Things I Can't

В течение следующих пары недель Гарри делал несколько попыток с ним связаться — посылал Луи фотографии из студии звукозаписи или писал ему какую-нибудь банальную шутку, которую он услышал по радио. Но тот твёрдо решил не отвечать. Отчасти это объяснялось тем, что он был по-настоящему занят, заранее договорившись сдать все экзамены на тот случай, если ребенок родится раньше, чем ожидалось. Но больше всего его раздражало то, что каждый раз, когда он оказывался рядом с Гарри, он приходил в замешательство, злился или обижался. В некотором смысле так было проще. У Луи появилась возможность сосредоточиться на всех вещах, которые ему нужно было сделать, не путаясь в эмоциях. Учиться. Сдать органическую химию. Помыть стол в учебном центре. Уволиться из финансовой фирмы. Последнее оказалось сделать сложнее, чем он предполагал. Его обычно стойкий, босс на грани гнева фактически притянул его в объятия и как будто умолял не уходить. Точнее он сказал: «Ты имеешь в виду, что теперь мне придётся во всём полагаться на Сэма?». Но Луи знал, что он подразумевает под этим вопросом. Однако, после тяжёлого вздоха, мистер Андерсон принял отставку с обещанием навестить его и «маленького похитителя» в больнице, из-за чего Луи чувствовал себя некомфортно, если его босс появится в больнице. Мэри уже согласилась делать для него график до тех пор, пока он будет чувствовать себя в состоянии работать, так что оставалось только одно задание. Луи постоял несколько минут перед дверью агентства по усыновлению, прежде чем набраться храбрости и войти внутрь. Потом, в приёмной, у него так сильно задрожали руки, что бумаги чуть не упали на пол, и Луи уже начал сомневаться, что сможет это сделать. Но тут на телефон пришло очередное сообщение от Гарри. Это было аудио, и когда Луи его включил, его глаза наполнились слезами. Это была песня, которую Гарри написал для него, но это было больше… просто больше. Стайлс, должно быть, был очень близко к микрофону — можно было услышать все оттенки его голоса, каждый вздох, даже звук приоткрывшихся губ — было похоже, что вы с ним в одной комнате и он изливает вам все части своего сердца. Это было волшебно, и Луи нутром чуял, что это только вопрос времени, когда весь мир будет собирать эти осколки. Когда шатена вызвали в кабинет Эрика, он неохотно взял у него подписанный контракт, так как на его щеках ещё не высохла влага. И Луи так же неохотно отдал их ему. — Бейкеры будут замечательными родителями, — сказал Луи, обращаясь, скорее, к самому себе, чем к сотруднику, и уставился на папку, которую держал в руках. — В противном случае вы бы их не выбрали, — Томлинсон кивнул, но по-прежнему не сделал ни малейшего движения, чтобы отдать ему документы, и Эрик ждал достаточно долго, чтобы почувствовать, что сомнения Луи были больше, чем просто обычная осторожность при принятии решения, меняющего жизнь. — Знаете, если вы подписали бумаги, не значит, что всё решено. — Что? — сказал Луи, отступая назад и прижимая папку к груди, как будто она могла защитить его сердце от того, что собирался сказать Эрик. — Даже если я оформлю их, у вас есть тридцать дней после рождения, чтобы изменить своё мнение. Луи покачал головой — он не хотел передумывать и не хотел знать, что может передумать. — Или я могу подождать, пока не родится ребенок, и тогда мы посмотрим, что вы будете думать? — Луи выглядел так, будто он собирался убежать оттуда, и Эрик быстро объяснил свои доводы. — Я ни в коем случае не пытаюсь повлиять на вас, но так будет гораздо менее болезненно для всех вовлечённых, если вы будете придерживаться своего решения, каким бы оно ни было. Как я уже сказал в самом начале, я просто пытаюсь сделать то, что будет лучше для всех. Услышав собственные слова, брошенные ему в ответ, Луи понял, насколько они раздражительны и бесполезны, и швырнул стопку бумаг на стол Эрика. — Ладно. Тогда для разнообразия кто-то другой может решить, что будет лучше для всех. Когда Томлинсон стремительно вышел из кабинета, Эрик решил, что он определённо подождёт и пока не станет оформлять бумаги.

