Вино из молодых мышат

      Ему действительно нужно было подумать.       Книга в его руках ощущалась тяжелой. Чужеродной. Песок под ногами и шум воды смягчали это ощущение.       Два…       Как и первое сообщение, это пришло на исходе дня, когда они с Юри вернулись домой после ужина в особняке куинксов. Медлить было нельзя. Он должен привести свой план в действие. Пока не стало поздно.       Даже шелест страниц казался тяжелым. Неправильным. Но Брюс не мог остановиться.       Постоянно люди ввергали меня в панический ужас, я уже уверовал, что не состоялся как человек, и все это выливалось в то, что я скрывал свои терзания в тайниках души, усиленно маскировал меланхолию, нервозность, закутываясь в одежды наивного оптимизма, все более становился паяцем, чудаком.       Брюс моргнул и прикрыл книгу. Всё те же буквы имени автора и названия книги взирали на него с обреченностью. Он ведь читал Мэри Шелли. Не Дадзая. Так почему ему причудилась страница из «Исповеди…»? Он пожал плечами и снова открыл книгу. Где он остановился…       Я был страшен на вид и гигантского роста. Что это значило? Кто я был? Откуда? Каково мое назначение? Эти вопросы я задавал себе непрестанно, но ответа на них не знал.       С облегчением Брюс выдохнул. Он всё еще читал исповедь создания Франкенштейна. Бессознательно он вел пальцем по строчкам, но вдруг споткнулся, снова заметив совсем не то, что он помнил из этого романа.       В эти годы служанки и слуги обучили меня кое-каким гнусностям, целомудрия я лишился…       Дыхание сперло. Зрение размылось. Брюс зажмурил и снова открыл глаза, но строчка и не думала исчезать. Почему?.. Он захлопнул книгу и прижал к груди. На что он только рассчитывал? Только хуже сделал. Как если бы после кислоты на него вылили щелочной раствор. Он позволил уродливым рыданиям вырваться из себя. Капали слезы, тело тряслось, а изо рта звучал нечеловеческий крик.       Каково мое назначение? Обучили меня кое-каким гнусностям? Ты должен быть благодарен, Беннер. Будь благодарен, что ты вообще свободен.       Это самовнушение, казалось, сработало. Плач утих, дыхание выровнялось. Он зарыл пальцы в песок и поворошил его. Одно воспоминание вдруг посетило его, Брюс не был уверен. Может очередная, ставшая привычной, галлюцинация. В этом воспоминании-галлюцинации его облили чем-то из зеленых бутылок. Это не было похоже на Дэйсьюка. Да, был чайник с причинявшими страдания растворами, но бутылки? Никогда. Скорее это было похоже на…       Он до сих пор боялся называть этого человека папой.       Немые слезы потекли по лицу. Брюс пытался их вытереть, но, будто поняв, что все препятствия устранены, они текли только сильнее. Сильнее, сильнее, сильнее. Он был везде и нигде. Кто-то и никто. Человек и монстр. Поток, чистый парадокс. Океан перевоплощений, бескрайний и труднопреодолимый.       — Нашла тебя.       Облегченный вздох донесся до его слуха, и Брюс замер. Разгладил песок рядом с собой. Бессознательно, будто что-то маленькое, плачущее внутри него ждало, что с ними рядом сядут, их обнимут. Примут. Оно клубочилось в груди, и у Брюса перехватило дыхание. Он помнил, знал это чувство. И он не чувствовал его очень давно. Утешение. Халк… Нет, Страж утешал его.       Движение рядом. На том месте, где Брюс разгладил песок, уже сидела Юри, всматриваясь в темную полосу моря.       — Когда-то это море бороздили черные корабли. Они были с Запада. Купцы, военные, миссионеры — суть одна. Они были чужеземцами.       