Вино из молодых мышат

      — Привет, — Юри шмыгнула и обняла Брюса.       Он не отходил. Не отводил взгляд. Только крепче цеплялся за Юри. За ее легкий свитер, за само ее присутствие, будто она могла оказаться очередным миражем в его мире искажений. Руки смыкались вокруг нее. Сила? Жестокость? Их не было. Не могло быть в этом крошечном, хрупком нэцкэ. И Юри была таким же сокровищем для Брюса: вокруг волос мелькали пылинки, из-за которых женщину можно было бы принять за наваждение, нимфу. Брюс знал: она настоящая, она пахнет моти и распечатанными документами. Чувствовал пальцы, зарывающиеся в непослушную пружинистую копну.       И Юри чувствовала: он не уйдет. Не исчезнет. Потому что она не отпустит. Она просто не имела права отпускать его снова в жестокий мир, где он потеряется и не сможет вернуться. Если ценную гравюру неправильно хранить, она быстро истлеет. Сколько шедевров так было утрачено? Со сколькими произведениями искусства обошлись так? Утраченные сокровища… Больше никогда.       — Так, — Тони резко хлопнул в ладоши, — спящая красавица очнулась, что дальше?       — Работа, — Тамоцу-сенсей прикрыл глаза. — Много упорной работы. Путь к исцелению никогда не был простым, вам ли не знать. У него будет то, чего часто лишены люди в отчаянии — вера. Ваша вера в него и ему.       Он спрыгнул на столик и мягко зашагал по кругу. Морща нос и шевеля усами, он пристально смотрел на присутствующих.       — Будет взрыв. Не бойтесь, когда он произойдет. Не кричите, не прячьтесь. Приветствуйте его как старого друга.       Рон предусмотрительно отодвинулся и утянул за собой Гермиону. Не чтобы спрятаться. Чтобы дать пространство.       Брюс свернулся клубочком со стоном, становившимся больше похожим на рык. Ткань трещала и рвалась. Локи, стоявший рядом, попятился, но его схватили за ногу. Прямо как тогда. Но не успел он позорно стукнуться об пол, как что-то щелкнуло и Халк его бережно опустил, держась за нос. Юри указывала на него веером:       — Вот так, нежно. Он теперь друг. Помнишь? А то опять стукну!       Гигант фыркнул и протер нос. Маленькая, а бьет больно. Сильная. Странная штука со странным рисунком так больно дала по носу. Не в первый раз она так. Маленькая выучила его язык — гнева и силы — и они говорят на равных. Халк хочет крушить? Маленькая бьет его по носу. Что есть в руках, тем и бьет. Крушить можно только плохих. Друзей нельзя.       — Она с ним… как с малышом, — удивленно протянул Рон.       И не его одного это беспокоило. Старк, о чем-то переговариваясь с неким Джарвисом (кстати, где он?), судорожно листал голограмму. Рольф Скамандер усиленно делал вид, что ему интереснее интерьер кафе и общество Луны. Слышался сбивчивый проговор Гермионы: «Психологический возраст альтеров в системе может не соответствовать хронологическому возрасту хоста…»       Щелчок. Голограмма свернулась, оставив Тони Старка оголенным как провод. Психологический возраст… Та комната, как наяву, заслонила зрение. Остывший кофе. Брюс, закутанный в одеяло и принявший свои чертовы «лекарства»…       — И в том, что Брайан меня изнасиловал, я тоже не виноват?!       Тони застыл. Слишком ярким был образ, слишком громким крик. Они проворачивались иглой, и как никогда тяжелым ощущался реактор.       — Потому что малыш и есть! — рявкнул Тони, выходя из ступора. И чуть тише добавил, поймав взгляды: — Да, очень большой и травмоопасный, но малыш. Мальчик, которому… не дали выбора.       Воздух казался физически ощутимым, мутным. Тот, кого новости называли Зелёным Голиафом, посмотрел на Тони такими чистыми на фоне этого воздуха глазами, что тому стало плохо. Пальцы у реактора едва дернулись.       Краткий взгляд бросили друг на друга Гарри и Стив. Едва кивнули друг другу. Они обязаны обсудить… Но позже. Важнее всего другое. Тони, разумеется, это должен быть Тони с его удивительным, граничащим с абсурдным, упрямством, на негнущихся ногах подошел к Халку, протягивая ему руки.       — Привет, здоровяк. Сложные нынче времена, да? Обнимашки? Говорят, помогает.       И без того оглушительная тишина стала ощущаться громче любого звука. У Рона отвисла челюсть. Клинт, взвыв, спрятал лицо в ладонях. Что до остальных… Молчание только сильнее подчеркивало сложившуюся ситуацию.       Халк замер. Его взгляд метался от Юри к Тони и обратно, будто у загнанного зверька. Юри улыбнулась и постучала по его огромной руке веером три раза.       — Нежно, помнишь?       Халк кивнул и робко протянул руку Тони. «Он этими ручищами инопланетян колотил, а теперь не знает, как подступиться», — промелькнула в голове гения эта очевидная мысль. Он ведь… Конечно. Вместо детства — сплошная бойня. И так ли важно, кто на поверхности? Думать об этом в объятьях одной из граней друга не хотелось.       — Ты поймал меня тогда, дружище, теперь моя очередь, — Тони похлопал его где-то в районе спины, насколько мог дотянуться. Халк удовлетворенно… муркнул? Тони замер. Прислушался. И правда, мурчит как кот! Хотя, скорее, как тигр.       Очень большой, зеленый тигр.       Локи же отполз чуть дальше, потирая едва не раздавленную огромной ладонью ногу. Любому ведомо: если зверь так ластится к человеку… Значит его либо приручили, либо отбили страх перед людьми. А может?..       Древние тексты рассказывают о существах, которых боги разделили на две половинки, и с тех пор их непреодолимо тянет друг к другу. Они ищут друг друга, но воссоединиться по-настоящему могут лишь в смерти. Существа были могучи и ужасны: шароподобны, с четыремя руками и четыремя ногами, двулики. Платон назвал этих чудовищ андрогинами.       Не значит ли это, что половинки — те самые — наконец-то соединились? Но не в платоновский ужас, а во что-то… просто цельное. Не красивое, но и не уродливое. Просто существо.       — Израненное сердце и изувеченный дух не исцелить в один миг. Только стежок за стежком и терпеливо учить получившееся создание всему новому. Как Виктор Франкенштейн должен был учить свое творение. Как отец должен был учить сына. Но тот, кто возомнил себя богом, отверг создание.       — Так, Мэри Шелли не трогать, ее роман не про то был! — Тони гаркнул, не прерывая объятий. — Тихо, здоровяк, это я не тебя ругаю, а Локи.       Тони, насколько ему позволяли силы, хлопнул Халка по руке. Тот с тихим, почти детским вздохом отступил. Мышцы сжимались, кости хрустели, пока Брюс окончательно не вернулся.       Первым порывом он поднял руки. Те руки, что слишком часто после возвращения были покрыты чужой кровью. Он моргнул. Медленно, будто не веря. Что-то в груди затвердело, и Брюс эту твердость вытолкнул, неожиданно даже для себя:       — …о.       Снова моргнул. Расфокусировал взгляд. «Я никому не навредил…» Не навредил… Никто не говорил. Никто не подходил. Момент был подобен редкой птице, которую нельзя спугнуть. Только опытный орнитолог может правильно запечатлеть ее появление.       Юри подошла. Бережно накрыла его ладони своими. Кивнула.       — Да, все целы. Он хорошо себя вел.       Брюс прикусил задрожавшую губу. Нет… Нельзя… Он не должен ничего чувствовать, иначе…       Иначе…       Вместо привычных отголосков боли и ярости он чувствовал тепло. Покой. То, чего он не чувствовал очень давно. Зрение заволокло, всё расплылось. По щекам потекли слезы.       — Нет… — Юри обхватила его лицо. — Я не лгу…       — Он знает. Оттого и слезы. Печать вечного знания и убеждения, что он не принадлежит ни миру людей, ни миру чудовищ, — Тамоцу-сенсей лизнул лапу.       Юри протирала большими пальцами слезы с щек Брюса. Задержалась под глазом и, повинуясь какому-то порыву, поцеловала Брюса в щеку. Улыбнулась и чуть рассмеялась, когда он слегка покраснел. Она… Но как?.. Брюс кончиками пальцев дотронулся до погорячевшей щеки. Поцеловала… Он вспомнил последний поцелуй с Бетти. Он был тогда им нужен как воздух, отчаянно и безмерно. Здесь же, с Юри… Для кого-то — пустяк. Для Брюса — весь мир, пусть даже в щеку. Но в нем больше любви и жизни, чем могло бы быть в страстном поцелуе в губы.       — Ты… соленый, — уголки губ Юри дрогнули.       Послышалось фырчание. Да, могло прозвучать смешно, но… Какой может быть смех в такой ситуации? Может. Искренний, теплый смех без единой слезы и истеричной нотки. Смех Брюса, не слышимый никем уже три года. Первым от шока отошел, как ни странно, Клинт.       — Глядите, кто вернулся. Наш старина-ботаник.       И сопроводил свои слова жестовым языком: американским вперемешку с японским. А потом — обнял. Обнял так крепко, что у Брюса перехватило дыхание. И так бывает, оказывается…       — Не вернулся, Бартон. Переродился. Уродливый птенец феникса, который пытается раскопать сам себя из пепла, оставленного старой птицей. Но раскопаться это только полдела. Нужно еще подрасти и расправить крылья. А это не так просто.       Гарри повел левым плечом. Руку он так и не надел. Не видел в этом… смысла, наверное. Это так странно. Тяжесть дерева была привычной, но здесь, перед друзьями, можно и отбросить напускное. Культя и протез далеко не то, чего он должен стыдиться. А вот чего он должен стыдиться, так это того, что он допустил, чтобы…       …Брюс стал другим. Конечно, он стал другим. Бесконечно далеким и печальным. Призраком собственной жизни. Та ночь в коридоре слишком ясно показала, какая пропасть разверзлась между ними, какую мину в его душе заложил Дэйсьюк. Невозможно без дрожи было смотреть на лицо Брюса, в его глаза. Всё равно что смотреть в разбитое окно. Только шершавый язык кошки, слизывавший корм с его пальцев, вызывал хоть подобие улыбки.       И вот он улыбался по-настоящему. Ради этого они и сражались. С верхней перекладины спустилась Цири — трехлетка с белой шерстью — и частыми шажками приблизилась к Брюсу. Для нее он до сих пор пах тем кормом, которым она лакомилась с его рук. Для котят, тунец и травы. Полезно для желудка. Кошечка села между Брюсом и Юри и требовательно издавала звуки. Брюс подхватил Цири на руки и прижал к себе. Она запрокинула голову и широко открыла пасть. Пискнула, как котенок. Смущенно хихикнул Рольф:       — У вас очень требовательные жильцы, Гарри.       — Других не держу, — усмехнулся Гарри. — Вроде по нашим школьным летам должно было быть понятно…       — Что без приключений Гарри Поттер обойтись не может. Я иногда дедушку вспоминаю, он тоже вечно приключения искал. И разных созданий.       — Созданий… Задам вопрос как эксперту: если тому или иному существу изменить геном на каком-то уровне…       — Гарри. Стоп. Ты сейчас пытаешься через обобщения обрисовать ситуацию своего друга. Не надо…       Цири, почувствовав напряжение, спрыгнула с рук Брюса и посеменила к Тамоцу-сенсею, прижимаясь к нему бочком. Брюс отшатнулся, как будто кто-то толкнул его. Широко распахнул глаза, рука потянулась к шрамам на лице. Они раскрывались под его пальцами, как цветок, из них вырывалось что-то, обволакивающее его лицо в подобие маски. За спиной раскрылись заостренные «крылья» с большими зазорами между «перьями», висящими как лохмотья. Вот он — тот самый взрыв.       Линии. Вдоль. Поперек. Прямые. Ломаные. Пересечь. Разрезать. Один удар в правильную — смерть. А есть линия… для жизни? Исцеления? А может?.. И жизнь, и смерть в одной линии.       — О, как ты прекрасен… мой посланник смерти. Последнее, что увидят твои жертвы, это…       — …какуджа! Всем назад! — голос Гарри прорывался сквозь марево воспоминаний. Тех самых воспоминаний о днях, когда его насиловали. Воспоминания — раны. Линии. Всегда линии. И теперь он изрежет их все.       — Стой.       Тамоцу-сенсей прыгнул прямо перед ним. Его форма искажалась, росла, глаза становились шире и горели.       — Попробуй кого-то из того же теста, — кот-демон оскалился. — Ударь! Или… Ты ведь чудовище? Значит нападай! Бей!       