Весенняя пора

Великий визирь Ахмет-паша зачитывал на совете доклад о подготовке нового похода на Мавинскую империю. Алпаслан уже давно грезил о богатых территориях соседнего государства. Его покойный отец был слаб здоровьем, а потому почти не участвовал в походах сам и не позволял сыну делать этого. Да и вообще, султана Аслана больше интересовал его гарем, нежели дела государства. Подобное пренебрежение военной политикой очень тяжело далось Орханской империи — Мавинское государство захватило богатые равнины с полями на востоке, сикхары расширили свои границы до Великих южно-восточных гор и даже «кроткая» Шерция отхватила себе часть земель близ Орханского залива. Еще в детстве Алпаслану казалось, что их империя погибает. В жестоком мире территориальных войн существовало только одно правило: либо нападут на тебя, либо нападаешь первым ты. И султан Аслан никогда не делал свой ход первым. Однако после его смерти, Алпаслан довольно быстро начал проводить модернизацию корпуса янычар. Несмотря на то, что правитель взошел на трон в возрасте девятнадцати лет, уже через четыре года он сумел одержать свою первую победу — Орханская империя вернула часть своих богатых полей. Мавинское государство было вынуждено заключить перемирие, видя, как некогда ослабевший противник поднялся с колен. Но Алпаслан не собирался останавливаться на достигнутом — он вернет все некогда утраченное его отцом обратно. В лучшем случае, все приготовления к военному походу завершатся к весне, а это значит, что уже через полгода янычары под командованием своего правителя двинутся в путь. Ахмет-паша завершил свой доклад, гордо оповестив о том, что янычарам уже не терпится снова обнажить свои клинки. Довольный султан кивнул. Пока что сегодня он слышал только хорошие новости. Кроме незначительных споров о цене зерна на рынках Орхана, в остальном все было относительно спокойно. Однако с самого утра падишаха не покидало странное чувство тревоги. Поначалу альфа решил, что это из-за совета, вот только совет подходил к концу, а это чувство никуда не делось, даже усилилось. Алпаслан встал со своего трона и передал свой белый богато украшенный тюрбан слугам, оповещая визирей о том, что совет закончен. У входа в тронный зал стоял высокий бета. Ага явно нервничал, он то переминался с ноги на ногу, то начинал ходить кругами возле двери, отчего выглядел нелепо. Слуга слишком боялся потревожить членов совета. Султан смерил бету тяжелым взглядом, он был темнокожим, а это значит, что с новостями из гарема. — Что-то случилось, ага? — Повелитель, — слуга быстро поклонился и сбивчиво начал объяснять. — В гареме беда. Одного из ваших фаворитов укусила змея… — Кого? — Алпаслан побледнел, сердце и так подсказывало ему, кто именно из наложников пострадал. — Лиама-хатун, повелитель. У султана кровь застыла в жилах. Не помня себя, альфа сорвался с места, чуть ли не бегом направившись в гарем, слуга едва поспевал за ним. — Змея была ядовитая? — на ходу выпалил Алпаслан. — Я не знаю, повелитель, но Лиам-хатун сразу же лишился чувств, — бета чуть ли не перешел на бег, в попытках не отстать от правителя. — Как это могло произойти, ага?! — раздраженно закричал султан. Бета съежился, ему было нечего ответить. Самое тяжелое в бремени слуг — доносить до правителей плохие вести.

