У окна

Вилланель, словно завороженная, стоит у окна дома №39, не в силах оторвать взгляд от тошнотворного действа, разворачивающегося прямо перед ней. На улице идёт дождь, и по её лицу стекают ледяные капли, охлаждающие нестерпимо пылающее лицо. Комната ярко освещена. И в ней, как на сцене третьесортного варьете, лицедействуют двое. Им было настолько невтерпёж, что они даже не потрудились выключить свет и опустить жалюзи, наплевав на случайных прохожих, поэтому Вилланель видит малейшие детали, оставаясь при этом незамеченной, а щель полуоткрытого сверху окна позволяет ей почти в полной мере насладиться и аудиосопровождением. Вовсе не это она хотела увидеть, когда шла сюда. — Я стою дорого. Совсем иное ожидала получить, ускоряя шаги по направлению к столь заветной цели. — Ты дашь мне ВСЁ, что я захочу? Многообещающее Евино "да" она намеривалась претворить сегодня в конкретные действия. — Это ненастоящее спасибо. Она пришла получить то, что ей обещали дать. — Ты только берёшь, берёшь, берёшь. Она пришла взять то, что давно принадлежит ей по праву. Эта поначалу забавная игра в кошки-мышки и сладкая пытка "трахай меня только взглядом" несколько затянулись. Мышка давно уже в когтях своей кошки и только радостно попискивает, когда опасная хищница то грубо, то нежно прижимает её своей пушистой лапой, а сама кошка довольно мурлычет от таких редких касаний своей пленницы. Хотя... всё настолько перепуталось в этих странных отношениях. Их роли постоянно меняются, и всё чаще Вилланель начинает казаться, что никакой мышки нет и никогда и не было. Это всё искусная обманка, реалистичная иллюзия, красочный мираж для профанов. Ева такая же хищница, как и она: дикая, опасная, сводолюбивая. Они так похожи. Жаль, что это сходство Ева пока всячески отрицает, в упор не видя и отказываясь признать столь очевидный факт. В любом случае пора перестать ходить вокруг да около и танцевать это бесконечное и уже изрядно надоевшее танго. Вилланель устала плавиться от неудовлетворённого желания, осевшего в низу живота мучительно-сладким томлением. Постоянный секс с другими и самоудовлетворение — лишь слабые попытки хоть на время приглушить этот невыносимый пожар, испепеляющий её изнутри. Но есть и куда более серьёзная причина. Наваждение под разбивающим её вдребезги буквенным кодом "Ева Поластри" полностью выбивает её из привычной, годами накатанной колеи, унизительно опрокидывает на лопатки и заставляет трещать по швам её прежнюю жизнь. Жизнь наёмного убийцы экстра-класса. Это её раздражает. Это её напрягает и... одновременно пугает. Мысли о Еве отвлекают от работы. Такого никогда раньше не было. Подготовка к предстоящему заданию всегда сопровождалась выбросом адреналина, пьянящим ожиданием, сводящим с ума предвкушением. А сам ритуал — каллиграфически отточенный до доли секунды и виртуозно исполненный — вызывал мощнейшее чувство эйфории (в отдалённой степени сравнимой разве с оргазмом, только в разы ярче и сильнее), зарождающейся где-то в районе солнечного сплетения и волнами острого, почти болезненного наслаждения накрывающими всё её тело — от макушки до кончиков пальцев. Это пьянящее чувство власти над чужой жизнью... Вдох — нож или пуля, яд или одно из многих подручных средств из её личного арсенала. Выдох — очередная жертва, корчась в предсмертной агонии, наполняет её до краёв ощущением собственной значимости, избранности и особенности. Она чувствует себя почти Богом, Творцом, Создателем. Множество осколков, из которых состоит её личность, собираются воедино, и она на некоторое время становится целой, цельной, живой. В такие моменты Вилланель кажется, что кто-то невидимый крутит ручку настройки её индивидуальных параметров, выставляя максимум на каждой из позиций. И только тогда она по-настоящему живёт: чувствует, ощущает, вдыхает полной грудью. Мир искрится всеми цветами радуги, звук становится объёмным, картинка — яркой и насыщенной. Несколько секунд неземного наслаждения и... БАХ. Этот кто-то издевательским реверсом ставит всё снова в режим "с возвращением, детка/не сдохни от скуки". Звук, как и прежде, становится моно, картинка — блёклой и до зубного скрежета унылой и серой. И вновь — добро пожаловать в этот удивительно грёбаный мир. Ещё какое-то время она находится под впечатлением от всего произошедшего, всеми силами пытаясь удержать в себе неумолимо ускользающий и стремительно тающий с каждым выдохом микс из этих невероятных ощущений. А после — она готова завыть от наполняющей её, словно чёрная дыра, пустоты, которая со временем становится привычной, рутинной, как и всё вокруг. И так — до следующего задания. Правда, ей, как наркоману, с каждым разом требуется всё большая доза, всё большая острота ощущений: риск, опасность, драйв, заставляющие кровь в её венах буквально кипеть от головокружительных виражей очередной охоты. Но на последнем задании (до того, как она ушла в самоволку с Константином), она чуть не пропустила выход объекта — крупного нефтяного магната Оливера Берка — из здания торгового центра, на мгновение мысленно отвлекшись от наблюдения и перенесшись к своим ощущениям от распластанной по ванне весом её тела и бьющейся под ней Евы. Такое случилось с ней впервые. В тот момент Вилланель готова была пристрелить саму себя за недопустимую расфокусировку внимания и непозволительную беспечность. Да и позже сам эффект от проделанной работы получился каким-то смазанным и не таким ярким, как обычно. НИКТО и НИЧТО не должно отвлекать, когда она на задании. НИКОГДА. Она ВСЕГДА должна оставаться сконцентрированной, сосредоточенной и спокойной. Константин оказался прав: Ева делает её слабой. И с этим пора кончать, поставить точку вместо неопределённого многоточия. И вот она здесь, но то, что ей приходится видеть... ...Ева медленно опускается перед Нико на колени... Вилланель до боли стискивает зубы. В ней срабатывает защитный механизм, переключающий внимание с одного воспоминания на другое: мириада мерцающих, как в калейдоскопе, картинок и событий прошлого и столь недавнего настоящего, мыслей, размытых лиц и смазанных интерьеров, обрывочных фраз и реплик на разных языках. Но наблюдатель в ней по-прежнему продолжает фиксировать всё происходящее, скрупулёзно записывая и помещая в ячейку памяти очередную последовательность из малейших нюансов мимики, жестов, поз, слов и звуков. ...Нико размахивается. Воздух разрезает звук хлёсткой пощёчины. — ЭТО тебя заводит? От ЭТОГО ты готова кончить? ТАК ласкает тебя эта сука ВИЛЛАНЕЛЬ? Он растёгивает ширинку и, грубо хватая Еву за волосы, притягивает её голову к своему паху. — Я дам тебе то, чего нет у неё. В Вилланель поднимается волна дикой, необузданной ярости. Её тёмная сторона требует активных действий. Немедленно. Прямо сейчас. Только рабская покорность и услужливая готовность, с которыми Ева вбирает его разбухшую плоть своим ртом, останавливают её от непреодолимого желания ворваться в дом и вышибить ему мозги. Одновременно с этим холодный, бесстрастный аналитик внутри неё с хирургической точностью констатирует: Еве это нравится, и она явно хочет продолжения. Вновь срабатывает переключатель. ЩЁЛК. Только она — Вилланель — может трахать, кого угодно. Бесконечная череда безликих мужчин и женщин, на короткое время удовлетворяющих её неуёмную жажду секса: тягу обладать, владеть, доминировать и подчинять. Это щекочущее ощущение власти и не менее пьянящая прелюдия к ней — искусная манипуляция эмоциями и желаниями других — всегда давали ей возможность чувствовать себя живой, пусть и на несколько ударов сердца. Секс и убийства — её два мощных оргазмических источника энергии, из которых она черпает силы, чтобы не сдохнуть от скуки в этом чёрно-белом мире. По крайней мере, так было до появления в её жизни миссис *я чувствую рядом с тобой* Поластри. Но