Экипаж, доски. Разные корабли — одна цель, одна суть. И разве это не поэтично? Сгнившую доску меняют на целую, но это всё равно тот же корабль. И он плывет. С Запада на Восток, с Востока на Запад, по благословению богов и в сражения с монстрами. Ящик открыт, все бедствия мира ринулись из него, а закрыв его, заперли надежду. Она свернулась клубком и ждала, когда ящик снова откроется. Жизнь или смерть: что принесет открытие ящика? Брюс снова запустил пальцы в песок и как никогда ясно прочувствовал каждую крупинку, каждую песчинку, царапавшую ладонь. Наконец-то у него был ответ на вечно мучивший его вопрос. Может быть, открывать ящик необязательно. Может быть… необязательно выбирать. Необязательно верить голосам в голове и злым речам злых людей.       — Можно? — Юри протянула руку. Брюс кивнул и почувствовал, как песок уступал дорогу ладони Юри, как ее пальцы переплетаются с его собственными. Сжимаются и разжимаются, и это не похоже на ломающую пальцы установку в той камере. Это тепло, это нежность, это тонкие пальцы, рисующие узоры на его ладони.       — Я знаю… о тех фото.       Брюс сжал ладонь в кулак. Песок скомковался в нем. Если Юри знает о фото… Знает ли она о Наозуми и его угрозах? О трехдневном ультиматуме? Он так и не решился рассказать. Нет, он должен. Но как? Он оставил планшет в здании пункта пляжных спасателей. Он вытянул руку и нарисовал на песке иероглиф. Он видел его как-то, когда они с Юри были в музее несколько месяцев назад. Белый на синем хаори, девиз воинов, преданных своей стране, тех, кого называли Волками из Мибу. Мибуро. Синсэнгуми.       Искренность.       Юри повернулась к нему, и Брюс увидел в ее глазах понимание. Он стер иероглиф и начертил другой. Так, шаг за шагом, иероглиф за иероглифом он рассказал ей всё.       Прилив. Волны всё ближе пробираются к ним. Юри подвинулась ближе и поправила Брюсу волосы.       — У тебя соль в волосах. Готов идти? У нас есть работа.       Брюс кивнул и встал с песка. Вода уже касалась его пальцев. Он повернулся и пошел к зданию, чтобы забрать сумку.

* * *

      Фермеры уже собирали рис. Небольшие пучки собирали в кучи на полях. Кучек было много, и Брюс аккуратно обходил каждую, следуя за Юри по пятам. Кто-то убивал здесь фермеров. Но вот странность: ни кусочка плоти с них не сорвано. В телах — ни капли крови.       — Не знаю, что ваши столичные подумали, а у нас гулей отродясь не водилось. Яма-химэ наших фермеров изводит.       Старушка говорила с жаром, явно уверенная в своей правоте. Она завязывала пучок риса и даже не смотрела никому в глаза. Юри села на корточки перед старушкой и спросила:       — Яма-химэ часто спускается к фермам?       — О, да. Она не только пьет кровь, ее смех сводит с ума! Будьте осторожны, прячьтесь, если встретите!       Юри поблагодарила старушку за помощь и пошла дальше по полю. Она бормотала себе под нос:       — Ёкаев убивают, вот, видно, и ополчились они на людей.       Брюс вздохнул горный воздух. Горы, как добрые великаны, хранили покой рисовых полей. Но даже самые благосклонные создания могут сменить милость на гнев. Кто бы ни спускался с гор и ни убивал фермеров, с ним нужно разобраться. Он слышал смех: звонкий, девичий. Брюс замер, едва не столкнувшись с Юри, тоже замершей. Им навстречу шла женщина в рваных лохмотьях.       Говорят, из того, над кем посмеется яма-химэ, исчезнет вся кровь. Но этого не случилось с Юри. Как и не случилось с Брюсом. Яма-химэ улыбнулась и уставилась на них красными глазами, окруженными черной склерой.       — Одурачить старых фермеров было легко. С вами не вышло… Но так гораздо веселее!       