Сюрприз в матроске 2

      — Спасибо, профессор Томоэ! — кричит Чибиуса, выбегая из гостиной с полной вазой пирожных.       Она бежит по коридору вслед за Хотару, роняет одну из сладостей на пол, не замечает. От удара щедрый слой крема разлетается по стене и ковру. Хотару смеется. Девочки скрываются из виду, ускользнув в комнату дочери. Я счастлив. Уже целых три недели бесконечно счастлив!       Чибиуса исправно посещает наш дом. Каждый день. В разное время, я зачастую еще на работе, но у нас ведь такая чудесная няня-прислуга Каоринайт. Чибиусу приводит кузина Усаги. Апатичная особа. Но я разрешил ей играть в видеоигры, так что она поглощена своим «делом», и приводить Чибиусу не против. И, конечно, Каоринайт пляшет под каждое «принеси-подай» гостьи, вот уж где я отвожу душу. Авось Усаги ее допечет, та сбежит, оставит хоть дом в покое...       — В коридоре пирожное. Убери, пока дети не наступили, — отдаю очередное указание роковой красотке.       Каоринайт бросает на меня взгляд, точно нож, но безмолвно удаляется. Я присаживаюсь в кресло неподалеку от Усаги. Она весьма эмоционально воюет с демонами на экране будучи Сейлор Ви, и даже эклер в зубах не мешает ей цедить легкие ругательства. Столь безотрадная в жизни и столь агрессивная в вымышленной реальности.       Кто-то звонит в дверь. Я не реагирую, никого не жду. Едва ли, но слышу голос Каоринайт. Скоро стук каблуков приближается к гостиной.       — Профессор Томоэ, к Вам пришли.       Оборачиваюсь. Это Она! Глазам не верю! Сецуна немного смущенная, но потрясающая: сиреневый костюм и легкая белая блузка; короткая юбка с высокой посадкой подчеркивает осиную талию и невозможно длинные изящные ножки; а тонкие каблучки туфелек... Я нервно сглатываю, спешно поднимаюсь с кресла.       — Профессор Мейо, — замолкаю. Зачем она пришла? Что я должен спросить? Растерян, как пятилетний мальчишка.       — Я не вовремя? Простите! — начинает Сецуна. — Но я должна показать Вам кое-что удивительное...       Ее глаза горят. В руках папка. Важное открытие. Каоринайт свидетель. Черт! Больше не смогу придумать отсрочек, предлогов... Черт!       — Пройдемте в мой кабинет, профессор Мейо.       Мы остались вдвоем, но я уверен, что здесь стоит камера, может быть не одна, и где-то припрятан жучок. Сецуна открыла папку, разложила передо мной бумаги. Показывает, рассказывает. Со всей страстностью к делу. Да, она нашла то, что я когда-то просил и ставил нам целью. Умнейшая женщина! Я поражен ею снова. Всецело. Осыпаю словами-наградами. Неосознанно беру ее руку, подношу к губам, целую. Замираю.       — Профессор Томоэ... — тихий и сладкий шепот.       Больше не будет повода пригласить Сецуну в лабораторию, да и «Грааль» будет готов со дня на день... Мир станет другим. Кто в нем уцелеет? Но я бы мог ее защитить, если она захотела... Отпускаю руку.       — Ваша работа великолепна! Я действительно восхищен. Не откажитесь выпить со мной чашку чая?       — Конечно, с удовольствием.       Веду Сецуну на кухню. Каоринайт раскладывает на блюде новую порцию пирожных для юных гостей. Это жуткое откровенное платье...! Домработницы так не выглядят, няни тоже. И я вижу, как смотрит на этот наряд Сецуна: с вопросом, с непониманием. Каоринайт оборачивается на нас, но молча удаляется с блюдом. Я сам сделаю чай!       Усаживаю Сецуну, гремлю чашками и банками, пока ищу самый вкусный сорт. Вот он! Подаю все в лучшем виде и, наконец, присаживаюсь за стол.       — Скажите, — начинаю легко и непринужденно, — у Вас, правда, никого нет? Потому что я хотел бы пригласить Вас на свидание.       Сецуна слегка розовеет и улыбается.       — Я думала, Вы не спросите... — улыбка шире. — Свободна. И я буду рада провести с вами время...       — Проклятая дионея была единственным поводом видеть Вас... Тебя. — Протягиваю руку и нежно прикасаюсь к щеке, глажу пальцами.       — А я так торопилась разгадать ее тайны... для Тебя.       Я ей нравлюсь. И нравился все это время. Дурак! Подаюсь вперед, она тоже. Стук каблуков.       — Гости уходят.       Разочарованный вздох. Здесь мы никогда не будем одни. Встаю, мне должно вежливо попрощаться с юными леди. Но Сецуна тоже встает из-за стола:       — Давайте завтра с утра выпьем кофе?       Согласно киваю. Ей тоже мешает Каоринайт. И ее внешний вид. Следуем к выходной двери, оставляя Каоринайт на кухне.       — Большое спасибо, — Чибиуса поклонилась.       — Приходите снова, мы всегда Вас ждем, — отзываюсь в ответном поклоне.       — До свидания, — сухо прощается Усаги.       — До завтра, — счастливо улыбается Хотару.       Девчонки ушли, и я спешу познакомить дочь с той, что тревожит мои мысли ночью и днем. Они улыбаются друг другу. Да, мы могли бы провести день втроём. Но сейчас Сецуна уходит. Она светится, снова подается вперед и целует в щеку, слегка коснувшись уголков моих губ. Уходит, а я остаюсь счастливым и окрыленным.       — Завтра утром передадите измененную формулу Мимет, — холодный голос Каоринайт ставит меня на место. — После чашки кофе, конечно, — она язвительно улыбается, прижимается ко мне грудью и, положив руку на хозяйство поверх штанов, сжимает пальцы. — Только ясный ум! — ведет языком по щеке к виску, заглядывает в глаза и оставляет в покое.       Когда все закончится, этой женщины в этом доме не будет. Так ведь?!       

*

      Просыпаюсь от истошных воплей дикого зверя. О, Боги, нет!!! Снова... Спрыгиваю с постели и бегу в комнату дочери. Каоринайт уже здесь, старается к ней подобраться. Но Хотару не в себе. Глаза дочери выпучены до того, что вот-вот выскочат и поскачут по полу. Зрачки расширены, радужку скрыло. Она кричит и ревет, рычит и шипит, все слова позабылись. Резко кренит голову влево, бежит, останавливается. Резко припадает к правому плечу и бросается вперед по-животному, дико. Швыряется в нас тем, что под руку попадется. Мы давно не держим в комнате Хотару ничего кроме мягких игрушек, томики манги и те в другом месте. Мы подзываем дочь ласково, тихо, спокойно. У каждого за пазухой шприц с успокоительным. Хотару чешет руки, впивается ногтями, хочет содрать с себя кожу. Рычит. Плюется. Резко затихает. Смотрит на меня, выравнивает дыхание. Я делаю осторожный шаг. Хотару бежит прочь, запрыгивает на постель, бьет кулаком по стеклу. Разбивает с первого удара, силы в ней столько же, сколько дури. Порезала руки. Визжит и рычит. И вдруг выдает не своим голосом, утробным:       — Никто...! Никто...!       Снова резко оборачивается и бросается на Каоринайт. А я вслед за Хотару. Рука дочери успевает полоснуть живот «няньки» осколком стекла. Я наваливаюсь на Хотару со спины и произвожу укол в шею. Дочь тут же обмякает, забираю стекло.       — Папа...— тихо шепчет Хотару и засыпает.       Поднимаю взгляд на Каоринайт. Рана несерьезная, скажем, царапина. Каоринайт об этом не думает, она, как и я, озабочена только Хотару. Оседает на пол, тут же осматривает руки дочери.       — Неси ее в свою комнату. — Командует.       Сейчас она все делает правильно. Беру дочь на руки, отношу, укладываю на свою постель. Каоринайт уже держит в руках бинты, мази, присыпки. Я отхожу в сторону, не мешаю. Она обрабатывает и перевязывает раны дочери. Я просто стою. Стою и смотрю на Хотару. Моя милая Хотару... Завтра она ничего не вспомнит. Но как же она кричит, когда ее настигает безумство. Как страшно... Мне.       Каоринайт закончила врачевать, и я сажусь рядом, глажу волосы спящей дочери. Прости меня, милая! Прости, что моя формула столь несовершенна, что я заставляю тебя чувствовать... Я даже не представляю, что ты чувствуешь, когда не в себе! Этим лекарством я спас тебя или проклял? Целую Хотару в лоб. Спи, моя милая.       