***

Луи работал так долго, как только мог физически — это было приятное отвлечение от меланхолии, которая, казалось, поселилась в его душе. Он даже заставил себя улыбнуться, когда у него начались схватки в середине утренней смены в закусочной. Только когда напряжение в животе почти заставило его выронить полный поднос с напитками, который он нёс, Мэри выгнала его со строгими инструкциями идти домой и отдыхать, пока он ещё может. Хотя она и предложила отвезти его домой, Луи следовал той же схеме, которая сложилась, когда он перестал позволять Гарри возить себя повсюду. Он прошел — вразвалку — до автобусной остановки в паре кварталов вниз по улице, пересел на другую линию в центре города и вышел на ближайшей станции. Обычно в этот момент он звонил Лотти или Дэну, чтобы они заехали за ним, но сейчас было гораздо раньше, чем обычно, и дома ещё никого не было. Когда он, наконец, пыхтя и отдуваясь, вошёл в дом и плюхнулся на диван в тишине и покое, он даже пожалел, что не остался на работе. Он старался изо всех сил отвлечься и от своих мыслей, и от неуклонно нарастающей боли, пронизывающей всё тело. Он заранее приготовил запеканку, которую его семье было бы легко просто сунуть в духовку, полагая, что его, вероятно, не будет рядом, чтобы приготовить ужин. Он уже перечитал всё, что поручил ему доктор Блейк прочитать и законспектировать перед началом осенней стажировки. Наверное, ему следовало позвонить в агентство по усыновлению и сообщить им, что происходит. Наверное, ему следовало позвонить и Гарри, но в последний раз, когда у него начались схватки, Гарри заставил его поехать в больницу, а ещё оставались шансы, что это ненастоящие схватки, и он не хотел бы, чтоб Гарри был тем, кто плакал во время родов. Ему стало немного труднее продолжать убеждать себя в этом, когда вся его семья прибыла домой в тот момент, когда особенно сильная схватка заставила его согнуться пополам от боли, а все они столпились вокруг него в одной удушающе обеспокоенной кучке. — Луи! — воскликнул Дэн одновременно с удивлением и тревогой. Ему потребовалась всего секунда, чтобы понять, что происходит — ведь прошло не так уж много времени с тех пор, как он пережил это с Джо, — и он прижал руку к пояснице Луи, пытаясь хоть немного ослабить давление. — Всё в порядке. Дыши, просто дыши. — Что тут происходит? — спросила Лотти, распихивая локтями своих младших, но более высоких сестер, чтобы лучше видеть ситуацию. — Вот дерьмо, Лу, — она наклонилась, чтобы получше рассмотреть брата; печаль и боль, отразившиеся на его лице, разбили ей сердце. — Ты в порядке? Шатен резко выдохнул и с некоторой помощью выпрямился во весь рост. — Всё хорошо. Мэри засуетилась и отправила меня домой. Ничего особенного. — Нужно было позвонить, — мягко заметил Дэн. Луи пренебрежительно отмахнулся от их беспокойства. — Ещё рано, возможно, ложная тревога. Нет смысла беспокоиться, звать всех, чтобы просто сидеть и ждать, не случится ли чего-нибудь. — Договорились, — хором сказали Дейзи и Фиби, заработав каждая по толчку локтем от Физзи. — Мы могли бы быть здесь с тобой, — настаивала Лотти. Дэн наклонился ближе и тихо добавил: — Ты не должен делать это в одиночку, Луи. Луи сжал челюсть, и возвёл глаза к потолку, когда у него защипало в носу, потому что да, он должен был со всем справиться в одиночку — это была его ошибка, его выбор, и он должен был страдать от последствий. — Подожди, а где Гарри? — спросила Лотти, внезапно осознав, что Луи действительно не должен был быть один. — Почему его здесь нет? — Потому что он не хочет здесь находиться, — или потому, что Луи не хотел, чтобы он здесь был. — Он не хочет принимать никакого участия в том, что сейчас произойдёт, — Луи тоже не особо этого хотел, но у него не было выбора — по крайней мере, он мог избавить Гарри от этой муки. — Может, отвезти его в больницу? — прямо спросила Лотти Дэна, фактически полностью исключив брата из разговора и дав волю его эмоциям, чтобы превратить растущую печаль в гнев. — Именно поэтому я и не хотел вам звонить, — Луи по очереди посмотрел на каждого члена своей семьи — ладно, может быть, не на Эрнеста и Дорис; они не имели права голоса в этом вопросе — но остановил свой стальной взгляд на старшей сестре. — Я вполне способен сам