Вино из молодых мышат

      Черная субстанция облепляла Брюса, тянула вниз. Топила. Формируясь в подобие рук, она хватала его за плечи, за живот. Голоса вторили: «Она не спасет. Ты утянешь ее за собой». Он захлебывался в субстанции…       …и собственных слезах при пробуждении. Руки всё еще держали его, но это были ее руки. Юри обнимала его, гладила по плечам. Слов не было. Только город шумел за окном. Даже ночью Токио не спит.       — Поспишь еще? — спросила Юри, прерывая тишину.       Брюс покачал головой. Он не хотел засыпать и просыпаться в мире искажений, который утянет ее за собой и убьет. Юри с усталым вздохом уткнулась ему в плечо.       — Хорошо, мы просто отдохнем.       Тени отступали, но небольшие пятна, как от сажи, оставались. Брюс сжал стыдливо ноги. Снова футон был мокрым и пах вовсе не потом. Прямо как три года назад, Юри могла видеть на его брюках пятно.       Когда Брюс снова уснул после легенды об Аматэрасу, Юри вздохнула, поправила ему одеяло и вышла из комнаты. Почему-то в Управлении никогда не учитывали… нюансы. И в Академии никогда не поднимали эту тему в контексте борьбы с гулями.       Сексуальное насилие.       Она знакома с этим вопросом из юридической практики: как проводят экспертизы, расследования, знает классификацию преступлений подобного рода. Но последствия для психики? Она ничего об этом не знала. Она ввела запрос в поисковике. Открывшаяся информация ее откровенно напугала. Среди последствий оказались не только собственно психические, но и психосоматические и физиологические проявления. Взгляд зацепился за один из симптомов: «Психогенный энурез».       — Давай приберемся.       Будто со стеной говорила. С непробиваемой свинцовой стеной. Но ведь верно: свинец поглощает радиацию, и Брюс себя окружает этим метафорическим свинцом… чтобы никого не ранить. Неужели он продолжает думать, что будет лучше, если ранит только его?       Брюс сполз с футона, позволяя Юри снять чехол и вытащить сам матрас на балкон. Легко очистить, удобно спать — эти соображения и привели к отдельной комнате в квартире Юри и футону вместо европейской кровати. После грязного матраса в камере перестроиться было… сложно.       — Можешь идти в душ, если тебе нужно. Я справлюсь сама.       Брюс прикусил губу, сдерживая рвущийся наружу крик. Прополз к порогу и с опорой на дверной косяк встал. Прошел в ванную и закрылся на замок. Открыл кран и позволил крику затеряться за шумом воды. Не снова. Только не снова… Кошмары сбываются, и реальность в очередной раз напоминает ему о том, какое он ничтожество. «Я справлюсь сама», — он чувствовал в этих словах разочарование и усталость. Он для нее обуза.       Но ведь… Они обещали быть искренними друг с другом. Даже такой, на тонкой границе между сейчас и тогда, человеком и питомцем, он попробует поделиться своими тревогами.       Он сбросил с себя запачканную одежду и погрузился в воду. Почувствовав, как расслабляются и раздвигаются ноги, Брюс тут же напрягся и прижал колени к телу, приобняв.       С силой его бросили на матрас и раздвинули ноги. Проникли без подготовки. Уже не было смысла кричать от боли и плакать от несправедливости жизни. Потому что это уже стало повседневностью.       — Тебе не больно? — спросил Дэйсьюк, склонившись к Брюсу вплотную.       Какая шутка! Не считали же его живым существом, способным чувствовать боль. Его ломали, вбивались в него каждый раз, когда появлялся повод. Делали из него секс-куклу, которой только в радость, когда ее со всех сторон накачивают спермой. Он был просто животным.       Брюс вжался лбом в колени и обхватил голову руками, не касаясь ее ладонями. Предплечья были прижаты к вискам, запястья легли на колени. Он взвыл, захлебываясь водой и рыданиями. Грязный, никчемный урод, заслуживший всё это — вот кем он был. Нет… снова. Ради нее, ради их обещания и ради своего осознания, что он уже обрел себя…       Но одним осознанием от щупалец навязанных ярлыков не избавиться.       