Оборачиваюсь. Каоринайт выносила опасные предметы из комнаты и уже закрывает за собой дверь удаляясь с последними. Она, конечно, исчадие ада, но к Хотару терпелива и даже не безразлична. То, что она делает не в первый раз, уж точно не приказано Дьяволом.       Накрываю Хотару одеялом и выхожу из комнаты. На кухне горит свет. Каоринайт ставит на стол чашку. Пахнет ромашкой. Без своих каблучищ, без вызывающих платьев, она кажется... милой. Стоит босая, невысокая, в не кричащей шелковой черной сорочке. Да, сорочка тоже короткая, но другая. Волосы в диком пучке. Закончила какие-то приготовления у раковины, опустила голову, смотрит на рану сквозь дырку в сорочке. Берется за смоченный ватный спонж. Я совсем забыл...       Срываюсь с места практически инстинктивно, переступаю порог кухни и тем отвлекаю Каоринайт, что уже приступила к промыванию раны.       — Как ты? — разглядываю полосу на животе.       — Ерунда, — сухо.       — Спасибо.       Я искренне благодарен. В столь непростые минуты забвения дочери Каоринайт всегда рядом. Со мной, с ней. Она бесхитростна в помощи Хотару. Она непритворна в помощи мне. И каждый раз пока я трясусь над дочерью, именно она принимает важные и трезвые решения. Еще и прибирает настоящий бардак... Сегодня Каоринайт пострадала. Я не хочу умалять ее потери. Пусть эта рана поверхностная, но могло случиться иначе. К тому же, Каоринайт в первую очередь — женщина. Это ее красота, которую моя дочь подпортила. А красота для Каоринайт важна. Но она промолчала на этот счет, не пискнула, не возмутилась.       Я пристально смотрю в глаза Каоринайт. В них нет бестии, нет наглости, нет грязи. Сейчас она по-настоящему голая: ни лживых красок на лице, ни отвлекающих побрякушек, ни паутин тканей. Только она, я и тот факт, что Хотару ей небезразлична. Я ей небезразличен.       Медленно склоняюсь к губам Каоринайт. Прикасаюсь мягко и нежно, скольжу языком. Она отзывается той же теплой нотой. Этот поцелуй настоящий. Я до краев преисполнен благодарностью, а Каоринайт скрытыми чувствами. Ее сердце стучит. Да, у нее есть сердце и оно стучит. Торопливо, взволнованно вздымая грудь. Мне нравятся ее губы. Мягкие, горячие и ласковые. Отрываюсь. Она открывает глаза. В них соль. Она ее прячет, никогда мне не покажет, но я сейчас чувствую. Я сейчас многое чувствую. Снова ее целую. И она кружит голову нежностью. Овиваю руками стан, привлекаю к себе. Шелковая. Не сорочка, кожа. Запускаю руку в собранные волосы, спускаюсь поцелуями по шее. Длинная, белая. На меня смотрят ключицы, зовут. Пробую губами. Хрупкая. Бретель сорочки спадает, обнажает грудь. Медленно целую, целиком погружаюсь в нежность тепла и мягкость кожи. Живот. Прости! Прости, что забрал твою безупречность. Целую рану, целую вокруг. Прости.       Передо мной цветок. Языком раздвигаю гладкие лепестки, чтобы коснуться бусины. Звенит. Тихо, скрытно. Я слышу, потому что хочу слышать. Эта нежность, ее и моя, все обостряет. Вожу языком, играю с бусиной, перекатываю. Набухла. Все вокруг пышет жаром. Каоринайт выгибается. Уже близко. Содрогается, стонет. Иначе. Это другой звук. Поднимаюсь, заглядываю в глаза. Чистые. И снова целую в губы. Нежность — она настоящая.       Подхватываю Каоринайт на руки и несу в ее спальню. Аккуратно опускаю на постель, сбрасываю пижамные штаны и забираюсь сверху, ласковым движением разведя ее бедра. Моя горячая плоть упирается в тело Каоринайт, а я жажду нового нежного поцелуя. Целую. Вхожу. Каоринайт обдает меня жарким глубоким стоном. Мурашки по телу, дрожь всюду. Я трогаю ее тело, каждый палец бьет напряжение. Мои толчки плавные, ее отзывы песнь пламени. Мы разгораемся, мы горим. И сгораем. Эйфория. Хочу кричать. Опускаю голову на мягкую пышную грудь. О, Боги, что это было?! Так... ярко.       Завтра все будет как раньше.