Бакэнэко взревел и кинулся на Брюса, обнажая клыки. Но он увернулся. Сжимая искаженное маской лицо, он кричал.       — Знаешь, двум тиграм не ужиться на одной горе. Но ты просто стал тигром не по своей воле. Даже в этой броне, вооруженный до зубов, ты не хочешь никому делать больно. А теперь… Вернись.       Брюс обмяк и рухнул, как тряпочка. Красно-черные частицы вились вокруг него. Как змея сбросила кожу, Брюс бессознательно избавился от маски и кагуне. Лишь на лице пульсировали шрамы.       Тамоцу-сенсей снова принял форму обычного кота и слегка тронул Брюса лапой. Его веки затрепетали, и он опасливо забегал глазами.       — Молодец. Никого не задело, я спрятал нас в кармане между слоями реальности. Сейчас мы из него выйдем. То, что с тобой случилось — закономерный итог поедания таких же гулей. Всё, что ограничивает эту форму — твое воображение. Тебя терзают фантомные боли, но даже их ты держишь в узде. Иди по моим следам, как всегда шел, когда только вернулся из места худшего, чем Дзигоку.       Брюс медленно встал и пошел за Тамоцу-сенсеем. Он никого не ранил? На этот раз точно не ранил? В груди было тепло. Так странно. Разве после такого от него не должны отвернуться… даже духи?       Нет. Кошки обступили его, настойчиво мяукая и наскакивая на ноги и под них. Никого не было. Только Юри терпеливо ждала на диване, подмахивая веером. Был виден иероглиф — «исцеление».       — Они ушли обсуждать разницу в подходах магов и немагов. Иди сюда.       Она положила ладонь рядом с собой, и Брюс сел на указанное место. Опустил взгляд и тихо вздохнул. Юри улыбнулась и немного поерошила его волосы. Опять всем хлопоты приносит…       — Тебе неудобно? Порвал, запачкал. Должно быть, неудобно. Вот, держи.       Юри выхватила со спинки дивана куртку и накинула ее на Брюса. Рукава были коротковаты, в остальном не отличить от куртки его размера.       Красная. Куртка была красной, с белым пушистым воротничком. Брюс не застегнул ее, только чуть свел полы друг к другу. Тугая. Конечно… это ведь кожаная куртка. Она должна быть тугой. И холодной, пока не вберет тепло из окружения и тела, на которое накинуто. Брюс прикрыл глаза и погладил рукав. Ношеная. Всё в ней было пропитано Юри: её мягкий парфюм, фастфуд, который покупает ей Хиро… Ни капли крови. Он вдруг поморщился и провел ладонью по лбу.       — Что такое? — спросила Юри.       Брюс пожал плечами и пальцем провел по столу, формируя предложение: «Чешется и как будто хрустит». Юри улыбнулась.       — Ты ведь ученый, скажи, почему?       За тихим разговором они не заметили, что за ними наблюдают в соседнем помещении.       — Ну что там они?       — И правда как муж с женой, — присвистнул Клинт, глядя в замочную скважину. — Говорят что-то про синуситы или еще что-то анатомическое. С полуслова… ну, и с полужеста понимают друг друга.       — Что по оболочке?       — А? А, ты про то, ходит ли наш чудак в рванье. Нет, она ему куртку свою дала. Не снял.       — Куртку? — переспросил Тони. — Красную? Случилось чудо! Конец эре белизны! Наконец-то покажу ему чертеж боевого костюма. Серый металлик, открытые секции для беспрепятственной активации органа-оружия…       — Тихо вы, — цыкнул Гарри, но в этих словах была такая сила, что даже Рон замер. — Ему не боевой костюм нужен. Защитный. Вроде камуфляжа или панциря.       Что-то согласно промычала Луна, проводя пальцем по узорчатой деревянной перекладине.       — Фея, человек… Любое создание умеет любить и ждет, что его тоже полюбят. А сейчас время чая.       — Старк, уступи дамам этот угол котацу.       — Нет, я первый занял!       — Передайте, пожалуйста, вазочку…       Пар вился над чашками. Заботливо приготовленный тем, кого когда-то называли Мальчиком-Который-Выжил, чай объединил таких непохожих людей. И существ. Тамоцу-сенсей тоже получил свою чашку зеленого чая. Ёкай одобрительно фырчал: его план увенчался успехом. Старые и новые друзья хозяина наконец-то под одной крышей.