Тук-тук-тук. Тук. Тук. Знакомый ритм вырвал его из колеи самобичевания. Брюс покосился на дверь: это был их с Юри условный сигнал — «Я здесь». И в ответ он продолжил ритм тихим мычанием, похожим больше на мурлыканье. Та самая. Их мелодия. Ни на что не похожая, потусторонняя, песня группы Kalafina, гимн магии и история любви. «Знаю я, однажды, любви в глазах сиянье минует непременно стрелок неспешный ход…»       Он выбрал помнить. Выбрал сохранять шрамы, несмотря на боль, которую они причиняют. И Юри выбрала быть рядом с ним на этой дороге. Он не может подвести ее.       Пара капель крови рухнули в воду. Брюс прислонил ладонь к лицу и отвел от себя. Кровь не останавливалась. Он несколько раз моргнул, и кровь пропала. Неужели снова галлюцинации? Он вздохнул и сбрызнул лицо остывшей водой. Вода была чистой и безвкусной. Он еще немного полежал в ванне и оглянулся на дверь. Было тихо.       Он вышел, укутанный в полотенце, и на цыпочках прошел на кухню. Юри сидела за столом и что-то печатала на ноутбуке. Она подняла на Брюса взгляд и слабо улыбнулась.       — Раз мы не спим, надо работать, — она отшутилась, — Коулсон-сан поручил отчитаться насчет твоей причастности к истории с Хякки Ягё…       Она остановилась и вперилась в Брюса взглядом, но он, казалось, был не здесь. Глаза потеряли цвет, стали похожи на стены, а не на блестящую плитку шоколада. Юри снова простукала ритм, и Брюс очнулся, как бы сморгнув пелену.       — Когда оденешься, можешь присоединиться. Будем не спать вместе.       Брюс заторможено кивнул, и, когда он выскользнул с кухни, Юри со стоном уперлась лбом в столешницу. Она должна держаться, чтобы Брюс держался. Улыбаться, чтобы он тоже хотя бы немного был счастлив. Они черпают силы жить друг в друге, она сама призналась. Но что, если их не хватит? Если у одного из них силы иссякнут?       Брюс вернулся, а Юри даже не оторвала голову от стола. Что он теперь подумает? Не увидит ли в ее жесте… предательство? Юри подняла взгляд и невольно улыбнулась. Брюс тоже сложил руки перед собой и улегся за столом, как какой-нибудь заработавшийся студент. Она не сдержала порыв потрепать его по волосам. От этого Брюс скосил на нее глаза. И сильнее свернул руки вокруг себя.       Чтобы придвинуть к ней ближе вазочку с моти.       Юри взяла пирожное с вазочки и медленно зажевала. Нижняя половина лица Брюса всё еще была скрыта за руками, но в его глазах виднелся блеск. Виднелась улыбка. Это ее сломало окончательно.       Юри спрятала лицо за локтями и зарыдала. Тяжесть последних трех лет обвалилась на нее как цунами. Расследования, необходимость поддерживать связь с Норико, обязанности куратора Брюса, ставшие чем-то большим… Она просто больше не могла.       — И… извини, — слова терялись за всхлипами. — Расклеилась что-то.       Брюс приподнялся и ткнул Юри пальцем в нос, отчего она рассмеялась.       — Я знаю. Я тоже люблю тебя. Вот почему я… — Юри вздохнула. — Это всё просто слишком. Как у нас говорят, одно зернышко риса может сломать спину они.       Слишком… Как нельзя правильно подобранное слово. Слишком. Всё происходящее сейчас — слишком.       — Ты… сделал запись в дневник?       Брюс слабо кивнул, качнув вазочку и подвинув ее еще ближе к Юри. Она взяла еще пару моти и в несколько укусов съела их. Юри улыбнулась и прикрыла глаза. Так вдвоем, на кухне, они и встретили утро.       Юри задремала с открытым ноутбуком перед собой, уложила голову на сложенные руки. Брюс укрыл ее пледом и вернулся в свою комнату. Сел на пол, скрестив ноги, и открыл дневник на планшете. К последней записи пока не было комментариев от Леонарда или доктора Малфоя. Пока была возможность дополнить запись. Брюс перечитал ее. Слишком безрадостная. Так он себя и чувствовал тогда. Но сейчас… дополнить ее нечем. Зато появилось что-то, что можно включить в маленький список побед.       Сегодня я вспомнил, что тоже могу о ком-то заботиться.