Яма-химэ кинулась к Юри. Отточенным движением Юри раскрыла кейс и преградила ей путь куинке. Яма-химэ лишь посмеялась над ней:       — Даже как-то жалко тебя убивать. Ты же никого из нас не убила.       — Предпочитаю сначала провести расследование. Для чего ты притворилась горным ёкаем?       Юри оттолкнула Яму-химэ от себя и выставила оружие вперед. Женщина чуть качнулась и развела руками.       — Предпочитаю термин «вдохновилась». Или «последовала примеру лидера».       — Кем ты, как ты выразилась, вдохновилась?       — Ой, всё-то расскажи! — продолжала смеяться женщина. — Хякки Ягё уже гастролирует вместе с Ногицунэ и Нурарихёном. Мудрец Нурарихён! Простой астролог, шарлатан, а иной человек страшнее гуля бывает, ты и сама знаешь.       — …остерегайтесь Ногицунэ.       Брюс вскинулся. Простой астролог… Может ли быть, что?..       — У меня послание от Нурарихёна, они! — Яма-химэ показала пальцем на Брюса. — Время на исходе.       И она развернулась и ушла. Только смех, как предупреждение, отражался от деревьев и гор.       Юри выдохнула и убрала оружие в кейс. Убийства волшебных созданий, гули, берущие имена этих созданий… Всё это вдруг обрело смысл. Соединились кажущиеся бессвязными события.       Они имеют дело с сектой.

* * *

      — Хякки Ягё — ночной парад сотни демонов, происходящий в благоприятную ночь каждого месяца. Говорят, этот парад возглавляют нодзути, отороси и нурарихён. Нурарихён носит роскошное шёлковое кимоно или богатое одеяние настоятеля. Он Верховный Главнокомандующий всеми Монстрами.       Юри рассказывала всё, что помнила из сказок и книг, расчесывая Брюсу волосы. Верховный Главнокомандующий всеми Монстрами. Это имело смысл. Наозуми Хирама носил традиционную одежду, астрологические расчеты могли помочь ему организовать те самые «благоприятные ночи» для нападений на людей и не только. Создание секты будто вписывалось в образ ценителя насилия. Брюс прикрыл глаза, пытаясь сбросить с себя воспоминания об их столкновении в Йокогаме. Это не было слабостью, не могло быть ей. После того как он рассказал всё Юри на пляже, это стало как никогда очевидным.       — Брюс? — Юри заметила его напряжение. — О чем ты думаешь?       Брюс встряхнул плечами. Пора приводить план в действие. Он встал с пола и вытряхнул из сумки фотографии и диски. Собрал их с пола и отдал их Юри. Та опешила.       — Зачем? Брюс, что происходит? — она потрясла врученной ей кипой. — Искренность, ты обещал.       Брюс прильнул к ней. Вслушался в ее сердцебиение. Юри действительно беспокоится за него. Действительно боится.       «Я хочу защитить тебя» — вот что Брюс вложил в свои действия. Он отправится в логово Наозуми Хирамы. Один. И никто не пострадает. Даже если он не знает, куда идти…       Нурарихён всегда приходит в богатый дом как хозяин.       «Грифон», — показал Брюс жестом. Юри кивнула.       — Если он там… Я пойду с тобой. Я не хочу, чтобы ты снова… — она немного запнулась, но скоро твердо продолжила: — Я не хочу, чтобы ты снова пострадал.       Брюс подошел ближе и взял ее за запястья. Прикрыл глаза. Он чувствовал прикосновение кожа к коже, чувствовал, что оно не приносит боли ни ей, ни ему. Вот ради чего он сражается.       — Кстати, в отличие от Синсэнгуми, — Юри подмигнула, — у нас не одна пушка. И никакой Сэридзава Камо не попытается с ее помощью разрушить магазин тканей или кафе. Мы не позволим.       План казался простым: Брюс напишет Наозуми, что придет, тем временем Юри скооперируется с «грифонами», и они проникнут на собрание секты через крышу. Казалось, не должно быть ничего примечательного. Хирама — обыкновенный шарлатан, даже убийства на том рисовом поле были лишь спектаклем.       «Я не чувствовал запах крови», — объяснил Брюс, показывая на нос и вены на запястьях, исполосованных шрамами.       — А старушка? — спросила Юри. — Кажется, она…       Верно, самое страшное — не убийства, которых не было, а искренняя вера в то, что они происходили.       — Ты уверен? — еще раз спросила Юри перед тем, как отпустить Брюса.       Он был уверен. Возможно, впервые за годы он был уверен, что его выбор не причинит никому вред. Брюс взял Юри за руки и притянул ближе к себе, ластясь как кошка. И после этого они отпустили друг друга. Руки выскользнули из захвата, и Брюс растворился в ночи.       «Золотой грифон» встретил его непривычной тишиной. Не было слышно даже кошек. Куда увел свой народ Тамоцу-сенсей? Туда, где безопасно? Брюс шел вглубь зала, чувствуя, как стеклянная крошка пытается впиться глубже в ступни. Никакой борьбы. Никакой силы. Нельзя поддаваться гневу или отчаянию. Слабости.       — Я знал, что ты придешь.       Наозуми стоял за стойкой, отпивая что-то из любимой чашки Гарри: глубокой и широкой, с узорчатой каймой.       — Воды, кофе? А может вина из крови невинных? Как тебе ковровая дорожка? — Наозуми подавился усмешкой. — Навевает воспоминания, не так ли?       Брюс склонил голову набок. Воспоминания? Он к ним привык. Привык к боли и маячащим рядом теням. Наозуми вышел из-за стойки навстречу, так и сжимая чашку в руках.       — Судя по всему… ты отдашь себя. Я был в этом уверен. Предсказуемо. Но знаешь?.. Я не один буду наслаждаться твоим телом и криками.       Резко включился свет. На диванчиках и стульях, за столами и на них сидели люди. Кто-то носил маску, кто-то разрисовал лицо. Общее было то, что они изображали чудовищ. Брюс часто задышал, оступился, глаза заметались, ища знакомую до боли алую дьявольскую маску.       — Друзья! — Наозуми раскинул руки, будто стремясь обнять толпу. — Я — Нурарихён, Верховный Главнокомандующий всеми Монстрами. Настала благоприятная ночь, и Хякки Ягё вновь в сборе! Но… — его голос понизился до театрального шепота. — Как так: армия и ее Верховный Главнокомандующий, и без власти правителя? Без власти короля, императора? Так возрадуйтесь! Сегодня мы наконец усадим короля на трон!       Всё слилось в единый звон. Толпа масок исступленно скандировала:       — Да здравствует король! Да здравствует король!       Брюс был заключен в круг из тел. Не пробиться, не сбежать. Он закрыл глаза и несколько раз вздохнул, не выдыхая. Наозуми же продолжал речь:       — Разве не так? Разве нет монстра, которым наш король не смог бы стать? Ближе, ближе! Одарите его своей любовью!       Их слишком много. И некоторые маски будто повторяют друг друга. Подавленный, Брюс рухнул на колени и позволил толпе приблизиться. Его трясло — маски тоже дрожали. Его дыхание прерывалось — маски тоже забывали, как дышать. Сдавило шею: надели ошейник из тяжелой кожи. На голову тоже надели что-то тяжелое.       — Знайте, друзья: не оставим нашего правителя в одиночестве!       Одиночество… Оно так долго преследовало его. И вот снова: один и в то же время рядом с кем-то. Это настоящие слезы или галлюцинация? Его стенания или их? Его одежду рвали в клочья, а он не знал, как реагировать. Прятаться или выставить напоказ?       Маски отступили, давая свободное место, и Брюс рухнул набок. Несобранные волосы разметались по полу, тело окружил холод. В такт его собственным едва сдерживаемым рыданиям скулили маски.       — Правителю не пристало показываться перед подданными в лохмотьях. Шелка! Несите шелка и украшения!       