и через что он заставляет проходить её сына. — Мне очень жаль, но это была ошибка, — пробормотал он сквозь комок в горле и развернулся, чтобы уйти. — Пожалуйста, не уходи, — всхлипнула она, улыбаясь, несмотря на слезы. — Пожалуйста. Извини, я не могла сохранять каменное выражение лица, я не знаю, почему я думала, что смогу круто играть, встречая мальчика, вынашивающего моего внука. Хоть Луи понимал, что она знает, он всё ещё был немного шокирован, услышав так небрежно брошенные слова, и он подумал, что, возможно, на самом деле она не всё знала об их ситуации.  — Эм, я не знаю, что он говорил обо мне, но мы… — в ее глазах было столько сочувствия и заботы, и они почему-то всё ещё сверкали, как у Гарри, и Луи пришлось отвести взгляд. — Мы его не оставим, — если она и была удивлена этой новостью, то хорошо это скрыла, но, как она только что сказала, это не было её сильной стороной, так что Луи пришлось предположить, что она знала и об их недавней ссоре. — Я никогда этого не планировал. Я никогда не хотел, чтобы кто-то пострадал. Энн издала тихий, печальный вздох понимания. — Жизнь всегда находит способ надрать нам задницы, да? — она подождала, пока Луи не кивнул. — Но если бы не эти мгновения, я бы никогда не заметила, как прекрасно небо. Она подцепила пальцем подбородок Луи и подняла его голову вверх, к окружающей местности. Было ещё достаточно рано, розовые и оранжевые краски всё ещё окрашивали горизонт и заливали пейзаж тёплым сиянием, которое намекало на искру жизни, пока скрытую глубоко в сердце зимы, и Луи предположил, что именно так он чувствовал себя, когда Гарри вошёл в его мир — как будто он блуждал в тёмном и пустынном времени года, а затем внезапно снова появился свет, радость и надежда. Луи не осознавал, что у него потекли слёзы, пока не оказался в объятиях Энн, а её шелковая блузка не испортилась. Он попытался отстраниться, но она только крепче прижала его к себе, и теперь его живот был очень сильно прижат к её. Она похлопывала его по спине и ворковала, и хотя они только что познакомились, она приняла на себя роль его мамы, а он воспользовался этим в полной мере. — Ладно, милый, — наконец сказала она, когда он перестал хлюпать носом. — думаю, нам обоим отчаянно нужна чашка чего-нибудь горячего. Беседа стала лёгкой, пока Энн возилась на кухне, наливая им по чашке чая и ставя разогревать духовку, готовясь испечь печенье. Она расспрашивала о том, как у него с учебой, сочувствовала ему по поводу ужасов жизни с девочками-подростками и рассказывала любимые смешные истории о детстве Гарри. По-видимому, он был необычайно добр даже в детстве и часто приносил домой наполовину раздавленных жуков или лягушек без лапок и настаивал на том, чтобы попытаться вылечить их. Его любимой историей стала о бабочке, у которой было только одно крылышко — после того, как ему не удалось сделать новое из цветной бумаги, он некоторое время держал её как домашнее животное, и Луи задумался, похожа ли она на ту, что была вытатуирована у него на животе. Несколько раз Луи закатывал глаза, слушая, как Гарри ловил и выпускал пауков, муравьёв и божьих коровок, или переносил дождевых червей обратно в грязь после ливня, или даже перетаскивал черепаху или двух через дорогу, и снова он удивлялся решительной мягкости Гарри. — Значит, он всегда был таким, — задумчиво произнес Луи. Энн промычала в знак согласия. — Да, мой сын склонен думать сердцем, а не головой. Многие люди пользовались этим фактом на протяжении многих лет, — у Томлинсона сжалось сердце при мысли о том, что он один из этих людей, но она быстро успокоила его. — Это было задолго до того, как появился ты, дорогой. Ещё когда он учился в школе. Хотя обсуждение этого вопроса было непродолжительным, Луи вспомнил, что Гарри упоминал период апатии и депрессии в своей юности. — Как раз перед тем, как он решил стать музыкантом. — Совершенно верно, — улыбнулась Энн, но улыбка быстро увяла, и лицо её потемнело. — Парень, с которым он встречался в то время, был… ну, он был не очень хорошим человеком. Гарри был молод и невинен, и… личность так хрупка в этом возрасте. Чем больше времени они проводили вместе, тем больше мой милый маленький мальчик начинал распадаться на части прямо у меня на глазах. К тому времени, когда я, наконец, увидела, что происходит — как им манипулируют, как с ним разговаривают свысока и убеждают, что его мысли ничего не стоят, что… что он… — она встряхнулась, чтобы снова не провалиться в ту пропасть, и заставила себя принять более нейтральное выражение лица. — Он смог прийти в себя и проделал такой долгий путь, но… иногда мне кажется, что он всё ещё боится снова себя потерять. Гарри был самым самоуверенным и искренним человеком из всех, кого Луи знал, но временами Гарри мог сгорбиться, и так он казался намного меньше. А иногда он останавливался на середине фразы и хмурил брови, как будто