Весенняя пора

Тюнчай свое слово сдержал. Он согласился обучать Лиама «всего лишь» за половину жалования, положенного омеге как наложнику. Было оно не особо большим — четыре серебряных монеты в день, которые здесь звали орхами. Однако выдавали жалование только в конце месяца. Молодые наложники своими деньгами сорили как могли. Большинству юношей в их прошлой жизни не разрешали самостоятельно распоряжаться денежными средствами, а теперь их легкодоступность вскружила омегам голову. Они постоянно упрашивали агу, что ходил на рынок, принести им восточных сладостей или купить какие-нибудь красивые безделицы. Даже Йозеф упросил бету купить ему витиеватую медную заколку, хотя в его случае носить он ее сможет не скоро. Лиам со своими деньгами обращался аккуратно. Все сбережения, не считая доли Тюнчая, он прятал в бархатном мешочке в одну из ваз в общей спальне. Омега предчувствовал, что время для трат еще не пришло. Первым же делом Тюнчай принялся за улучшение орханского языка Лиама. Он объяснял гораздо интереснее и доходчивее их общего учителя. Оми-ага постоянно поправлял произношение Лиама, учил его местным выражениям и пословицам, рассказывал про обычаи и традиции. Лиам действительно старался быть прилежным учеником, но все равно иногда путал слова. Всякий раз, когда он желал Тюнчаю «злобного утра» или «ужасного аппетита», тот всплёскивал руками и приговаривал: — Солнцеликий, помилуй, я с ним все бьюсь-бьюсь, а он и двух слов запомнить не может! Также Лиам узнал, что в гареме существует своя иерархия. Ученики занимали самую низшую ступень. И хотя наложниками они являются с первого дня в гареме, в покои султана вход им пока закрыт. Когда им «посчастливится» попасть во дворец к падишаху, их разделят на обычных слуг и, непосредственно, наложников, которым откроется золотой путь. Лиам очень удивился, когда Тюнчай поведал ему, что из всего гарема султана только четверти позволено иметь право провести ночь с правителем. Остальная же часть прислуживала при дворе. Конечно, если падишах пожелает, он может призвать себе на хальвет, так называли времяпрепровождение наложника с султаном, и обычного омегу-слугу, но такие случаи в истории Орханской империи были единичны. Как правило, наложника для ночи с султаном тщательно выбирали, подготовка к этому событию занимала целый день. Омеги, которым улыбнулась удача, становились фаворитами султана, называли их «хатун». У них были отдельные комнаты и повышенное жалование. В самых благоприятных случаях наложник беременел и рожал альфу, потенциального наследника, которых в Орхане называли шехзаде. К имени такого омеги добавлялась приставка «султан», он становился полноправным господином в гареме, ему выдавали просторные личные покои и несколько слуг-омег. Но даже если наложник производил на свет омегу, к нему все равно относились почтительно, пусть он и не достигал таких высот, как оми шехзаде. Иногда наложники рожали бет. Султаны имели право отказаться от таких детей, ведь родить бету в Орханской империи считалось большим проклятьем, а омегу, подарившего такого ребенка, могли и вовсе казнить. Лиаму такие традиции казались варварскими, на его родине бет не выделяли среди других детей. Чаще всего их отправляли в святилища Близнецов, где они в течение жизни постоянно молись за здоровье членов семьи. Такое дело наоборот считалось очень праведным. — Нужно быть красивым, чтобы тебя выбрали для султана? — во время очередного вечернего урока спросил Лиам. Тюнчай зажег еще одну лампу. Близилась ночь, оба омеги устали. — Не только, — оми-ага сладко зевнул. — Нужно быть одним из лучших учеников. И нужно нравиться валиде-султан, но у нас нет валиде, сейчас гаремом управляет брат-омега нашего повелителя Акюлдиз-султан. Вот ему ты должен будешь приглянуться, а так как ты лентяйничаешь и ничего толком не умеешь, будешь до конца жизни тоской по султану исходить. Тюнчай хихикнул. Лиам насупился, слова оми-аги его задели. Хотя юноша и