только не она — Ева. ЕЁ Ева. Хотя, то, что она видит, скорее, говорит о противоположном: это не Ева, а Еву прямо сейчас имеют, как самую последнюю сучку. Похоже, что на этот раз она переиграла саму себя. Нико — эта ирисочная (такая же мягкая и до тошноты приторная) размазня, намотал на свои блевотные гусарские усы её БДСМ совет: её долбаную шпильку о полном непонимании сексуальных предпочтений собственной жены и открытый намёк на появление в её лице альфа-самца, претендующего на его самку. Ей до сих пор непонятно, как можно быть таким лохом. До этого момента она была уверена: самое большее, на что он способен — скучный моно-секс один раз в несколько месяцев, в миссионерской позе, в режиме "всунул-вынул" на полминуты. Вилланель готова поспорить, что Ева с таким мужем ублажает себя чаще, чем он произносит слово "интеграл" на уроках математики перед своими учениками. Там, в Оксфорде, она упивалась его растерянным видом побитой собаки, у которой вот-вот вырвут из пасти лакомую кость. И даже вспышка ярости и чужие пальцы на собственной шее лишний раз указывали на её полный триумф и его позорное поражение. Тогда она едва сдержалась, чтобы не рассмеяться ему прямо в лицо. Но момент требовал совершенно иной мимики и поведения, совсем другой роли. Роли СЛАБОЙ женщины в руках СИЛЬНОГО мужчины — агрессивного и жестокого, властного и беспощадного ТИРАНА. — Мне больно. Её слова, произнесённые прерывающимся полушёпотом маленькой испуганной девочки, действуют на него отрезвляющей оплеухой, и весь из себя такой джентльмен, мистер *СЛАБАК* Поластри тут же предсказуемо опускает руки, поспешно отскакивая от неё в сторону как ошпаренный. Конечно, она могла вырубить этого идиота ещё за пару секунд до того, как он попытался осуществить свой любительский захват, а затем голыми руками оторвать его причиндалы, после разместив их в соответствующих местах: член засунув в рот, а яйца развесив по ушам. Этакое послание в её уморительном стиле любительницы чёрного юмора — наконец заткнись уже и услышь меня: Ева — МОЯ. Та ещё сюрреалистичная картинка в жанре "убийственный натурализм". Эта мысль ей нравится, но Вилланель гонит её прочь. Она знает наверняка — Ева не оценит её шутки, да и второй раз она ни за что не наступит на те же самые грабли. Клон Макса и последствия того многолетнего импульсивного поступка ей сейчас ни к чему. Она не готова ради удовлетворения своей сиюминутной прихоти и из-за выедающей всё нутро ревности потерять своего агента 007, как тогда — Анну. Но она виртуозно потянет за ниточку, и очередная марионетка сделает нужное па для своего умелого кукловода. Вилланель забавляет тот факт, что Нико всякий раз будет вспоминать их встречу со смешанными чувствами вины, ненависти, гадливости и омерзения к самому себе. Как же такой идеальный и весь из себя правильный пан Поластри мог так низко поступить? Столь грубо обошёлся с женщиной и почти на глазах у своих учеников. Хоть на несколько мгновений, но уподобился ей — сумасшедшей убийце-психопатке с неадекватными реакциями. Да, этому поляку явно стоит подтянуть английский: одна сплошная тавтология в таком коротком текстовом куске. Эта его точная фраза, которой он однажды в разговоре с Евой охарактеризовал Вилланель. Спасибо за столь исчерпывающую информацию жучкам. Когда она была в доме Евы, то не удержалась и оставила парочку глаз и ушей Большого Брата. Благодаря им она узнала и об его поездке в Оксфорд. В отличие от Нико, она сразу поняла, что и как заводит Еву с пол-оборота. Прижатая её стальной хваткой к дверце холодильника, с ножом у горла, Ева всем своим телом буквально кричала о накопившемся недотрахе и сильном перевозбуждении, бьющим через край. Конечно, масло в огонь подлил и адреналин от страха за собственную жизнь, но не только. Рваные, неровные всхлипы, непроизвольно вырвавшийся вздох, когда Вилланель дразнящим кошачьим движением, смакуя