Heartwarming

Рождество в каменном мире. Звучит довольно странно. Да и выглядит тоже: никаких песен Бинга Кросби, обилия сочетаний красного с зелёным, золотым или серебряным, а несметные количества яркой рекламы о новогодних скидках не оккупируют любое удобное здание. Вместо этого снежное покрывало застилает всё вокруг: деревья, землю, непрочные крыши хижин и даже парочку парней, которых заставляли весь день стоять на страже возле, с виду небезопасного, верёвочного моста. Не сказать, что такой расклад этих двоих полностью устраивал, но, по крайней мере, один из них не жаловался, принимал своё должное, и стойко противостоял уговорам второго оставить пост и пойти заниматься «всеми теми весёлыми делами, которых нас лишили». — Гинро… — Да-да, правила есть правила, — перебивая своего товарища, обречённо вздыхает блондин. Тем не менее, сегодняшняя суета практически ничем не отличается от той, что происходила в каждый канун рождества несколько тысячелетий назад — все так же заняты своими делами, все так же куда-то спешат. В очередной раз, конечно, кроме Асагири Гена — он по обыкновению всеми возможными и невозможными способами пытается отлынивать от задач, которые на него пытаются свалить. В любом случае, вскоре все привычно забыли про менталиста и свои попытки заставить его что-то делать. Но ему просто необходимо уединиться. Ради моральной передышки и, конечно же, эстетического момента. Некогда бьющий по лицу морозный ветер прекратился, оставляя после себя лишь снегопад — тихий, умиротворяющий, кристаллами поблескивающий на зенитном солнце и вскоре скрывающийся в океане таких же маленьких, холодных снежинок. В эти моменты Ген и сам не замечает, как душевные переживания вместе с терзаниями уходят на задний план. Остаются только он и абсолютная белизна перед глазами — она поглотила всё, до чего смогла добраться и даже чуть больше — разум менталиста, который в данный момент был далеко от этого мира, этого дня, этих часа и минут. Он любил размышлять о чём-то ведомом только ему одному, скорее, Асагири и сам не замечал, как впадал в какой-то своеобразный дзен, упираясь задумчивым взглядом в холодную пустоту воздуха. Со стороны всё это наверняка было похожим на картину Фридриха Каспара — такой воссозданный романтизм каменного мира. Вернуться в реальность менталиста заставили покалывающие от холода пальцы, отчего он по инерции спрятал руки в карманы внутри рукавов импровизированного зимнего кимоно. В них он нашёл две небольшие веточки омелы, скреплённые вместе узелком из маленькой верёвки. Такова была здешняя традиция — не развешивать, а именно дарить этот зимний символ любви, приносящий, со слов любого жителя деревни, удачу и покровительство богов. — Думаю, они ссылаются на кельтских жрецов, которые считали, что омела помогает бороться с нечистой силой, — знакомый голос усмешкой разрывает тишину. — Даже в таком месте умудришься найти повод поумничать, да, Сенку-чан? — буквально за секунду Асагири полностью поменялся в лице, приняв привычное всем лисье выражение. Не то чтобы Ген сильно стеснялся показывать себя более настоящего, чем он есть. Ему для всех привычнее быть более простым, по себе зная, что обманывать легче, а доверять — труднее. — Ты же в курсе последствий обморожения? — теперь чужой голос мягко звучал возле самого уха, обдавая горячим дыханием. Достаточно для того, чтобы Ген заметно дёрнулся от пробежавших по спине мурашек. Достаточно для того, чтобы Ген не смог оправдать морозной погодой свои в миг ставшие пунцовыми щёки. Вот она — конечная точка. Для Асагири это было сродни армагеддону, где в качестве причины конца света стал чёртов Ишигами с самодовольной улыбкой на лице. Он бережно держал руки менталиста в своих — тёплых, немного огрубевших от постоянной работы и экспериментов; проводил большим пальцем по внутренней стороне ладони, то ли пытаясь согреть, то ли оценивая степень обморожения, абсолютно не обращая внимания на реакцию Асагири. Не смотря на это, Ген всеми силами пытался изворотливо спрятать не только покрасневшее лицо, но будто всего себя. Из-за ёрзаний объекта изучений, Сенку отрывается от своего занятия, поднимая взгляд на парня и буквально впадая в ступор: налившееся краской уши и щёки, закушенная нижняя губа и отведённый от учёного взгляд. На протяжении двух неловких минут они так и стояли, то поглядывая друг на друга, то куда-то сквозь в попытках подобрать слова. Ген совершенно не знал, что ему делать, и о чём в этот момент думает Ишигами. Ему хочется чуть ли не выть непонятно отчего. Он и сам не заметил, как начал в ответ сжимать чужую руку. — Эй, менталист, ты там как, в порядке? — тыльной стороной ладони Сенку коснулся лба Асагири, проверяя на наличие температуры, хоть и догадывался, что причина такого поведения парня далеко не в последствии долгого нахождения на морозе. Тот, словно испуганный кот, одним движением отскочил от учёного и, быстро что-то протараторив о делах с дедом Касэки, миловидно улыбнулся и поспешно скрылся по направлению в деревню. Ишигами остался один наедине с забытой менталистом веточкой омелы. Спустя несколько секунд глаза учёного загорелись очередной идеей, а на лице заиграла улыбка, граничащая с дьявольской. Этим же вечером Ген стоял недалеко от лаборатории, размышляя о произошедшем. Что это, чёрт возьми, было? Эти прикосновения, переглядывания, его собственная реакция, в конце концов. Так может вести себя смущённая из-за внимания от симпатичного парня школьница, но явно не тот человек, который совсем недавно чуть ли не кричал о своём желании обзавестись гаремом. Асагири сокрушительно выдохнул, помотав головой, чтобы уж наверняка отогнать все эти мысли. Вскоре перед ним оказался Сенку, загородивший собой некогда ослепляющий глаза красно-оранжевый закат. Он выставил руку вверх, держа в ней веточку омелы, которую менталист забыл, когда чуть ли не в панике сбегал от парня. — Погоди, ты хочешь сказать, что… — нарочно обрываясь в середине фразы, вполголоса тянет Ген, заметно округлив глаза и с недоумением смотря на учёного. Сенку лишь демонстративно закатывает глаза, нетребовательно, одними всё такими же тёплыми пальцами притягивает Асагири за подбородок ближе. Сначала почти невесомо касается губ менталиста своими, ощущая их подрагивание; затем медленно начинает углублять поцелуй, позволяет себе совсем лёгкие покусывания. К его собственному удивлению, Ген сообразил довольно быстро, начав отвечать через пару секунд. Показушная мнимая уверенность, но вновь горящие красным уши и щёки Гена можно было ощутить особенно отчётливо. Они оба позволили себе глупо улыбнуться в поцелуй после небольшого столкновения зубами. Менталист определённо мог дать те самые десять миллиардов процентов, что ему только что отдали свой первый поцелуй. Естественно, самому Сенку были чужды эти социально-нравственные понятия, но, в любом случае, у всех есть своя мотивация, так? Лишь аккуратно отстраняясь, Ген поджимает губы и молча всматривается в глаза Ишигами — пристально, выжидающе, считая, что крепко засевшей в голове вопрос поймут без слов. — Подарок на Рождество, — снова привычная для учёного ухмылка и пляшущие во взгляде бесы. Проходит буквально несколько секунд, после чего Сенку удаляется обратно в лабораторию, возвращая со своим уходом обычную, привычную повседневность. — С Рождеством, Сенку-чан, — еле слышно протягивает менталист, с улыбкой смотря в сторону полностью садящегося за горизонт вечернего солнца.