понимал, что ехидное замечание было недалеко от правды. Юному наложнику плохо давались орханские танцы: в них было много плавных движений, киталец чувствовал себя деревянным при попытке повторить грациозные взмахи руками или легкие движения бедрами восточных омег. Дома он никогда не танцевал, даже на званых приемах, что расстраивало его оми. Стихи юноша тоже писать не умел. Правда, Лиам играл на лютне и на арфе, но арф здесь не было, а на лютне учили играть всех, юноша никак среди них не выделялся. Да и увлекательные истории рассказывать омега был не мастак. — Ишь, надулся! — хохотнул Тюнчай. — Ладно, шутки-шутками, но на самом деле, Лиам, тебе нужно как-то отличаться. Ты, конечно, красивый, но одной красотой сердце султана не покорить. У него вон, весь гарем: один другого краше! Тебе нужно что-то свое… Оми-ага задумался. — Слушай, у тебя такой бархатный голосок, а попробуй мне спеть что-нибудь? Лиам опешил, он не помнил, когда вообще в последний раз он что-то напевал. — Ну же, твой оми наверняка пел тебе колыбельные, вспомни одну из них, — подсказывал Тюнчай. Лоб юноши сморщился от потуг. Оми действительно в свое время много пел, но это было так давно. — Вообще-то, — наконец ответил Лиам. — Одну песню я знаю. Омега прочистил горло, глубоко вздохнул и запел. Первые строчки звучали очень хрипло, но ближе к середине голос Лиама стал мягче. — Ночью темной месяц клонится, Где же мой малыш укроется? Потерялся ангелочек, Я пойду искать в лесочек, Через речку, через горы, через крайние просторы. Ночью темной месяц клонится, Где же мой малыш укроется? Утром выйду на крылечко, Буду звать я: «Сечко! Сечко!» Ни сомкну я глаз давеча, пока мой малыш далече. Оми-ага положил голову на руки и прикрыл глаза от удовольствия. — Так и знал, — сонным голосом проговорил Тюнчай, когда Лиам закончил петь. — Что голос у тебя хороший. Должно было и у тебя что-то быть. Уговорил, научу тебя парочке наших песен. Лиам хотел было поправить, что он не просил оми-агу учить его орханским песням, но видя, что омега совсем выбился из сил, посоветовал Тюнчаю идти в свою каморку ложится спать, да и сам побрел в общую спальню. Так к занятиям Лиама добавились еще и уроки пения. Тюнчай также обучал юношу местным правилам. Лиам в совершенстве освоил поклон, вежливо разговаривал с омегами старше его по званию, никогда не устраивал сцен и хорошо проявлял себя на занятиях, даже приходил на более приватные уроки, хоть и не выполнял большую часть того, чему их там учили. Послушание юноши не прошло мимо Зеки-оми-аги. Управитель местного гарема пообещал, если Лиам продолжит в том же духе, приставить его к одному из господ, проживающих на верхних этажах. Для юноши стало большим потрясением то, что помимо учеников-наложников, в этом дворце жил кто-то еще. — А что ты думал, весь дворец для одного Лиама-султана? — смеялся Тюнчай. Лиам уже привык к язвительным замечаниям оми-аги, поэтому перестал обращать на них внимания. — Нет, но я думал, что все высокопоставленные омеги проживают в главном дворце. Дело в том, что ученикам не разрешалось покидать первый этаж, за все время, проведенное в гареме, юные наложники еще ни разу не были на улице. Лиам, конечно, подозревал, что верхние этажи не пустуют, но кто там жил юноша не знал. — Там живут фавориты прошлых султанов, когда трон занимает молодой правитель, в главном дворце остается только его валиде-султан. Остальных ссылают в Бахар Бахче. Среди наложников его частенько называют «Озером слез», — пояснил Тюнчай. - Понимаешь, иногда сюда ссылают не только наложников предыдущих султанов, но и неугодных в гареме юношей, которые чем-то сильно провинились. — А сколько их там живет? — О, Солнцеликий! — оми-ага всплеснул руками. — Этот омега все на свете хочет знать! Запомнить тебе следует только Пынар-хатун, фаворита покойного деда нашего падишаха, этот омега родил султану двоих сыновей, но они погибли до того, как стали юношами. Ему уже почти восемьдесят лет, он ни