принимать решения относительно своего здоровья, так что, если вы меня извините, я думаю, что мне будет удобнее в своей комнате. Одному. Он не стал дожидаться ответа, прежде чем прорваться сквозь окружавшую его человеческую баррикаду, и хотя его движения были медленными и неестественными, и любой из членов его семьи мог легко остановить его, они позволили ему идти к себе. Но как только он закрылся в своей спальне, он заметил тень, которая явно загораживала свет в коридоре, что говорило о том, что кто-то разбил лагерь у его двери. Луи то ходил взад-вперед, то ложился на кровать. Во время схваток он расхаживал по комнате, потому что это должно было ускорить процесс, а схватки были весьма болезненные, и всё, чего он хотел в данный момент — чтобы всё закончилось. В промежутках между схватками он лежал, потому что ускорение означало, что чем скорее всё закончится, тем скорее ему придется столкнуться с тем, что было по ту сторону. Он хотел и того, и другого, и одновременно ничего не хотел. Поэтому он ходил и лежал. Ходил, лежал. Снова и снова, всё это время послушно отсчитывая длительность и интервал схваток в приложении, которое он скачал на свой телефон. Он старался производить как можно меньше шума — не желая давать никому повода постоянно следить за ним — но когда время схваток достигло семи минут, он не мог сдержать тихих стонов, которые само по себе издавало его горло. В коридоре послышалось шарканье, и дверь приоткрылась. Луи вытянул шею из своего лежачего положения на кровати и увидел, что Лотти слегка смущённо всунула голову, вопросительно глядя на него. Он тяжело вздохнул и вернулся в своё прежнее положение, и поскольку он не сказал ей прямо, она восприняла это как приглашение войти в комнату. Не желая ещё больше расстраивать брата, Лотти молча села рядом с ним на кровать. Она водила пальцами по его волосам и напевала колыбельную, которую обычно пела им мама, а также взяла на себя обязанности по отслеживанию схваток на телефоне, который в какой-то момент был сброшен с кровати и забыт. Дэн несколько раз заглядывал туда, чтобы посмотреть, как идут дела, но Лотти выгоняла его, опасаясь, что Луи, в конце концов, прогонит их обоих. Но ей не нужно было волноваться — шатен оказался не в том положении, которые они практиковали во время урока по родам, и если раньше они были трудновыполнимы, то теперь ему было почти невозможно поддерживать их в одиночку с волнами боли, накатывающими на него. К тому времени, как его схватки сократились до пяти минут, на улице уже стемнело, и в этот момент на его телефоне зазвонил сигнал тревоги. Теперь, когда Луи достиг этого рубежа, приложение сообщило им, что теперь очень маловероятно, что это ложные схватки и что, видимо, пришло время отправиться в больницу, если они ещё не сделали этого. Они оба видели это предупреждение, но вместо того, чтобы подстегнуть его к действию, Луи еще глубже зарылся лицом в подушку и еще плотнее свернулся калачиком. — Лу… — Я не позволил тебе говорить мне, когда мне идти в больницу, так что я определенно не послушаю это грёбанное приложение, — проворчал он, выбивая телефон из рук Лотти и игнорируя поднимающуюся в груди панику. — Луи, пора, — сочувственно вздохнула Лотти. — Ребёнок родится независимо от того, поедешь ты в больницу или нет. Конечно, Луи это знал — он не был грёбанным идиотом. Вместо того, чтобы удостоить её замечание ответом, он сделал то, что всегда должен был делать, чтобы быть сильным — захлопнул дверь на эмоциях, которые не мог контролировать, и сосредоточился на задачах, которые нужно было сделать. Он поднялся на ноги и сменил ту одежду, в которой ходил на работу — в больнице его всё равно снова разденут, но от слабого запаха кофе и жира с беконом, исходящего от неё, в тесной кабине машины его наверняка стошнит. Он взял сумку, которую собрал для своего пребывания в больнице, а также несколько других несущественных вещей из комнаты, которые он использовал в течение последних нескольких часов, решив, что не готов расстаться с ними — Bluetooth колонка, ароматическая свеча и пушистые тапочки. — Ну, что, ты готов? — мягко спросила Лотти, когда Луи перестал суетиться и вместо этого тупо уставился на кучу, сваленную в центре кровати, потому что, Боже, он не знал, как