Контраст

После того, как он ушёл, в квартире воцарилась тишина. Слишком громкая. Я стоял у окна, наблюдая, как его худая фигура в мятой рубашке быстро пересекает двор, будто боясь, что я передумаю и позову его обратно. Он даже не обернулся. Я отпустил штору и обернулся к своей пустой, чистой, правильной квартире. От него остались только следы: помятый плед на диване, пустой стакан на столе, едва уловимый запах чужих духов и отчаяния, впитавшийся в ткань. И тишина, которая теперь казалась иной - не успокаивающей, а подчёркивающей это временное нарушение моего пространства. “Ну и что, герой? Приютил, накормил, отпустил с миром. Доброе дело сделал”, - мысленно процедил я, направляясь мыть посуду. Но цинизм как-то не срабатывал. Вместо ожидаемого раздражения была какая-то странная, тягучая задумчивость. Я сам удивился себе. Я, Оливер, который терпеть не может чужих проблем, драмы и липких эмоций, впустил в свой дом рыжего вокзального котёнка в состоянии полного психоактивного распада. И не просто впустил - дал таблетку, пожарил яйца, вёл светскую беседу. Кто бы мог подумать. Спустя час зазвонил телефон. Даниэль. - Ну что, он жив? - голос звучал неестественно бодро, но в нём читалась напряжённая нотка. - Ушёл. На своих двоих. Кажется, даже вменяемым, - ответил я сухо. На том конце вздохнули с таким облегчением, будто только что отменили смертный приговор. - Спасибо тебе, реально. Я в долгу. Он… он ничего такого? Не… - Не пытался выпрыгнуть с балкона или признаться в любви? Нет. Просто молча страдал и ел яичницу, как порядочный человек. - Оливер, прости за вчерашнее. За марку. Это была идиотская идея. Я просто хотел, чтобы он перестал реветь, - в голосе Даниэля прозвучала первая за всё время знакомства искренняя, неигривая нота. Почти вина. “Вот оно как”, - подумал я. Не просто весёлый проказник, а человек, способный на раскаяние. Интересно. - Он тебе всё сказал? Про девушку? - спросил Даниэль. - В общих чертах. И про то, что он “не гей”. Это он особенно прочувствованно озвучил. Даниэль снова вздохнул, на этот раз устало. - Он в этом уверен. Крис была для него… всем. Эталоном, иконой. А теперь икона разбилась, и он даже не понимает, из чего он сам сделан. Вчерашний дебош - это крик, просто очень глупый и опасный. Я молчал, прикуривая сигарету. Слушал. И понимал, что Даниэль видит Бена гораздо глубже, чем кажется со стороны. - Так что, ты с ним теперь… - начал Даниэль с осторожной интонацией. - Ничего. Никакого “теперь”. Случайное знакомство, - быстро отрезал я. Слишком быстро. - Ага, конечно, - в голосе Даниэля снова появился знакомый, ехидный подтекст. - Случайное знакомство заканчивается завтраком, а не отправкой в такси. Ладно, не буду давить. Но… он будет не в порядке ещё долго. И у него, кроме меня, толком никого тут нет. А я не всегда могу быть нянькой. - И к чему ты ведёшь? - спросил я, хотя ответ уже был мне ясен. - К тому, что ты… не ври, что тебе плевать. Я видел, как ты на него смотрел вчера, даже до всего этого. И сегодня ты его не выгнал. Значит, что-то цепляет. Так что, если увидишь, что он снова летит в пропасть… просто не проходи мимо, ладно? Это была не просьба друга. Это была просьба человека, который чувствует себя виноватым и понимает, что не справляется. И в этой просьбе не было панибратства, только усталая серьёзность. - Посмотрим, - буркнул я, не давая никаких обещаний. - Спасибо. И… Оливер? - Что? - Он хороший. Просто сейчас очень сломанный. Разговор закончился. Я отложил телефон и снова уставился в окно. “Хороший. Сломанный”. Дешёвые слова из дешёвого романса. Но почему-то они застряли в голове, как заноза. Весь оставшийся день я пытался вернуться к обычному ритму: лекции по искусству (Мари снова была блестяща), скучный обед, пара набросков в скетчбуке. Но внимание упрямо расплывалось. Вместо композиции из гипсовой головы на бумаге проступали контуры - острый подбородок, веснушки на переносице, безумные разноцветные глаза, полные такой боли, что её было физически больно видеть. Я стирал карандаш ластиком, но образ не уходил. Вечером я зашёл в магазин у дома. И, сам не понимая зачем, купил две упаковки того самого чая, что пил утром Бен. И пачку сигарет покрепче - мои вдруг показались пресными. Возвращаясь домой, я проверял сообщения. Ничего. Ни от Даниэля, ни, тем более, от него. Конечно. Зачем ему писать тому, кто был свидетелем его самого жалкого падения? Я включил музыку, громкую, агрессивную, чтобы заглушить странную тишину. Но даже сквозь неё я ловил себя на мысли: а что он сейчас делает? Сидит один в своей каморке в общаге? Играет на своей скрипке? Или снова… Я резко выключил звук. “Прекрати, - приказал я себе вслух. - Он не твоя проблема. Одна ночь странностей - и хватит”. Но когда я ложился спать, мой взгляд снова упал на диван. Я ясно представил, как он лежал там, свернувшись калачиком под пледом, беззащитный и совершенно чужой. И понял самую раздражающую вещь: Даниэль был прав. Мне было не всё равно. Эта хрупкая, тревожная, обожжённая невзгодами душа - цепляла. Возможно, именно потому, что была полной противоположностью моей собственной, выстроенной из сарказма и равнодушия крепости. “Ну что ж, Оливер, - подумал я, выключая свет. - Похоже, ты влип. Совсем по-дурацки”. И, к собственному удивлению, мысль об этом не вызвала ничего, кроме лёгкого, неизвестного доселе чувства - смеси досады и смутного любопытства.