с кем не разговаривает, не встает с постели, во дворце даже ходят слухи, что Пынар-хатун уже давно не в себе. Есть еще Яхзы-хатун, оми единственного брата-омеги султана. Он тоже подарил отцу нашего султана прекрасного шехзаде, но почему-то отец казнил сына, тем самым сделав нынешнего падишаха Алпаслана единственным наследником. Лучше бы тебе держаться от обоих подальше. Надо бы сказать, что некоторые поступки здешних правителей Лиам так понять и не смог. Например, как отец может принять решение казнить сына? Или местный обычай убивать всех братьев действующего султана, когда молодой правитель восходит на престол. Детей у падишахов всегда было много, но до зрелого возраста доживали единицы. Столько невинной детской, братской, сыновьей и, порой, отцовской крови проливалось в этой стране. Омега благодарил Близнецов за то, что он не имел детей, в своих молитвах он просил их лишить его потомства. Было еще кое-что, чему учил юношу оми-ага. Тюнчай убедил Зеки-оми-агу, что Лиам куда покорнее будет учиться ублажать султана, если делать он это будет не в общем классе. На своем первом занятии юноша всячески отказывался и осыпал Тюнчая проклятьями. — Так дело не пойдет, — оми-ага раздраженно поправил прядь волос, выбившихся из-под шапочки-пирамидки. — Лучше уж это буду я, чем Зеки-оми-ага. Не освоишь это, никогда не попадешь во дворец султана! На своем третьем занятии Лиам, скрипя зубами, позволил засунуть в себя тот самый камешек на веревке. Смыслом этого унизительного упражнения было научиться удерживать этот камешек мышцами таза так, чтобы его нельзя было вытащить за веревочку. Некоторые наложники ходили с таким устройством целый день, старательно удерживая его от выпадения. Тюнчай заставлял это делать и Лиама. В целом, в гареме омега всячески показывал свое смирение, хотя в помыслах Лиам часто возвращался к скорой мести. Он уже столько пережил ради этого, отступать было никак нельзя. Вот только с планом реализации у омеги возникли трудности. Из дворца Бахар Бахче наложникам выходить было нельзя, как и когда омега попадет в главный дворец — было неизвестно. Решение проблемы нашлось весьма неожиданно. Зеки-оми-ага был так доволен Лиамом, что назначил его слугой у Яхзы-хатун. Кроме него господину прислуживал еще один омега — тихий и невзрачный паренек лет двадцати. Впервые увидев Яхзы-хатун, Лиам сразу понял, что перед ним именно господин. Его манеры были безукоризненны, держался он всегда горделиво и несколько отстраненно, наряды и украшения подбирал со вкусом, само его существо было воплощением изящности. Господин прохладно принял нового слугу. Но юный наложник и не стремился его очаровывать, просто выполнял свою работу. Почти все свое время, за исключением занятий, Лиам был подле господина. В его обязанности входило: помощь господину с одеждой, подача пищи, уборка комнаты. И, собственно, все. Львиную долю этих обязанностей исполнял второй слуга. Киталец был вовсе не против такого распределения работы. Очарование Яхзы-хатуном, которое Лиам испытывал в первые дни, по мере службы развеивалось. Господин постоянно был в плохом настроении, редко выходил из своих покоев в сад, и то, Лиама с собой он никогда не брал. Также у бывшего фаворита часто болела голова, поэтому его слуги постоянно разминали ему плечи и шею. Он был на редкость ворчливым, а потому часто цеплялся к слугам по любому поводу. Однажды во время завтрака господину пришло письмо, как понял Лиам, оно было от его сына-омеги. Прочитав его, господин какое-то время рассеянным взглядом смотрел в окно, а потом пробубнил себе под нос. — Орханский род все ширится. Затем в его глазах сверкнул нехороший огонек, жестким тоном господин подозвал к себе Лиама. — Омеги в гареме все одинаковы. Ты такой молодой, красивый, наверняка тоже мечтаешь о покоях султана, спишь и видишь, как туда попасть, м? Лиам, не поднимая головы, ответил: — Господин, уверен, многие наложники об этом мечтают. — Ну, а ты? Мечтаешь стать