Контраст

Утро началось с того, что я открыл глаза, еще не до конца понимая, где нахожусь. Рефлекторно потянулся к тумбочке за телефоном, приподнявшись на локте. Прежде чем включить экран, взгляд зацепился за окно. За ним только-только светало, небо было цвета холодного пепла. Я включил телефон и поморщился от яркого света. “Шесть утра. Шесть. Утра”, - проговорил я в пустоту, обреченно рухнув на подушку. Сон уполз, оставив после себя липкую усталость. - Да что с тобой не так?! - прошептал я в потолок, зажмурившись. Я пролежал еще минут десять, пытаясь вцепиться в остатки сна. Веки были свинцовыми, но мысли - острыми и назойливыми, как мухи. В конце концов я сдался, открыл глаза и почувствовал себя еще более разбитым, чем при пробуждении. Взяв телефон, зашел в соцсеть. Неожиданно увидел сообщение: “Доброе утро, уже проснулся?” От Кристианы. Она всегда вставала с первыми лучами, собранная и неоспоримая, как таблица умножения. Мы перебросились парой фраз. Я уже собирался закончить разговор, когда меня осенило. “Не хочешь после пар сходить в кафе? Я угощаю)” Я улыбнулся самому себе, отправив сообщение, и стал ждать. Ее “Давай)” пришло почти мгновенно. Отложив телефон, я продолжил лежать, перебирая в голове обрывки последних дней: линейка, незнакомые лица, заселение, Даниэль… Вчера был насыщенным, а сегодня будет просто другим. Первый учебный день. Меня спасала лишь мысль, что серьезная учеба начнется не сразу. Поднявшись с кровати, я подошел к зеркалу. Неудовлетворенно хмыкнув, направился в ванную. Мои рыжие, от природы вьющиеся волосы за ночь превратились в настоящие дреды. Пришлось долго и мучительно сражаться с колтунами, прежде чем удалось привести их в подобие порядка. Чистя зубы, я пригляделся к своему отражению, слегка оттянув кожу на скуле. “Веснушек прибавилось”, - отметил я про себя, находя несколько новых мелких точек на носу и щеках. Летнее солнце все еще давало о себе знать. Оделся быстро, почти на автомате: белая футболка, клетчатая рубашка в сине-желтых тонах, узкие джинсы. Собрал портфель. Выйти хотелось пораньше - обмануть тревогу движением. И тут в дверь постучали. - Рыжик, надеюсь, ты проснулся? - раздался голос Даниэля. Я впустил его. Он излучал с утра невероятный заряд какого-то птичьего позитива. - Доброе утро. Готов к бою? - спросил я, закидывая портфель на плечо. - А то! -он словно бы пританцовывал на месте, а потом, выходя в коридор, ловко закинул сигарету за ухо, как заправский ковбой. Мы вышли и закурили на холодном утреннем ветру. С каждым шагом к университету волнение накатывало новой, более тяжелой волной. Даже никотин не брал. Когда докурил, отчаянно захотелось сразу же зажечь следующую, но Даниэль уже подгонял в его тонкой, почти полупрозрачной рубашке было явно не до долгих медитаций. В холле царил предсказуемый хаос. По растерянным глазам и слишком новым рюкзакам первокурсников было видно сразу. Я нашел в расписании свою группу, наскоро попрощался с Даниэлем и направился в аудиторию. Первая пара - дирижирование. В кабинете, кроме меня, был только преподаватель. Мужчина лет сорока пяти, с седеющей залысиной и взглядом, который, казалось, мог просверлить гранит. Он молча раскладывал бумаги, и этот взгляд из-под очков обещал, что он снесет голову любому, кто посмеет отнестись к его предмету с пренебрежением. Аудитория медленно заполнялась. Нас оказалось всего восемь человек. Зазвенел звонок. - Меня зовут Генрих Штраус, - представился он, и его тяжелый взгляд медленно прополз по рядам, заставляя меня внутренне сжаться. Мне казалось, он смотрит именно на меня, и я едва сдержал порыв проверить, не размазана ли по щеке зубная паста. Он познакомился с каждым, а затем начал говорить о предмете. К моему удивлению, за суровой оболочкой оказался не тиран, а фанатик своего