ответить на этот вопрос. Потому что во многих отношениях… нет, он не был готов. Он не был готов к той надвигающейся боли, и он был уже почти на грани. Он не был готов увидеть лицо своей дочери, зная, что она никогда, по-настоящему, не будет принадлежать ему. Он ещё не был готов вернуться к обслуживанию клиентов и домашним заданиям, когда где-то в мире есть грёбанный ребенок с его глазами и улыбкой Гарри. И он был чертовски уверен, что не готов сделать это в одиночку. Но он не мог остановить неизбежное. Он знал, что это произойдёт, и каким-то образом сумел сдержать слезы, отчаянно рвущиеся из глаз, медленно кивая. К тому времени, как Луи спустился по лестнице, все, кроме Дэна, были уже в постелях, а Лотти поддерживала его, обхватив рукой за талию. — Ты не мог бы взять вещи, которые мы берём с собой в больницу? — попросила она, стараясь не казаться запыхавшейся от лишнего веса, который на неё опирался. — Они лежат на его кровати. — Конечно, всё, что нужно, — сказал Дэн, нежно взъерошив волосы Луи, прежде чем исчезнуть на лестнице. — «Мы»? — спросил шатен, вопросительно выгнув брови, глядя на сестру. — А что? Ты же не можешь просто поехать на автобусе, и если ты хочешь успеть до рождения ребёнка, я бы не советовал тебе ехать с Дэном, потому что он ездит как дед, — Дедушка. Это слово сорвалось с её губ прежде, чем она успела подумать об этом, и правда поразила их обоих, словно удар в грудь — ещё одна связь, которую Луи решил разрушить еще до того, как она сформировалась. — Лу, я… — Всё хорошо, — сказал он, качая головой — ему следовало лучше контролировать свои эмоции, если он собирался держать себя в руках. — Давай просто поедем. Дорога до больницы была тихой, если не считать нескольких всхлипываний и стонов с пассажирского сиденья, и Лотти притворилась, что не замечает мокрых щёк брата, когда он ухватился за край своего сиденья вместо её руки. Она продолжила позволять ему молчать после того, как они въехали на стоянку, сели в приёмной и заполнили документы. Она подозревала, что её брат будет достаточно упрям, чтобы молчать всю оставшуюся часть родов просто назло ей, и поэтому была удивлена, когда он заговорил первым. — Эм, спасибо, что подвезла, Лотс. Можешь идти домой, — сказал он, прищурившись на медсестру, настаивающую, чтобы его посадили в инвалидное кресло и отвезли в палату. — Прости, что? — шокировано спросила она. — Ты получила, что хотела — я здесь. Твоя задача выполнена. Дальше я сам, — раздражения в его голосе было почти достаточно, чтобы скрыть тот факт, что внутри у него всё рушилось. Почти. — Черта с два! Луи сердито посмотрел на неё, проиграв битву с медсестрой. — Лотти, я же сказал тебе уйти. Сейчас же. — Я не позволю тебе пройти через всё это одному. — Я здесь не один. У меня есть полдюжины докторов и медсестер, которые будут выстраиваться в очередь, чтобы в первом ряду увидеть то, что опредёленно не нужно видеть моей сестре. Лотти упёрла руки в бока и приготовилась упереться каблуками — она могла быть такой же упрямой, как Луи, когда того требовала ситуация. — Луи, это не… — Я уже большой мальчик. Мне не нужно, чтобы ты или кто-то ещё держал меня за руку, ясно? Шатен избегал смотреть в глаза, намеренно глядя прямо перед собой, поэтому Лотти опустилась на колени, пока не оказалась в поле его зрения. — Пожалуйста, Лу. Я могу тебе помочь. Позволь мне остаться? — тихо взмолилась она. — Я не… я не хочу, чтобы ты была здесь, — он чувствовал себя виноватым из-за боли, промелькнувшей на её лице, но это было правдой. На самом деле он не хотел оставаться один, но ещё больше ему не хотелось, чтобы кто-нибудь увидел разбитую скорлупу, которая наверняка останется после него, когда ему наконец придётся попрощаться со своей малышкой. — Иди домой. Луи застонал и свернулся калачиком, что побудило медсестру к действию. Она покатила его к лифтам, извиняюще улыбаясь, когда они проходили мимо, и у Лотти возникло странное чувство, что она прощается со своим братом, каким всегда его знала, — что человек, который вернётся, будет совершенно другим, почему — она никак не могла понять. На самом деле, был только один человек, который мог понять… и если у Лотти было что сказать по этому поводу, то он немедленно притащит свою задницу в больницу.