любимым наложником падишаха? Ведь думаешь о том, что когда-то на тебя обратят внимание и ты сможешь родить шехзаде? Лиам набрал побольше воздуха и на одном дыхании выпалил: — Каждый день я молюсь, чтобы никогда не познать такого несчастья. Яхзы-хатун явно не ожидал этого от наложника. Даже второй слуга, позабыв о том, что следует склонить голову, пока господин не обратится к нему, удивленно уставился на Лиама. Господин велел оставить их с необычным омегой наедине. — Это еще почему же? — Яхзы-хатун вздернул бровь. — Господин, не поймите меня неправильно, я не хотел бы, чтобы дети мои страдали. А мысли о ночи с повелителем пугают меня. — Ты хоть понимаешь, что за такие слова тебя могут вышвырнуть отсюда? — голос господина был подобен грому в самую ненастную грозу. Лиам прикусил язык и тысячу раз пожалел о том, что не смог сдержать свой порыв. Однако гнев бывшего фаворита сменился на милость. — Но я тебя в том не виню. Скажи Зеки-оми-ага, что отныне я лично тобой займусь. Нам будет, что обсудить.

***

Последние несколько месяцев Лиам был только с Яхзы-хатун. Господин выделил юноше кровать в своих покоях, на общие уроки киталец больше не ходил, лишь изредка встречался с Тюнчаем. Йозеф даже начал немного обижаться на Лиама — ведь омега совсем перестал уделять внимание другу. Но омеге сейчас было не до этого. Как оказалось, Яхзы-хатун тоже питал к повелителю далеко не добрые чувства. Сначала господин долгое время испытывал Лиама, ненароком задавал ему каверзные вопросы, очень злился, когда юноша пытался юлить и все время требовал правды. А убедившись, что Лиаму можно доверять, поведал свою историю. Покойный отец нынешнего падишаха, султан Аслан, в свое время очень любил Яхзы-хатун. Будучи молодым омегой, господин подарил повелителю двоих детей. Но его счастье разрушил непонятно откуда взявшийся наложник Айдин. Соперник быстро расположил к себе султана. Повелитель только о новой любви и думал, Яхзы он совсем позабыл. Даже несмотря на то, что долгое время Айдин не мог подарить султану ребенка, Аслан отказываться от своего фаворита был не намерен. И вот однажды ночью, которую Яхзы проклинает до сих пор, родился шехзаде Алпаслан. Несомненно, с рождением альфы влияние наглого омеги увеличилось. Своего первенца султан перестал замечать. Когда пришло время, вместе со своим оми и братом-омегой старший шехзаде был отправлен в санджак. Но Айдину и этого было мало. Своими сладкими речами он убедил повелителя, что старший наследник несет султану угрозу. А когда дела в санджаке сына пришли в упадок, Аслан окончательно уверился в своем решении — он казнил шехзаде. К тому же повелел Акюлдизу, сыну-омеге Яхзы, вернуться в главные дворец, отныне им с оми было запрещено видеться. Яхзы долгое время убивался горем, желая султану, его любимому наложнику и их сыну смерти. И Солнцеликий услышал его молитвы. Султан Аслан никогда не отличался сильным здоровьем, не успел он назначить своего теперь единственного сына-альфу санджакбеем, как скоропостижно слег и в тот же год отошел в мир иной. Айдин стал валиде-султан, а Алпаслан — законным правителем. Яхзы неоднократно обращался к султану с просьбами разрешить видеться с единственным сыном-омегой, но Айдин сделал все, чтобы не позволить ему получить хоть капельку счастья под старость лет. К счастью, этот змей наслаждался своим положением недолго. Валиде-султан был на удивление верующим человеком. Когда у одного из наложников Алпаслана родился сын-бета, сердце Айдина не выдержало и его хватил удар. Однако даже после смерти этого змея, Яхзы все также не позволяли видеться с сыном. С тех пор в сердце господина живет ненависть. И орудием её свершения как раз и должен был стать Лиам. Яхзы во дворец путь был заказан, но вот юному наложнику открыты все двери. И тому, и другому хотелось смерти султана. Киталец был весьма рад своей удаче, кто бы подумал, что в этом дворце он найдет себе единомышленника. А Яхзы-хатун преследовал свои цели.