* * *

      — Влево. Нет, другое лево. Да посередине! — взвыл Гарри, хватаясь за голову.       Барсук щелкнул зубами и закатил глаза. Но картину удосужился повесить как надо. На ней изображалась сцена, похожая, с первого взгляда, на традиционный японский театр. Но на деле — китайская опера. «Государь прощается с наложницей».       Даже фильм такой старый есть. О двух актерах, один из которых уж слишком вжился в роль наложницы…       — Не вышло со мной повторить сюжет этого фильма, Хирама-сан, — усмехнулся Гарри. — Я уже вжился в роль героя.       Он отсалютовал картине чашкой и отпил из нее немного чая. Сэмпай, чтоб его… Хирама уже в университете был с тараканами в голове. Имел кружок. Видимо, уже там собрал первых сторонников. Гарри вздохнул и махнул рукой, тогда барсук, фыркнув, покинул кафе.       — У нас после этих подставных ёкаев работы выше крыши, а ты ребенка гонишь, — рыкнул на него влезший на стол тануки.       — Он тоже устал, пусть на дудочке поиграет, отдохнет. Слушай, Минору, — Гарри положил голову на стол и скосил взгляд, — а что у вас за праздник недавно был? Всей толпой вокруг кафе вились, а кто-то и на заброшенный пляж, говорят, рванул.       Минору закатил глаза.       — На лисьей свадьбе гуляли. Там еще одна парочка из людского мира решила свои узы укрепить не по традициям, а кицунэ такие: «О, благословляем!»       — Это же хорошо. Что ты ворчишь?       — Так это твои идиот и дура узы связали! Говорят старые люди и духи: «Ежели саругами с человеком сочтется, быть беде». Нет, он не саругами, я ничего не говорю! — Минору схватился за голову, когда Гарри засверлил его взглядом. — Но у вас же, гайдзинов, какая-то сказка тоже есть… Где чудовище красавицу… Погубит он ее!       — Минору!       — Послушай старую енотовидную собаку: такой брак ничем хорошим не кончится.       — Ты так мою свадьбу с Томоко тоже расстроишь?       Тануки уселся, скрестив лапы.       — Вот еще. У вас-то как раз чин по чину. Оба миру простых людей не принадлежите. А эти… Тьфу!       — Так, погоди, — Гарри завис. — Кого, еще раз, лисы благословили?       — Следачку и монстра того…       Гарри чуть не выронил чашку. И рассмеялся. Чисто, искренне.       — Юри и Брюс? Я знал, что это когда-нибудь случится! Всем назло знал!       — И ты туда же… Она — человек! Не волшебник, не ёкай, не продукт какой-нибудь безумной науки… Зря она вообще во всё это влезла! Он проклят!       — Это ты сейчас так шутишь?       — Я старше того дерева, из которого тебе руку состругали, уж я могу учуять запах родового проклятья.       Гарри приподнял бровь. Родовое проклятье? Откуда? И почему Минору говорит о нем только сейчас?       — С чьей стороны?       — Отцовская линия. Ничего особенного: носитель имени рода будет и сам несчастлив, и другим несчастье принесет.       — Или это хитро навешенное внушение, передающаяся через поколения травма…       — Избавь меня от этой психочуши. Проклятье есть проклятье.       Разговор прервался, когда напротив Гарри за стол села Юри и Минору спрыгнул со стола.       — Ремонт в самом разгаре? — спросила она, копошась в сумке. — Нужно собрать показания по делу Хякки Ягё…       Гарри улыбнулся и обвел рукой вокруг себя.       — Я весь твой. А мужа где потеряла?       Юри замерла. Какого… мужа? И с облегчением вздохнула, вспомнив дождь в солнечный день и ночные бдения. Муж… Верно, Брюс. Надо привыкать к такому уровню их связи…       — Остался дома… но согласился поработать по удаленным каналам. Кое-что случилось ночью…       Гарри понимающе кивнул. Он ковырнул ногтем стол и прикрыл глаза.       — Это не продлится вечно, знаешь.       — Да… Как же быстро всё изменилось. Только несколько дней назад говорили друг с другом как коллеги-кураторы и подопечный, а теперь… Я с удовольствием бы попросила тебя стать крестным для наших детей, — Юри рассмеялась.       — А-а! — Гарри многозначительно поднял палец. — Не торопим события! Хотя после Тедди мне уже привычно.       — Он, кажется, в этом году школу закончит?       — Ну да. И экзамены уже выбрал, какие сдавать. Защита от темных искусств…       Юри прикрыла лицо папкой и резко выдохнула. Слишком много информации. Ей нужна пауза. Перезагрузка. Да, именно. Момент перезагрузки.       Завибрировал телефон. Юри проверила его и с облегчением положила папку на стол и легла на нее.       — Брюс уже отправил свою часть отчета. И успел немного помочь Хайсе. Слышал о Торсо?       — Так.       — Есть подозрение, что он работает в такси. А такси довольно частно нужно…       — Когда выписывают из больницы. После операции.       — Ребята сами по себе прекрасные оперативники. Потенциально. Им просто нужен толчок.       Кафе немного тряхнуло. Юри вскочила, а Гарри так и остался сидеть. На месте сломанной лестницы появилась новая. К этому тоже надо привыкнуть, хотя она уже три года знает Гарри и его… причуды.       — Итак, Хирама.       Гарри кивнул.       — Мы учились вместе… Ну как… Он на пару курсов старше, готовится писать диссертацию. Берет под свою протекцию первокурсника-иностранца. Формирует вокруг себя кружок… И резко пропадает лет на десять.       — Пропадает?!       Гарри не успел ответить. Синхронно загорелись экраны их телефонов, одновременно с вибрацией устройств. Юри первая схватила телефон и отложила его с посеревшим лицом.       — Брюс нажал красную кнопку на наушниках. Он в беде.

* * *

      Ему нужен душ.       Брюс сжимал и разжимал руки, пытаясь унять дрожь. Работа удерживала его на плаву, он даже смог воспользоваться интернет-магазином, чтобы купить подарок для Юри. Но теперь… якорей не было. Был только страх. Страх и мучительные воспоминания. И прикосновение — будто настоящее, живое…       …от него как будто завязался узел в области паха. Брюс заметался, пытаясь сбросить с себя чужие руки. Но он был сильнее. Дэйсьюк прижал его к стене, сжимая шею одной рукой. Второй очерчивал контуры тела Брюса.       — Запоминай: ты мой. Всегда был моим.       Брюс всхлипнул, ноги ослабли…       …и он рухнул на колени с воем. Он должен был тогда умереть, сгнить в этой чертовой камере. А теперь образы будут вечно преследовать его. Подпитывать гниль, которую в него поселили. В ткань брюк упиралась эрекция.       Одно из наказаний он вспомнил особенно ярко. Пояс верности особой конструкции. С цепочкой, соединявшей переднюю и заднюю часть. Едва сзади что-то перемещалось, цепочка натягивалась. Даже если движение было малозаметно.       «Извращенец», — пронеслось у Брюса в голове. Ему пришлось ко всему этому приспособиться, привыкнуть. И теперь его разум и тело продолжают его предавать. Справиться с этим… Он мог, были способы. Но не предаст ли он тогда себя? Свое обретение заново? Но он уже предал, только допустив эти мысли. Брюс дрожащими руками поднял с пола наушники и нащупал с левого бока кнопки. Красная — для опасности. Зеленая — для подтверждения, что всё в порядке. Белая… Он надеялся, что она никогда не понадобится. Поколебавшись, он нажал на красную кнопку.       Запоздало он вспомнил, что такие проявления физиологии не патологичны. Разве что в его случае на это списывать тоже было бы неправильно.       — Тяжко? И с этим изъяном можно работать.       Его голос. Снова. Его руки. Снова. Его увещевания, напоминания… Брюс бессознательно потер запястья. Дэйсьюк связывал ему руки, чтобы отучить касаться себя. Чтобы привить «естественные рефлекторные реакции». Еще до…       Он был гиеной. Не вожаком-матриархом, а самой слабой, самой маленькой гиеной в стае. Ее не выгонят, потому что даже такая слабая самка гиены выше в иерархии, чем самец. Не на это ли надеялся Дэйсьюк, ограняя и шлифуя, сводя всё его существо к удобному инструменту? Не только к любимой и единственной игрушке — к пожирателю падали, в которую записывали любого, кому не повезло. Бессознательно Брюс провел языком по зубам и вздрогнул. Клыки. Острые, как бритва, между ними застряли кусочки человеческой плоти.       Он до сих пор чувствовал привкус крови во рту.       Ткань под пальцами рвалась. Его будто снова связали. Снова облачили в очередной эротический наряд для фото или видео. Сбросить с себя, порвать эти путы… Что угодно, только чтобы…       Тук-тук-тук. Тук. Тук.       Брюс бросил затравленный взгляд в сторону, откуда шел звук. Никого? Рвано задышал. Пахло страхом, брезгливостью и стыдом. Он оскалился, изо рта вырвался уродливый звук. И правда… Ржет как гиена.       — Пусть от испуга мне дрожь не унять в руках…       Он знал этот голос. Знал этот тихий напев, на который хотелось ответить. Но он не мог. Он застрял. Его тело, его разум… Он вернулся в те месяцы.       — …мужество павших цветов сжимаю я.       Руки пахнут моти. И бумагой, покрытой свежей печатью. Он было потянулся к руке, но тут же отскочил, рыча. И в нем поселилось чувство, от которого захотелось склонить голову, опустить взгляд. Прямо как провинившийся питомец перед хозяином.       Перед ним вдруг оказалась веревка. Толстая, с узлом на конце. Бессознательно он схватил зубами этот узел. В одну сторону. В другую. Его качало, тянуло, и не было больно.       — Вот… не тяни так сильно. Больно? Осторожно…       Игра его утомила. Он рухнул на пол, раскинул руки, ноги, волосы разметались. По лицу против воли текли слезы.       — За что ты так мучаешь себя? Кто заставил тебя думать, что ты не можешь быть… собой?       Слишком много людей заставили его в это поверить. Как ему вспомнить, кем он был до этого бесконечного каскада боли? Шрамы на лице, на шее, повсюду горели. Клеймо, поставленное в лаборатории, рваные раны на лице, оставленные Дэйсьюком за очередную попытку защитить себя, следы от ошейника, кандалов и цепей — всё его тело было какофонией боли. Что он может ответить на вопрос Юри? И… нужен ли ответ?       Он не рассказывал ей… Да и кому, кроме Тони, рассказал? Может быть, остальные догадывались… Память о том что было три года назад, до сих пор подводила. Терялись не только фрагменты памяти о днях в тисках мучителей, но и обо всём, что было с самого приезда в Токио.       Тело свело судорогой, виски будто проткнуло насквозь раскаленным железом. Брюс резко вскочил на четвереньки, и его вырвало на пол. Бесцветная жидкость растеклась плотным пятном. Его бросило в холодный пот. Он выхватил из угла какую-то тряпку и стал панически оттирать пятно с пола.       Юри на ослабших ногах отшатнулась. Веревка выскользнула из руки. Осев у противоположной стены, Юри схватила себя за волосы.       — Нет… Нет-нет-нет-нет!       