***

Луи было достаточно легко отвлечься, пока его переодевали в халат с открытой спиной, ставили капельницу в руку и подключали к различным точкам тела многочисленные мониторы. Но как только медсестры закончили проверять его расширение — всего четыре проклятых сантиметра — и он остался один в тусклой тишине своей комнаты, к нему начали подкрадываться страх и тревога. Он попытался занять себя телефоном, но давление в тазу неуклонно возрастало, хотя боль от схваток то усиливалась, то ослабевала, и вскоре устройство требовало больше концентрации, чем он мог себе позволить. Вместо этого, он положил Bluetooth-колонку рядом с кроватью, свернулся калачиком и наполнил комнату звуками любимых пластинок своей матери. Раньше, когда они были только вдвоём, они проводили бесчисленные часы, вместе танцуя и подпевая этим песням — и если она не могла быть рядом с ним, то это самое близкое к ней, что у него могло быть. Возможно, из-за воспоминаний или от осознания того, что у него никогда не будет шанса сделать то же самое со своим собственным ребёнком, но вскоре слёзы, которые слишком долго были заперты, начали стекать по щекам. Луи слышал шарканье ног, скрип стула по линолеуму пола, но его глаза были крепко зажмурены, и он не хотел терять ту тонкую нить, которую создал со своей матерью. Только когда он почувствовал знакомое тепло руки, огибающую его шею, мягкое прикосновение большого пальца к щеке, которое уже вытирало сотни его слез, Луи понял, кто находится рядом с ним. Он должен был знать, что Лотти позвонит Гарри — он должен был сделать это сам, но какая-то его часть действительно верила, что Гарри не захочет быть с ним, и ему будет легче смириться со своим одиночеством в родильной палате, если отсутствие Гарри будет вызвано скорее незнанием, чем выбором. — Тебе вовсе не обязательно быть здесь, Гарри. Моя сестра беспокоится. Она… ты не должен был приходить только потому, что она тебя попросила. — Она не просила меня приходить. Она просто сообщила мне, что сейчас ты рожаешь нашего ребенка, и подумала, что я хотел бы это знать, — хоть он сказал это в шутку, Гарри не смог сдержать лёгкой горечи, которая прокралась в его голос, потому что он был рад, что хоть кто-то потрудился ему позвонить. Шатен глубоко вздохнул и собрался с духом, чтобы посмотреть Стайлсу прямо в глаза. — Если ты не хочешь быть здесь, если это слишком тяжело, то… ладно. Тебе и не нужно. Ты можешь идти, — эти слова, словно кинжалы, вонзились ему в горло, но он сумел их выдавить. Гарри вздохнул — он уже узнал фальшивые нотки в голове парня и возненавидел себя за то, как легко ему было их распознать из-за того, сколько раз ему приходилось это слышать. — Если ты действительно этого хочешь, я уйду. Но, пожалуйста, знай, что сейчас я хочу быть только рядом с тобой, — когда Луи продолжил молчать, он добавил: — Я бы не хотел, чтобы мои превосходные партнёрские навыки так и остались непризнанными. Губы Томлинсона дрогнули в улыбке, но она быстро сменилась гримасой, когда ещё одна схватка пронзила его тело. Гарри опустился на колени рядом с ним, сжимая одну руку Луи в своей, а другой обхватывая его талию и разминая поясницу, и приказал ему дышать медленно и ровно. Сначала Луи сопротивлялся, скептически относясь к его невероятно бесконечному альтруизму. — Мы не должны страдать вдвоем, — рассудил он. — Невозможно быть признанным художником без мук творчества, — когда Луи даже не улыбнулся, Гарри вернулся, чтобы забрать предмет, который он бросил в кресло у двери, когда вошёл. — Может быть, это хоть немного облегчит твои страдания, если ты узнаешь, что я принес тебе это? — он поднял предмет и… Луи разрыдался. Это была всего лишь подушка, но тот факт, что он принес её, не ожидая и не прося об этом, значил гораздо больше. Потому что он всегда отталкивал Гарри, а Гарри всё равно появлялся. Луи был замкнутым и отстраненным, а Гарри давал ему место, где он мог быть уязвим и утешен. Это было всё, что нужно Луи, всё, что он взял, и всё, что он никогда не сможет вернуть. Как будто прорвало плотину, и Луи не мог сдержать рыданий в подушку. Гарри не знал, что сделать, кроме как обнять его, пока он плакал, что