***

Лиама разбудил поднявшийся в гареме шум. Юноши бегали, смеялись, что-то бурно обсуждали. Киталец потер глаз рукой, прогоняя остатки сна. — А ты все спишь? — омегу начал тормошить за плечо восторженный Йозеф. Волосы земляка уже заметно отрасли и теперь, наконец, он мог закалывать их своей заколкой. Лиам растерянно огляделся. — Что тут происходит? — Я не знаю, но там бросают золотые монеты с балкона, идем же, ну! Иначе нам ничего не достанется! — Йозеф ухватил друга за руку и потащил за собой, Лиам только и успевал перебирать босыми ногами по холодному каменному полу. Друзья набрали немного монет, поддавшись общему игривому настроению, а потом Лиама позвал к себе Яхзы-хатун. Юноша быстро привел себя в порядок и поспешил к господину. — Смотри, Лиам, как во дворце все радуются, — этими словами поприветствовал киталца бывший фаворит. Мужчина был в комнате один. Как обычно, он сидел на софе у окна, то и дело рассматривая что-то лишь ему ведомое. — Господин, могу ли я узнать, что стало тому причиной? — Ах, это, — господин небрежно махнул рукой. — У султана еще один шехзаде родился, новость и до нас долетела. Лиам промолчал, если он правильно помнил, то это уже третий ребенок падишаха. — Но я тебя позвал не за этим, — Яхзы-хатун положил руку на шкатулку подле себя и жестом подозвал к себе юного наложника. — Открой. Юноша неуверенно взял с рук господина небольшую красиво украшенную деревянную безделицу. В шкатулке лежало украшение: нить мелкого жемчуга с красивой, обрамленной серебром, большой жемчужиной посередине. — Господин, это… — Это не простой подарок, рассмотри его повнимательнее. Лиам провел пальцем по гладкой поверхности драгоценности и нащупал маленький рычажок около центральной серебряной части. Омега аккуратно потянул за него — большая жемчужина разделилась пополам, внутри она оказалась полой. — Что это такое, господин? — В этом тайнике ты пронесешь в султанские покои яд, — на лице Яхзы-хатун возникла надменная улыбка. — Мой дар сразу не надевай, подожди пару дней. Но к этому мы еще вернемся. Для начала нам нужно кое-кого посетить. Господин поднялся со своего любимого места и проследовал к выходу. Лиам пошел за ним, предварительно спрятав необычный подарок за поясом. Ясно было одно - его господин что-то задумал. Их путь был недолог — омеги стояли около двери в конце коридора. — Это покои Пынар-хатун. Ты, наверное, задаешься вопросом, зачем мы здесь? — недоуменное лицо юного наложника говорило само за себя. — С сегодняшнего дня ты будешь прислуживать ему. — Но почему? — искренне удивился Лиам. Лицо Яхзы-хатун едва заметно дрогнуло, вопрос юноши ему не понравился. — Ты уже многому научился, мой мальчик, но тебе не хватает воспитания. Твое дело выполнять и не задавать лишних вопросов. Ты все поймешь, когда придет время. Меньше знаешь - крепче спишь. Других объяснений юный омега так и не получил. Господин только дал последнее напутствие: — И еще кое-что, если тебя спросят про украшение, говорить будешь, что Пынар-хатун подарил.