Шелка? Скорее пародия на них. Дикая попытка совместить доспех самурая и кимоно, которое на Брюсе запахнули слева. Плечи обнажены, и их касается множество пальцев. Слева… Кимоно всегда запахивают справа, если только… Если только человек не умер — телесно или для общества, как та девочка в повести Итиё. Со всех сторон вдруг посыпалась цветная пыль, мелкие камешки, осколки бутылок, явно свежеопорожненных. От стекла пахло алкоголем. Наозуми сел рядом, выставив над собой зонтик, и сказал:       — Праздник только начался! Позволь осушить твои слезы.       У Наозуми кимоно запахнуто справа. Воротник высоко поднят, но не выпирает. И тем более открытым, обнаженным чувствовал себя Брюс рядом с ним, осыпаемый поцелуями с запахом пепла и гнили.       — Если бы слезы были водой, мой король бы напоил весь мир. Вечный монарх, что никогда не пересечет реку мертвых Сандзу.       А на крыше — свои страсти. Наблюдая через камеры и Тадаши, «грифоны» ждали сигнала.       — Кимоно слева запахнуто. У нас так мертвецов рядят, — отозвалась Сакура, сжимая в руках меч. — Мои мальчики уже в пути. Мы давно за ним гонялись. Пора бы и честь знать.       — Юри-сан, — обратился Гарри, — мы не оставим его в беде.       — Мы? Наоборот. Он здесь, потому что мы в опасности. Потому что даже такой, — она ткнула в середину экрана, — он защищает нас.       Юри вскочила на ноги и развернулась к видам города. Ночь как никогда казалась тяжелой, как распоротое к стирке кимоно. И даже проблески света и неона вдалеке не сбрасывали эту тяжесть. Время для сигнала еще не пришло. Все это знали. И Брюс тоже.       Нечто гадкое лилось по его коже. Медленно. Вяло. Тягуче. Можно было только догадываться, что с ним будет. Как с ним поступят.       — Мой король, позволь своим подданным осыпать тебя дарами и разделить твою боль.       Руки, маски, гримы — они окружили его. Касались тела, лица, кто-то даже облизывал его. Последние силы на сдерживание паники иссякли, и Брюс закричал. Крик был такой громкий, что даже оглушил его. Возможно, оно и к лучшему. Так он не услышит и крики толпы, дразнящей его. Присваивающей себе его боль. По лицу текли слезы, и сдерживать их просто не было смысла.       — Всё и ничто одновременно! Границы стерты, кем ты был и кем стал — всё смешалось. Смотри! Смотри!       Наозуми что-то подбросил, и на толпу посыпались фотографии и газетные вырезки. «Многообещающий молодой гений получил третью докторскую степень». На скане фото — юноша с буйными кудрями, пожимающий руку солидному профессору. «Ужас в Гарлеме: битва титанов». Смазанные пятна, в которых угадывались силуэты Халка и Мерзости, схлестнулись в поединке — квинтэссенция силы и бушующей ярости. «Один из героев Нью-Йорка оказался в числе жертв торговли людьми. В сети распространяются компрометирующие материалы».       Наозуми подал знак, и всё стихло. Раскинул вновь руки.       — Люди не лгут. Звезды не лгут. Поиски счастья привели тебя лишь к вечным страданиям. Взгляни на своих подданных: они обрели здесь себя. Но ты?.. Это не нужно. Как я уже сказал: нет такого монстра, каким ты не смог бы стать.       Брюс смиренно прикрыл глаза. Наозуми прав: ему не нужно обретать себя. Но кое в чем он ошибся.       Он уже обрел себя.       В блеске очков-велосипедов Гарри и его бутылочно-зеленых глазах, хватающих детали для рисунков. В порой неуместных, но незлых шутках Тони за работой в лаборатории. В решимости Стива, силе Дженнифер, сердечности Клинта. В безусловном принятии Юри.       В собственной искренности.       