только заставляло его ещё сильнее плакать, а Гарри — ещё крепче обнимать. Как только Томлинсон успокоился, что заняло несколько схваток, Гарри вытащил его личико из глубины мягкого материала и заглянул ему в глаза. — Чего ты хочешь, Луи? Всё, что ты хочешь от меня, всё твоё. Они оба знали, что он спрашивает не только об этом моменте, но сейчас Луи мог просить только о том, чего хотел сам. — Останься. Так он и поступил. Несмотря на быстро меняющееся настроение Луи, Гарри оставался таким же милым и нежным, каким был всегда. В одну минуту он грозился вышвырнуть его из комнаты, а в следующую уже цеплялся за него изо всех сил. Луи поймал себя на том, что извиняется — за всё, что он говорит и делает в данный момент, а также за всё, что скоро произойдет — но Гарри просто поцеловал его в лоб и сказал, чтобы он сейчас ни о чем не беспокоился. — Просто приведи нашу маленькую девочку в этот мир, — сказал он. — С остальным мы разберемся позже. Если Гарри и был напуган, встревожен или зол, то никак этого не показал. Он держал вес всего Луи, когда ему вдруг хотелось перевернуться, сесть или пройтись по комнате. Он массировал распухшие ступни и ноющие бедра. Он обучал его этим нелепым дыхательным упражнениям, которые, казалось, действительно помогали (не для того, чтобы уменьшить боль — боже, ни на йоту — а скорее для того, чтобы сосредоточиться; чтобы дать своему разуму возможность измерить время, как напоминание о том, что этой боли пришел конец, даже если в данный момент он не мог в это поверить). Он держал Луи за руку, словно физический и эмоциональный якорь, и уверял его в том, что тот может это сделать. Что они могут это сделать. Несколько раз в течение следующих мучительных часов Луи предлагали обезболивающее. Он явно мучился, но каждый раз отказывался. — Но почему? — наконец спросил Стайлс. Никакого осуждения не последовало, но он не был уверен, сколько еще может выдержать тело Луи, и ненавидел себя за то, что ничего не может с этим сделать. Если бы у него сейчас была схватка, он бы сказал, что он себе такого не представлял — что только сумасшедший может добровольно подвергнуть себя такой пытке. Но поскольку у него был момент для передышки, он мог сказать правду. — Потому что я хочу всё чувствовать. Если это последний… — он поперхнулся словами, опустил глаза и положил руку на источник своих страданий. — Если это последние моменты, что я провожу с ней, я хочу испытать всё. — Но тебе же так больно, — Гарри казалось, что Луи часто делает вещи более болезненными, чем это необходимо. — Я знаю, — вздохнул шатен, проводя пальцами по волосам Гарри. — Но у всякой боли есть цель. Именно так тело и мозг дают друг другу понять, что что-то не так. Боль — это то, что поддерживает в нас жизнь, — Ну, если она не убивает тебя первой. — Ну, пожалуйста! Просто… помоги мне сделать это? Стайлс поцеловал его в кончик носа и с удовольствием увидел, что тот сморщился, как и ожидалось, в ответ. — Как тебе будет угодно. Когда у Луи отошли воды, то же самое произошло и с его решимостью. Давление в его бёдрах возрастало с геометрической прогрессией, и он умолял о каком-то облегчении. Но Гарри пообещал поддержать его первоначальное решение, а не изменить его, и поэтому вместо этого предложил один из других вариантов обезболивания, о которых они узнали.  — Вода должна помочь? Луи кивнул, но это было скорее признание, чем согласие. У них была отдельная ванная комната с душем, достаточно большим, чтобы вместить трех человек, и медсестра помогла им устроиться. После нескольких неудач, Луи оказался совершенно голым на одном из этих нелепых гигантских резиновых шаров, в то время как Гарри должен был сидеть в плавках на обычном стуле. Он бы просто отказался от всей этой затеи, если бы не было необходимости растягивать неловкость, пытаясь высушить его и вернуть в постель. Но как только они остались одни, уже стало не так неловко. Вода была тёплой, успокаивающей и немного отвлекающей, и Луи вспомнил, как они впервые вместе принимали душ. Он был наивен, думая в тот момент, что то, что было между ними, может когда-нибудь остаться случайным. Потому что, как и сейчас, голос Гарри — шепчущий слова похвалы, утешения и ободрения — проникал в самую частичку того, как Луи видел мир. Каким он себя видел. И снова его поразило, как много Гарри дал ему — и продолжает давать — и как мало он дает взамен. — Мне очень жаль. Прости, — всхлипнул Луи после особенно тяжёлой схватки, закрыв лицо руками. Гарри следовало бы заверить его, что сожалеть не о чем. Но вместо этого он спросил: — За что? — Я только и делаю, что разбиваю тебе сердце, — он положил одну руку на колено Гарри, а другую на свой твердый живот и повернулся, чтобы посмотреть на Стайлса, и даже когда вода стекала по ним, он мог различить капли, падающие с его глаз. — Прости, что я позволил себе сломать тебя. В следующее мгновение Луи закричал — на этот раз от физической боли — и впился пальцами в бедро Гарри и нижнюю часть живота, тщетно пытаясь ослабить там давление. Гарри подумал о том, какой была его жизнь до всего этого — год назад, пять лет назад. Конечно, всё было проще, но не так… богато. Менее удовлетворительно. Менее осмысленно. Время, проведенное с Луи, было одновременно и лучшим, и худшим в его жизни. И в этом, подумал он, весь смысл всего, что стоит делать. — Я бы сделал это снова, — признался он, как только шатен ослабил свою мертвую хватку. Когда Луи не ответил, он едва удержался, чтобы не спросить его, чувствует ли он то же самое — главным образом потому, что не был уверен, что хочет знать ответ.

***

Луи ничего не сказал Гарри, когда тот почувствовал желание тужиться. Он не хотел признавать, что это происходит и что всё уже почти закончилось, но в какой-то момент его тело все равно сделало это самостоятельно. Конечно же, Гарри заметил его тихое напряженное ворчание и встал, чтобы позвать доктора, но Луи схватил его за предплечье и потянул вниз, на свой уровень. — Пожалуйста, не надо, — взмолился он, его голос срывался от почти постоянных стонов, которые издавало его горло, чтобы справиться с болью. Взгляд Гарри смягчился, и он переплёл их пальцы вместе. — Придётся. — Скоро, — пообещал Томлинсон, — только… не сейчас. Ну, пожалуйста! Ты можешь просто… просто остаться здесь со мной, — где он мог притвориться, что других людей — докторов, профессоров, сестёр и приёмных родителей — не существует. Где они были только вдвоем. — Хотя бы еще немного? Гарри снова сел, обняв шатена за спину и положив подбородок ему на плечо. — Окей. Только чуть-чуть. Гарри обнимал его до тех пор, пока ситуация не начала обостряться, и тут в палату вошла медсестра, достаточно опытная, чтобы понять, что всё означает. Не потребовалось много времени, чтобы понять, что он уже близок к появлению малыша, и Луи почувствовал, как его охватывает паника. Но потом Гарри напомнил ему, чтобы он делал только одну вещь за раз. Сначала встать. Затем подойти к кровати. Сделать перерыв в середине схватки. Постараться не давить. Закончить тем, чтобы забраться на кровать и подтянуть колени к груди. У Луи были широко распахнуты глаза, и Гарри взял его лицо в свои руки, заставляя сосредоточиться только на себе. — Всё точно так же, как ты делал и раньше. Всё в порядке, ты всё делаешь правильно. Пришло время произвести нашу дочь на свет. Нежные уговоры Гарри действовали до такой степени, что между ног Луи вспыхнуло сильное жжение, и Стайлс позволил себе отклониться, чтобы увидеть макушку ребенка. У Луи из легких вышибло весь воздух, и вся инерция, которую он набрал, исчезла. Внезапно он перестал контролировать своё дыхание, его грудь судорожно сжалась. Гарри оторвал взгляд от того места, где мелькнула темная прядь волос, и вместо этого сел на кровать лицом к Томлинсону, прижавшись бедром к его груди. — Всё в порядке. Здесь только мы вдвоём. Ты и я, помнишь? Луи закрыл глаза и прижался лбом к груди Гарри, стараясь не обращать внимания ни на кого, кроме него самого. Угол был неудобным, и жара, окутавшая уже раскрасневшееся лицо, была удушающей, но быть полностью окружённым присутствием Гарри было единственным, что давало ему силы преодолеть следующие несколько схваток и первое большое препятствие. — Вышла головка! — воскликнул доктор, как будто Луи не мог почувствовать каждый миллиметр, который прошёл