***

Пынар-хатун был лежачим, стоять самостоятельно старик уже не мог. Постоянно что-то бормотал себе под нос и большую часть времени пребывал в бреду. Частенько он путал Лиама с одним из своих покойных сыновей, а иногда видел в нем предателя. Впрочем, бывали редкие дни, когда у пожилого господина случались просветления. В такие моменты он был очень добр и мягок к своим слугам. Рассказывал истории о своей жизни, спрашивай юных омег об их семье, как они здесь оказались, подбадривал их. Пынар-хатун любил поболтать. У умалишенного в услужении находились еще трое омег, двое из которых были преданы Яхзы-хатун. Они вчетвером мыли господина, помогали ему принимать пищу и опорожняться, даже сами полностью одевали его. Поначалу Лиаму было противно, но спустя некоторое время омега потихоньку привык. Что же касается Яхзы-хатуна, то тот старательно избегал общения с бывшим слугой. Все попытки Лиама узнать причину такой холодности игнорировались. В конце концов юноша смирился с необходимым неведением и начал добросовестно прислуживать новому господину. В бесконечной череде сменяющих друг друга дней Лиам пропустил свой день рождения, хотя здесь такие праздники особо и не отмечали. В виду всех произошедших с юношей событий праздновать что-то ему не хотелось, а потому Лиам сильно не расстроился. Только перед сном омега позволил себе сказать: «Тебе теперь шестнадцать лет отроду». Как поручил Яхзы-хатун, свой последний подарок от него Лиам начал носить спустя какое-то время своей новой службы. На все расспросы, особенно со стороны Йозефа, омега отвечал, что это дар от Пынар-хатун, а другие слуги, которых подослал Яхзы-хатун, подтверждали. — Не нравится мне, что ты у господ в услужении, — однажды сказал юному наложнику Тюнчай. — Это отчего же? Завидуешь? - съехидничал Лиам. — О, Солнцеликий, посмотрите на него! Дерзить еще удумал! — возмутился оми-ага и бросил неодобрительный взгляд на ученика. — Я за него волнуюсь, а он вот как! Юный наложник звонко рассмеялся, увидев насупившееся лицо оми-аги. Омега примирительно похлопал учителя по плечу. — Не злись, Тюнчай, я пошутил. — Злые у тебя шутки, Солцеликий тебя за них покарает! — проворчал оми-ага. — А вообще лучше уж Пынар-хатун, чем Яхзы. У Яхзы сердце злое, не надо тебе его слушать. А так вот видишь, сразу подарок какой подарили! Тюнчай дотронулся до украшения на шее Лиама. Киталец инстинктивно сразу же отстранился. — Ну, чего ты? Не бойся, не украду, — в голосе оми-аги послышались нотки огорчения, но тот быстро сгладил неловкую ситуацию. — Знаешь, жемчуг у нас считается символом невинности. Это украшение тебе очень подходит. Пожалуй, для образа наивного омеги это верное определение. Лиам мысленно усмехнулся такой иронии. Невинным его можно было назвать до той поездки в Кураторию, а будучи рабом, юноша постоянно чувствовал себя запятнанным.