внутренне спорил сам с собой, прежде чем закончить свою мысль. Того факта, что следы от эмоционального насилия, которому он подвергся, возможно, никогда полностью не пропадут, было достаточно, чтобы Луи захотелось заплакать и что-нибудь очень сильно ударить. А также пересмотреть всё, что он когда-либо говорил Стайлсу. Он знал, что будущее, которого хотел Гарри, включало в себя этого ребёнка, и из-за этого Луи имел тенденцию либо переводить разговор на другие темы, либо полностью прерывать его. Мысль о том, что он, сам того не ведая, травмировал Гарри в течение нескольких месяцев, заставила желудок шатена перевернуться, и он ссутулился на кухонном столе и опустил голову на руки. — Чёрт, я ужасно с ним обошелся. Господи, почему он вообще хочет растить ребенка со мной? — Ты вовсе не ужасен… если бы у меня было хоть малейшее подозрение, что ты плохо относишься к моему мальчику, ты бы подвергся чему-то гораздо более опасному, чем моя стряпня, — когда Луи так и не улыбнулся, Энн вздохнула и подошла к нему, успокаивающе положив руку на плечо. — Хочешь верь, хочешь нет, но я понимаю, почему ты подумываешь об усыновлении. Для Луи это было окончательным решением, а не мыслями, но он не стал её поправлять. — Гарри же не понимает. Я не знаю, может ли кто-нибудь это понять с таким идеальным детством. Энн фыркнула и покачала головой. — Возможно, он помнит своё детство немного иначе, чем я. Я уверена, что он помнит такие вещи, как спагетти с хлопьями Lucky Charms на ужин. Но нам приходилось много экспериментировать на кухне, потому что были недели, когда я не могла позволить себе продукты, и нам приходилось довольствоваться тем, что было в кладовке, — должно быть, во всём виновата беременность, потому что по какой-то непостижимой причине это показалось Луи довольно вкусным. — Или как мы выносили одеяла в сад и притворялись, что разбили лагерь. Но это был самый длинный отпуск, в который мы могли отправиться, потому что я не могла уйти с работы на достаточное количество времени для поездки куда-либо.  — Но вы были счастливы, — шатен посмотрел на Энн, ожидая подтверждения, но его глаза были затуманены непролитыми слезами. — Разве вы не были счастливы? — Так и было, — она поцеловала его в макушку, и он наклонился к ней. — Но есть много способов быть счастливым, дорогой. — Я уверен, что есть только один способ сделать Гарри счастливым. Энн предостерегающе фыркнула. — Ты же знаешь, что это неправда. Он был счастлив с тобой задолго до того, как появился ребёнок. В голове Луи вспыхнули воспоминания, как будто он потянул за бумажную этикетку от чая, свисающую с его уже пустой чашки — их блины и исполнение дуэтов из «Бриолин», марафоны фильмов Николаса Спаркса и секс в душе. — Он тоже делал меня счастливым. Во всяком случае, до того, как я взял и всё испортил. Энн отстранилась, поднимая его со стула вместе с собой. — Пойдём со мной, я хочу тебе кое-что показать. Луи пошёл за ней по коридору и вверх по лестнице. Она остановилась у первой двери справа и подождала, пока он войдёт. — Это комната, в которой Гарри вырос, — объяснила она, следуя за ним в маленькое помещение. — И где он будет жить, если когда-нибудь потрудится навестить свою дорогую старую маму. Комната была одновременно и всем, и ничем не похожа на Гарри. Все поверхности были покрыты тёмными винтажными винилами, которые эффективно разрушали четкие линии эстетически минималистичного декора. Прозрачный кружевной верх был вперемешку с белыми рубашками и бабочками. Как будто комнату занимали две разные личности, и даже небольшая коллекция гитар, примостившихся в углу комнаты, демонстрировала эту дихотомию. Энн задала ему направление и указала на ближайший к кровати инструмент. Гитара была совершенно неиграбельной — гриф треснул, по всему корпусу виднелись оборванные и выцветшие наклейки, а также не было нескольких струн, — но Луи был очарован ею. — Держу пари, что с ней связано много историй, — задумчиво произнесла она. — К тому времени, как мы её купили, она уже прошла двое, трое или даже больше рук, и с тех пор, очевидно, у него появились другие. Те, на которых правда можно играть. Но он, кажется, никак не может от неё избавиться, — пальцы Луи осторожно дотронулись до всех зазубрин и потёртостей на дереве, и она улыбнулась той нежности, с которой он с ней обращался, словно она была священным предметом. В каком-то смысле, по крайней мере для неё, так оно и было. — Я думаю, ты должен отдать её ему. — Почему? — Я думала, ты ищешь подарок на день рождения, — поддразнила она, бросая ему в ответ его собственное слабое оправдание. — Ну да, конечно. Наверное. Но… почему это? — Как напоминание о том, что важно, — он перестал изучать гитару, чтобы вместо этого взглянуть ей в лицо, и она улыбнулась ему. — Эта гитара однажды вернула ему жизнь. Но я верю, что после всего этого времени именно ты вернёшь ему его сердце.