И даже его множественные личности, его травмы и шрамы — они часть его долгого пути. Он еще учится с ними жить, больно до сих пор. Но с этим можно смириться. Ящик необязательно открывать.       Брюс встал и заправил волосы за уши. Уверенно подошел к Наозуми, который заключил его в объятья.       И, хватая его за грудки, Брюс ударил его лбом в лоб.       Это и был сигнал.       Обвалился потолок, будто от взрыва. Маски отскочили в совсем не наигранном ужасе. В дыру спрыгнул Гарри, а за ним и другие.       — Фея-крестная на месте, извините, что без приглашения.       Наозуми отшатнулся, придерживая переносицу. Из ноздри текла тонкая струйка крови. Он улыбался.       — Надо же, сам Колдун соизволил посетить мою гастрольную программу.       — Хирама, давно не виделись. С университета, кажется? — Гарри обвел палочкой разгромленное помещение, бывшее островком безопасности не только для жителей девятнадцатого района, но и для него самого. — Правда, ты кое-что не учел. Настоящий нурарихён не просто ведет себя в чужом доме как хозяин. Хозяева захваченного дома прислуживают ему и искренне верят, что он и есть хозяин.       Гарри с торжествующей ухмылкой добавил второй удар в то же место левой рукой. Наозуми отошел еще на пару шагов.       — Дерево, серьезно? Манга и кафе недостаточно приносят деньги?       Мир сузился до них двоих. До сэмпая и кохая.       — Новенький? По обмену?       Гарри вскинул голову. К лестнице шел старшекурсник с книгой подмышкой. На обложке угадывались очертания восточного календаря.       — Нет, первокурсник. Всё как надо, с языковым экзаменом и видом на жительство. Гарри Поттер, — Гарри протянул ему руку. Старшекурсник крепко ее пожал.       — Наозуми Хирама. Добро пожаловать в Университет Камии, Поттер-кохай. Американец?       — Британец.       Гарри покачал головой.       — Похоже, твоя диссертация по традиционному восточному календарю тебя совсем испортила. Жди в гости полицию.       — Я подготовился, поверь. Никто ничего не найдет.       — Как всегда. Раз сэмпай, то думаешь, что самый умный. Но я хочу сказать: спасибо. За ту подсказку перед экзаменом.       — А?       Гарри махнул рукой. Будто жарко стало. В пот бросило, как перед тем экзаменом.       — Один из иероглифов в имени Дадзая Осаму имеет несколько трактовок. Первая — «правитель». А вторая… «Исцеление».       Наозуми бросился на него с ревом. Из рукава кимоно выскользнуло тонкое лезвие, которое он выставил перед собой. Гарри приготовился обезоружить его, но что-то встало между ними.       Нет, кто-то.       В опустевшем кафе треск лезвия был похож на звон колокола в храме. Брюс сжимал лезвие в ладони и не отпускал его. Наозуми забился, как в припадке. Закричал:       — Ты сам себе враг! Сам себе доказательство, что ты — пустота! Чистый лист! Почему он, — Наозуми указал взглядом на Гарри, — так тебе доверяет? Такахидо-доно… ты ведь лучшее его произведение. Его шедевр.       — Ты — самое прекрасное, что я создал.       Так ясно, как наяву, Брюс не слышал его голоса уже несколько дней. И именно сейчас память о Дэйсьюке решила напомнить о себе? Тогда, когда ему есть, ради чего закрыть эту страницу своей жизни?       Пояс развязался, кимоно соскользнуло еще ниже. Но Брюсу уже было всё равно. Его столько раз раздевали, унижали… Он уже привык.       Что будет с теми масками? Они ведь не виноваты. Они пошли за харизматичным лидером, поверили в его речи. Их вытащили отсюда, им помогут вернуться в общество. Это займет время.       И его время на исцеление еще не исчерпано.       И, когда он поймал взгляд Юри, приобнимавшую за плечи молодую девушку в гриме нэкоматы, вера в исцеление только укрепилась.