дела. Он рассказывал о музыке с такой страстью, что даже я на время забыл о страхе. Уважение к нему возникло моментально, хоть и с примесью легкого трепета. Остальные пары прошли как в густом тумане. Я едва успевал переключаться между предметами. Все преподаватели оказались жесткими профессионалами, не терпящими фамильярности. Из-за собственного напряжения я не запомнил почти никого, кроме одного парня из группы - Томаса. На паре по специальности, когда нам дали поиграть, мои пальцы вдруг предательски задрожали, и в звуке скрипки поползла фальшь. Томас, сидевший рядом, тихо поправил: “Ты мизинцем задеваешь соседнюю струну”. Его замечание было таким тактичным и точным, что мне удалось мгновенно исправиться и не опозориться перед всем курсом. Я кивнул ему в благодарность, и он ответил едва заметной улыбкой. Когда наконец прозвенел последний звонок, я выдохнул с таким чувством, будто пронес на плечах гранитную глыбу. Я направился в кафе, где уже ждала Кристиана. Она сидела у окна, и солнечный свет играл в ее рыжеватых завитках. Веснушки на ее лице казались такими же милыми, как всегда. Иногда из-за этого рыжего оттенка и веснушек нас путали - называли братом и сестрой. Меня это раньше даже забавляло. Мы заказали одно и то же - привычный ритуал - и начали болтать. Она рассказывала о своем дне, я - о своем, опуская про фальшь на скрипке и спасшего меня Томаса. Разговор тек плавно, но как-то… по накатанной. Как будто мы перебирали заранее заготовленные карточки. Кристиана не любила публичных проявлений чувств. Поцелуи на людях, держание за руки - все это было не для нее. А о сексе и речи не шло - она была убеждена, что это только после свадьбы. Для меня она была первой, и я, движимый тогда каким-то книжным романтизмом и страхом ее потерять, согласился на эти правила. Но иногда, как сейчас, глядя на ее спокойное, безупречное лицо, я ловил себя на чувстве, похожем на клаустрофобию. Когда разговор иссяк, я, движимый внезапным порывом, тихо сказал: - Я люблю тебя. Она аккуратно положила вилку и посмотрела на меня неодобрительно. - Подобные вещи лучше говорить наедине. И не слишком часто, иначе слова обесцениваются. Я просто кивнул, проглотив комок неприятной горечи. Спорить не хотелось. Всегда не хотелось. Проводив ее до общежития, я надеялся хотя бы посидеть с ней в комнате, поговорить по-настоящему. Но ее “поговорим по душам»” наткнулось на вежливый, но твердый отказ: “Мне нужно готовиться к завтрашнему дню”. Весь вечер я просто наблюдал за ней. Как она разбирала конспекты, как медленно и методично расчесывала волосы перед сном, заплетала их в тугую, идеальную косу. Это было красиво, стерильно и бесконечно далеко. Она легла, позволила обнять ее, и мы лежали так, неподвижно, как две статуи. В ее спине, прижатой к моей груди, я чувствовал не расслабление, а собранное, внимательное ожидание - когда же я наконец уйду. В такси по дороге домой я пытался вернуть себе то романтическое чувство, что было в начале. Вспоминал, как мы часами стояли в ее подъезде, просто обнявшись, почти не разговаривая. Тогда мне казалось, что это - вершина душевной близости. Теперь же эти воспоминания отдавали тоской и ледяным сквозняком из щелей в старых рамах. Я не заметил, как добрался до своего общежития. Выкурил на подъезде сигарету за сигаретой, пытаясь выжечь изнутри эту странную, немую тяжесть. В комнате я плюхнулся на кровать в одежде и, кажется, провалился в сон еще до того, как голова коснулась подушки. Телефон, издавший жалобный писк о разряде, я проигнорировал. А утром меня ждала расплата за этот побег. Будильник на умершем телефоне не сработал. Я проснулся от дикого стука в дверь и севшего комом в горле ощущения, что все уже безнадежно опоздано. Голова гудела, а в глазах плавали остатки тяжелых, неприятных снов.