Она не хотела этого. Не хотела, чтобы всё закончилось так. Игровые методы до этого еще не подводили. Отказы от международных организаций, срывы… А то, что творили ее коллеги… Это же очевидный саботаж! Как она раньше не замечала? Им не нужен был консультант, способный мыслить стратегически, нестандартно. Им нужно было… развлечение.       — Что произошло?       Юри повернулась к источнику звука. Гарри стоял на пороге комнаты, вытянув вперед руку с палочкой. Он не кричал. Не истерил. Он был до страшного спокоен.       — Вздохни глубже: раз-два, — Гарри присел перед ней на корточки. — Что случилось?       — Я приехала… Брюс… не в себе. Взяла веревку, как обычно… Не сработало…       Юри дрожала, пальцы глубже зарывались в волосы. Всё стало хуже. Из-за нее. Усугубила его состояние. Откуда он знает, как до блеска натирать пол, чтобы не осталось ни следа? Почему его движения так напоминают… мамины? Даже работая спасателем, она была настоящей японской женщиной: кроткой, учтивой и хозяйственной.       — Три года… — Юри истерически засмеялась. — Три года впустую. Сплошные папки с документами, отчеты, отписки и отказы… Они видят только опасность. А ему можно и нужно помочь!       — Я знаю.       — Знать — недостаточно! Они тоже знают, но что-то не спешат делиться списком доступных терапевтов, готовых работать с «монстром». Может, потому что им и нужен монстр? Удобная мишень на случай, если всё пойдет наперекосяк.       Юри ахнула, и мысль ускользнула от нее. Голова Брюса уже покоилась у нее на груди, и мужчина мирно сопел. Тряпка была отброшена куда-то под кресло.       — Двух специалистов по расстройствам подобного рода недостаточно, даже если один из них волшебник, — Юри с грустной улыбкой отодвинула прядь волос Брюса с взмокшего лица.       Гарри приподнял брови, лицо искривилось от полуулыбки. Хитрой, как у мультяшного кота.       — А что, если мы увеличим количество волшебников в банде?       — А?       Гарри достал из кармана потемневшую от времени монету.       — Пора созывать старую гвардию. Нас неспроста Министерство Магии было готово считать армией Дамблдора.       — Ваши друзья? Грейнджер-сан и?..       — Не только. Поверь, она может действовать жестко, когда это нужно.       Он еще немного повертел монету между пальцами. Фальшивый галеон стал символом настоящей связи. Он навел палочку на монетку и надиктовал сообщение:       — Гарри Поттер — старым друзьям. «Золотой грифон». Любой, у кого есть возможность. На кону жизнь и свобода человека.       После этого он убрал монету обратно. Сжал Юри плечи.       — Кухня. Чай. Отдых. Брюса возьму на себя.       Гарри бережно прижал Брюса к себе, дав Юри свободу передвижений. Когда она ушла, пробормотал:       — Прости, приятель, на этот раз никаких аниме про девочек-волшебниц или революцию.       Ойкнул, когда Брюс поворочался и уложил голову на плечо Гарри.       — Пара добрых друзей, и вот уже мир не такой дрянной, верно? Но правда в том, что доброта часто губит людей. Мне жаль, что ты тоже оказался среди тех, кого губит собственная доброта. Как и я…       Гарри вздохнул и потер лоб. Старый зигзагообразный шрам не болел много лет, но сейчас он бы всё отдал, чтобы шрам болел всякий раз, как рядом оказывался враг. Был бы живым радаром…       — Ты мне стал почти как брат. После того письма Герми с подробно расписанной генеалогией, — Гарри выдавил смешок, — я лишний раз в этом убедился. Даже капля крови в волшебном мире играет роль. Кто знает, сколько еще по миру ходит потомков разных волшебных семей без магии.       Чудо стоит больше, чем человеческая жизнь. Но кто-то может продавать его именно за такую цену. А сколько будет стоить чудо для Брюса и Юри?