* * *

      — Известный астролог был арестован по обвинению в создании деструктивного культа…       Наушники были крепко прижаты к голове. Голос ведущей слегка прерывался. И не в связи дело. Брюс натянул рукава блузы ниже, чтобы закрыть порезы. Свежие. На рекорд почти шел, около года без членовредительства. Даже опытных репортеров и полицейских дело Хякки Ягё выбило из колеи. Что уж говорить о нем самом, в очередной раз оказавшемся в эпицентре событий.       Порезы щипало от соленого морского воздуха и надуваемых ветром песчинок. Чистый лист. Так было три года назад, после операции. Так остается до сих пор. И его это… устраивало? Быть невзрачным, быть никем. Но даже это не спасло его.       Он приносил вред. Приносил пользу. Был ученым. Был оружием. Был игрушкой. И кто он теперь? Потерявший свой голос, потерявший себя, израненный так глубоко, что это уже не восстановить. На его руках столько крови… Так может, он и правда всё это заслужил. Он лег на песок. Склонился перед солнцем, перед морем и горизонтом.       Он поил мир своими слезами. Просил у него прощения за то, что появился на свет, за то, что позволил сделать себя чудовищем, за то, что был слаб. Просил благословения для тех, кто ему дорог и кто пострадал из-за него. Волны ласкали его искусанные пальцы и шептали колыбельную. Плача, он подпевал морю. Он отдавал остатки своей истерзанной души природе.       — Нашла тебя.       Наушники больше не давили, его бережно приподняли и стряхнули налипший песок с блузы. С усталой улыбкой Брюс уронил голову на грудь Юри. Она поправила ему рукава, но не приподняла. Натянула их ниже, чтобы соль и песок не разъедали раны.       — Ты молодец. Я бы… не справилась. Смешно звучит, да? Все эти годы ты видел во мне опору и силу, но на самом деле моя сила — ты. Ты приходил ко мне за утешением после кошмаров, но и я находила утешение после своих. Каждая маленькая улыбка, мимолетный жест — все твои шаги к исцелению давали мне надежду.       Говоря это, Юри выкопала три ямки. Они быстро наполнились морской водой. Она зачерпнула немного воды из первой ямки и брызнула Брюсу в лицо. Тот моргнул и с каким-то странным воодушевлением сделал то же самое. И снова получил водой в лицо. Так по очереди они обрызгали друг друга из каждой ямки по три раза. Мокрые с ног до головы, они смеялись над внезапностью веселья. Так же внезапно начавшийся проливной дождь не остановил их. Они сидели рядом, плечом к плечу.       — А ведь туч нет, — протянула Юри. — Солнце еще светит. Кицунэ свадьбу играют.       Лисья свадьба… Так ведь называют это необычное метеорологическое явление — дождь при ясной погоде. Красивое и как будто кажущееся настоящим происком мистических сил. В их ситуации это было бы неудивительно.       Всё началось с «Золотого грифона», с музыки Юки Кадзиуры и детской надежды, вспоминала Юри. Со спасения ее сестры, Норико, от отца. Со снайперской пули, остановленной Брюсом. И вот закономерный итог их пути длиной в три года. Законным путем соединить свои узы у них не вышло, но ведь есть не только законы общества, законы государства — они засвидетельствовали связь перед самой природой, перед ками и ёкаями.       Они остановились, услышав резкий всплеск. Оглянулись: от ямок тянулись лисьи следы, а рядом с ними лежали два веера. На них были начертаны два иероглифа. С одной стороны — «искренность», с другой — «исцеление».