через его тело. — Ещё одна или две схватки, и ты познакомишься со своей дочкой. Шатен невольно всхлипнул, и всё его тело неудержимо затряслось, а Гарри только крепче прижал его к себе. — Я не могу… я не могу этого сделать, — он не мог перестать шептать это признание прямо в лицо Гарри, и они оба знали, что он говорит не только о том, чтобы следовать инструкциям доктора. Но Стайлс был рядом, плакал вместе с ним и отвечал на все сомнения Луи. — Ты можешь это сделать. Всё будет хорошо. Я люблю тебя, и всё будет хорошо. Луи не верил, что Гарри ещё может любить его, когда он ничего не сделал, только оттолкнул его и разбил их сердца, или что всё когда-нибудь снова будет хорошо. Но у него не было времени спорить, прежде чем он невольно уступил требованиям своего тела навсегда отделить его от той жизни, которую он создал. На долю секунды его тело пронзила невообразимая боль, а затем… бесконечное мгновение безмолвной тишины, когда новорожденного положили ему на грудь, и её легкие впервые втянули воздух. И когда она вдохнула, раздался пронзительный крик, всё в теле, разуме и душе Луи взорвалось. Он думал, что всё то, что он чувствовал — привязанность, вызванная гормонами и биологией — уменьшится, как только он больше не будет физически связан с этим ребенком, но вместо этого они усилились до такой степени, что Луи даже не представлял, как кто-то может испытывать такие сильные чувства. Как будто все его эмоциональные нервные окончания онемели в тот момент, когда заболела мама, и все они в одно и то же мгновение ожили. Его мозг был совершенно неспособен осмыслить всю жизнь до приветялюблютебяпока, сгустившейся в этот момент в этого крошечного сердитого совершенного человечка, вопящего в его руках. Этого было слишком много и одновременно недостаточно, и Луи понятия не имел, чего он больше хочет, но он был абсолютно уверен в том, чего не хочет — он не хотел, чтобы они забрали у него ребенка. Не для того, чтобы проверить её, сделать анализы, искупать или накормить. И уж точно не для того, чтобы отдать её в эту проклятую идеальную семью, которую он ей обещал. Люди вокруг него, возможно, и разговаривали с ним, но он их не слышал. Луи был в истерике, и когда пара рук — он понимал, что это лишь медсестра, пытающаяся помочь его дочери — попыталась вырвать ребенка из его беспорядочной хватки, он вслепую извивался и брыкался, его зрение было слишком затуманено слезами, чтобы по-настоящему целиться во что-либо. Только твердая рука Гарри и нежная уверенность в том, что никто не заберёт её прямо сейчас, что врачи должны убедиться, что с ней всё в порядке, и обещание, что он никогда не покинет её, убедили его отпустить. Когда они забрали её из его объятий — впервые отделив его от того, что в одно неожиданное мгновение стало всем его миром — Луи был уверен, что умрет от силы чувства, которое пронзит его, когда он уже чувствовал, что не может больше терпеть, на мгновение разлучившись. Но оказалось всё наоборот. Когда Гарри, его дочь и медсёстры-терапевты исчезли в коридоре, на него снизошло умиротворение, которое долгие годы от него ускользало, и он успокоился во всех смыслах этого слова, потому что клубок эмоций, наконец, распутался в единую нить, и он понял. Как и боль, которую только что перенесло его тело, боль, которая терзала сердце Луи с того момента, как он встретил Гарри, пыталась сказать ему, что что-то не так, что решения, которые он принимал, медленно разрушали его способность любить и быть любимым. Луи был не прав. Он думал, что стены, которые он построил вокруг своего сердца, сделают его сильным, защитят от боли. Но он уже был ранен, и вместо этого они просто держали в стороне те вещи, которые могли бы исцелить его. Теперь, когда плотина прорвалась, заключённые в клетку воды, буйные и беспокойные, превратились в спокойный источник, и Луи глубоко вздохнул, наконец обретя равновесие в мире, который, казалось, всё время перемещался у него под ногами. Доктор выглядел слегка обеспокоенным резкой переменой настроения своего пациента, но Томлинсону всё казалось более ясным, чем когда-либо за очень долгое время, когда он спокойно сказал ей: — Мне нужно позвонить.