пряный запах собственных духов, проводила носом по тёплой коже, лаская её щёку своим дыханием. А после — расширенные зрачки, когда она выпрямилась и посмотрела в глаза Евы. Профи высшего класса по чтению мимики и языка тела, она мгновенно оценила ситуацию и сделала соответствующие выводы. К тому же этот особый, специфический взгляд однозначно расставил точки над "i". Искусный манипулятор, обладательница эксклюзивной коллекции самых разнообразных человеческих эмоций и переживаний, при необходимости молниеносно выуживающая и мастерски использующая нужную, стремительно меняющая образы как перчатки, она очень хорошо знала ТАКОЙ взгляд: томный, с поволокой, сознательный или подспудный, — взгляд "ХОЧУ ТЕБЯ". Сколько раз она использовала его сама, обольщая и завлекая в свои сети. Сколько раз им окидывали её мужчины и женщины, мечтающие провести с Вилланель горячую ночку. Она готова была поспорить, что пульс агента британской разведки в тот момент был далёк от нормы, а сердце бешено колотилось в груди... впрочем, как и её собственное. Но сейчас, глядя на всё происходящее, она готова вырвать свой не в меру длинный язык. Не заявись она в Оксфорд, красуясь перед мистером Поластри, этого дерьма точно бы не было. Её безоговорочная победа тогда сменяется бьющим под дых поражением теперь. ...Нико пристраивается сзади, и Ева сладострастно подаётся к нему навстречу... Вилланель прикусывает щёку. Металлический привкус крови заполняет рот. Ей так же паршиво, как и тогда... ЩЁЛК. Номер отеля в Амстердаме. Она стоит перед зеркалом в ванной, глядя на своё отражение. Голова раскалывается от невыносимой мигрени, во рту привкус блевотины, перед глазами всё расплывается, её нещадно тошнит и покачивает, но она упорно пытается сконцентрировать внимание на своём зеркальном двойнике. Её внешнее состояние — всего лишь жалкая, ничтожная тень внутреннего. Чувство ледяного опустошения и одновременно нарастающей с каждым вдохом, всепоглощающей боли мёртвой хваткой въедаются в самое сердце, расползаясь раковыми метастазами по всему телу. Она больше НЕ нужна Еве. Она больше НЕ интересна ей. Словно сквозь вату, Вилланель слышит храп Константина, в то время как её мир разлетается на тысячи осколков и летит ко всем чертям. Пытаясь найти хоть какую-то точку опоры и ослабить нестерпимую боль, она инстинктивно делает то, что всегда являлось беспроигрышным вариантом, то, что всегда позволяло ей получить желаемое. Слёзы приносят облегчение. Сколько раз она слышала эту фразу. Сколько раз сама использовала их на заданиях для достижения намеченной цели, играя роль то слезливой сентиментальной дурочки, то оплакивающей разрыв с любимым человеком неутешной, убитой горем романтичной особы. За долю секунды нужная эмоция извлечена из глубин памяти. Маска, идеально повторяющая черты лица, надета. Актёр готов к выходу. Вилланель напряжённо всматривается в свою зеркальную копию, фиксируя малейшие изменения мимики. Вот её губы дрожат и кривятся в "счастливой улыбке" Пьеро, глаза наполняются влагой, и солёные дорожки сбегают по щекам. Она всхлипывает. Судорожные вдохи превращаются в рыдание, и её плечи сотрясает мелкая дрожь. Всё, как и всегда, проделано идеально, совершенно, вплоть до взмаха ресниц и продолжительности всхлипа. И... она ни хрена не ощущает. Никакого облегчения. Никакой поблажки. НИЧЕГО. СОВСЕМ НИЧЕГО. Она усиливает эффект: увеличивает продолжительность рыдания и даже добавляет в конце улыбку, которая, по её мнению, должна стать катализатором для получения нужного результата. И... снова по нулям. Всё, что она чувствует, — только пустота, которая постепенно сменяется невыносимой болью. ...Ева громко стонет, когда её тело сотрясает мощный оргазм... Начинается ливень. К уголкам рта Вилланель стекают дождевые капли: горько-солёные на вкус. На некоторое время она ощущает ледяное спокойствие и столь долгожданное облегчение.