***

Прошел почти год с тех пор, как Лиам оказался в гареме. Его жизнь была вполне спокойной, учеба — прислуживание и так по кругу день ото дня. Он неплохо ладил с другими омегами, хотя другом он мог назвать только Йозефа и, пожалуй, Тюнчая. Иногда юный наложник ловил себя на мысли, что не прочь бы остаться во дворце Бахар Бахче, раз уж ему суждено жить в рабстве до конца своих дней. Хотя полностью от идеи мести он не отказался, вот только от Яхзы-хатун уже давно было ничего не слышно. Самое тяжелое в гареме - переживать день эструса. Как и у любого среднестатистического омеги «день желания» наступал у Лама раз в три месяца, как правило, длился он день или два максимум. Течного наложника освобождали от работы и временно отселяли в отдельную комнату. В самых тяжелых случаях справиться с нуждой омегам помогали беты или другие оми-аги с помощью пальцев. К счастью, Лиам переносил свои эструсы довольно спокойно и просто отсиживался в комнате, наслаждаясь тишиной. Вот только ему рассказывали, что в главном дворце была велика вероятность, что этот день ему пришлось бы проводить в покоях султана вне зависимости от его желаний. И не думать об этом омега не мог. В остальном же юношу его гаремная жизнь начинала устраивать. Но спокойствие не могло продолжаться вечно. Однажды Лиам забирал вещи Пынар-хатун из бельевой комнаты. Юноша сложил свежевыстиранные одеяния в большую корзину и, кряхтя, потащил свою ношу к покоям господина. У самых дверей комнаты омега услышал какую-то возню. Он поставил свою корзину на пол и прислушался, происходящее насторожило наложника. Лиам липкой от пота рукой приоткрыл дверь. От разворачивающегося в комнате зрелища юноша едва не закричал на весь коридор. Один из слуг Пынар-хатун крепко держал подушку на лице слабо сопротивляющегося старика. В глазах у омеги горел безумный огонь. Он так сильно давил на подушку, что казалось, стремился раздавить голову своей жертвы. Господин дернулся еще пару раз, а затем его руки безвольно опустились на ложе. Наложник-убийца диким вглядом уставился на вошедшего. Лиам обернулся, намереваясь выбежать и позвать на помощь, но убийца тут же приложил палец к губам и пробормотал: — Яхзы-хатун хочет видеть тебя у себя сейчас же. Лиам не помнил, как он в полной растерянности направился в покои господина. Как едва переступил порог комнаты ватными ногами. И как в непонимании уставился на Яхзы-хатун, привычно сидевшего у своего любимого окна. — Ты сейчас, наверное, удивлен, но это было необходимо, - размыто проговорил бывший фаворит. Господин проявил невиданную заботу о подчиненном — он сам поднялся навстречу к Лиаму, взял его за руку и усадил рядом с собой. — Знал ли ты, мой мальчик, что из старого дворца раз в год в столицу отправляли самых лучших учеников? Юный наложник неуверенно кивнул, не понимая, как это вяжется с убийством. — Однако тебе наверняка не было известно, что в этом году султан Алпаслан запретил отправлять к нему новых наложников. Он слишком увлекся своим нынешним фаворитом, который, к слову, одарил его еще одним наследником. А Пынар-хатун так хотел сделать подарок падишаху, не без моего вмешательства, разумеется, — отослать трех его любимых слуг в главный дворец. Но даже мой сын не смог убедить своего властного брата в необходимости принять этот подарок. Тогда мы совместно с покойным Пынар-хатун включили этот пункт в его завещание, к счастью, старик был в беспамятстве, ему было уже все равно, что заверять своим именем. К воле покойных здесь относятся с уважением, знаешь ли. Дальше мы просто ускорили естественный процесс. Он и так ходил по грани между жизнью и смертью. Днем раньше, днем позже. Я не хотел, чтобы все дошло до этого, но другого способа не было, ты ведь понимаешь это? Кто знает, захотел бы султан видеть новых наложников в следующем году? А еще через год? Это слишком рискованно и неопределённо. Лиам, ты должен был попасть во дворец. Ты ведь не забыл, что мы с тобой обсуждали? Юноша молчал, переваривая информацию. Он не успел привязаться к своему покойному господину, но в лучшие свои дни Пынар-хатун был довольно добр со своими слугами… — Лиам, ты помнишь? — уже более требовательно повторил Яхзы-хатун. — Помню, господин, — едва слышно ответил юноша. — Запомни, мой мальчик, я предательства не потерплю. Не думай, что сможешь в любой момент отказаться от своих слов. В противном случае, ты повторишь судьбу Пынар-хатун, — убедившись, что достаточно напугал своего подчиненного, господин добавил. — Теперь можешь собирать вещи, о смерти несчастного скоро станет всем известно, а после похорон ты отправишься во дворец султана.