***

Энн сказала ему, что они много раз пытались починить первую гитару Гарри, но безуспешно, и, возможно, Луи просто нужно было убедить себя, что даже самые безнадёжно сломанные вещи нельзя было починить, но он поклялся найти способ, чтобы она снова могла создавать музыку, прежде чем снова окажется в руках Гарри. Именно она привела его к собственному начальнику. По-видимому, Мэри была… «поклонницей» известной рок-группы в 70-х годах, и она знала парня, который знал парня, который был с ними в разъездах, с которым она была более чем готова найти причину для связи, но Луи не хотел знать деталей. Её… друг смог спасти корпус инструмента со всеми несовершенствами и индивидуальностями, но ему пришлось полностью заменить гриф, и гладкое новое дерево выглядело неуместным по соседству с потертым корпусом. Возможно, с технической точки зрения это было и к лучшему, но Луи не мог удержаться, чтобы не испортить его маленькой надписью, напомнившей Гарри о том, что его всегда будет: ДОСТАТОЧНО. Взамен Томлинсону пришлось пообещать, что он будет чаще приводить Гарри и парней на ужин, и он надеялся, что сможет сдержать обещание, потому что теперь он стоял перед дверью квартиры Гарри со свежеиспечённой банкой печенья Энн в одной руке и отремонтированной гитарой в другой и… и совершенно не знал, что сказать. Его пульс участился, когда он протянул руку и легонько постучал в дверь раз, другой. Возможно, прошло десять секунд или десять минут, пока он стоял и ждал, но в конце концов он понял, что его реакция «дерись или беги» была активирована напрасно — никого не было дома. Он должен был догадаться, что Гарри не будет всё время сидеть взаперти в своей квартире, ожидая, хандря и тоскуя. Что он проведёт первую субботу после своего дня рождения, развлекаясь с друзьями или играя с группой, или что-то в этом роде. Но нет, Луи ожидал, что он просто придёт и будет рад вернуться в жизнь Гарри. Луи отложил гитару и сладости и набрал номер Стайлса. Телефон звонил до тех пор, пока не перешел на голосовую почту, и он вздохнул, прислонившись лбом к двери. — Привет, Хаз. Это… э-э… Это Луи, — очевидно, не самое лучшее начало. — Я оставляю кое-что возле твоей квартиры. Для тебя. Это не обязательно должно быть… типа, это может быть всё, что хочешь. Подарок на день рождения. Извинение. Прощальный подарок, — Луи сделал паузу, чтобы успокоить дыхание и поковырять пятнышко краски на деревянной раме. — Прости, если я когда-либо заставил себя почувствовать, что ты для меня ничего не значишь, — вероятно, больше, чем они оба осознавали до этого момента. — И я знаю, что могу быть упрямым и осторожным, но я… я имею в виду, я не хотел и, вероятно, не заслуживаю этого, но я думаю… я думаю, что могу любить тебя? — шатен покачал головой и издал сдавленный смешок. — Чёрт возьми, извини, наверное, это было глупо, но я думаю, что теперь уже ничего не исправишь. Так что, эм, да. Я люблю тебя. И… с Днем рождения? О, чёрт возьми, — недоверчиво пробормотал он себе под нос, прежде чем повесить трубку. Луи потребовалось слишком много времени, чтобы дать название чувствам, бушевавшим глубоко внутри него, но теперь, когда он это сделал, ему стало немного легче. Как будто попытка сдержать эмоции требовала от него дополнительной силы воли из любой другой области его жизни, и теперь он мог просто быть. Будет ли он с кем-то или будет один… что ж, теперь это зависело от Гарри.