***

Лиам почувствовал до боли неприятный запах и закашлялся. Медленно ясность ума возвращалась к нему. Над юношей склонился пожилой омега с доброй улыбкой, по квадратной шапочке-колпачку киталец понял, что это был лекарь. Над ним нависли тени еще двух людей. Когда его глаза привыкли к свету, наложник признал Булута-агу и Беркера-оми-агу. — Он жить будет? — взволнованно спросил бета. — Я не обнаружил каких-то видимых следов яда, так что, думаю, да, -констатировал лекарь. — Как же не обнаружил! Он же замертво упал! — возмутился казначей. — Я думаю, это больше от страха, — мягко улыбнулся лекарь. Гаремные слуги переглянулись. Слова лекаря казались им сомнительными. — Поймал! Я поймал ее! — в лазарет вбежал один из бет, в руке он держал темно-коричневую змею с распахнутой пастью, которая уже начала обвивать его руку. Лиам вздрогнул, увидев свой «лучший» подарочек. Булут же зашипел и отпрыгнул в сторону.  — Бестолочь! Зачем ты ее сюда-то приволок?! — негодовал бета. — О, Солнцеликий, ты же видишь, какие идиоты у меня в подчинении? Беркер-оми-ага подошел к слуге и внимательно оглядел пресмыкающееся. — Это обычная медянка. — Вот видите, а я вам говорил, что нет тут яда! — торжественно произнес лекарь. Все присутствующие выдохнули. Кажется, беда миновала. Однако это не исключало того факта, что кто-то прислал одалису змею. — Зачем тогда кому-то нужно было подкладывать это существо мне, если не хотели убивать? — наконец подал голос пострадавший, приподнимаясь на локтях. Лекарь тут же уложил Лиама обратно, жестом указывая на компресс на груди. — Чтобы заражения не было, — шепнул он омеге. — Очевидно же, кто-то хотел тебя припугнуть, — Булут с недовольной гримасой выглянул из-за спины Беркера. — Это предупреждение. — Не мели ерунды, глупый бета! — казначей неодобрительно покачал головой. — Кому такое нужно? Главный бета гарема уже собирался ответить что-то колкое, но дверь лазарета распахнулась под громкие крики: — Дорогу! Его императорское величество султан Алпаслан! Все, кроме больного, выстроились в линию и склонили головы. Но султан даже не взглянул на них, все его внимание было сосредоточено на бледном омеге, лежащем в постели. Падишах присел прямо на пол рядом с наложником и взял его за руку. Омега казался таким хрупким и невесомым, а синие глаза Лиама выглядели еще ярче на фоне и без того светлой кожи, что сильнее делало его похожим на больного. — Как ты, душа моя? — альфа нежно провел тыльной стороной ладони по лицу одалиса. — Уже все хорошо, повелитель, — слабо улыбнулся киталец. — Мне сказали, что змея была неядовитой. Султан аккуратно приподнял компресс на груди и недовольно поморщился, увидев две небольших дырочки от клыков. Он поцеловал Лиама в лоб и развернулся к слугам. — Как вы такое допустили?! — рявкнул падишах. Булут-ага втянул голову в плечи, он и сам не мог сказать, как это получилось. Только Беркер-оми-ага не растерялся и спокойным голосом ответил: — Змея была в вашем ларце с подарками для Лиама-хатун, повелитель. — Как она могла попасть туда?! — возмутился султан. — Проверьте всех, кто вообще имел возможность прикоснуться к этому ларцу! Слуги утвердительно закивали и поклонились. — Ну, чего же вы ждете, раз все поняли? Беркер и Булут торопливо покинули лазарет. Уходя, бета тихонько шепнул на ухо казначею: — Лиам-то становится все ближе к нашему господину, как бы это еще больших проблем не вызвало… Его собеседник только лишь покачал головой. Дверь за слугами закрылась. Тем временем лекарь, боясь попасть под горячую руку, тихонько юркнул в комнату с лекарствами, оставляя альфу и омегу наедине. Алпаслан снова повернулся к наложнику и присел рядом с ним на краешек кровати. — Ты точно хорошо себя чувствуешь? Киталцу была приятна забота господина. Сейчас, рядом с альфой, юноша чувствовал себя защищенным, тревога медленно покидала его душу, уступая месту разливающемуся по телу теплу. — Да, повелитель, уже все хорошо. Я только испугался. Султан погладил омегу по голове и ласково улыбнулся. Слова Лиама окончательно успокоили его. — Мы накажем виновного, мой луноликий омега, тебя больше никто не обидит, — падишах склонился над одалисом и нежно поцеловал его. Киталец в удивлении поднес пальцы к губам, его еще ни разу не целовали так… невинно. Словно они были молодыми влюбленными, которые, вдали от чужих глаз, впервые поцеловались под сенью дерева. Алпаслан заметил замешательство омеги и, со смехом, спросил: — Что такое, солнце моих очей, почему ты так удивился? — Просто… просто… Лиам не смог подобрать слов, вместо этого он резко приподнялся и обнял повелителя, зарываясь пунцовым лицом в крепкую грудь альфы, совершенно позабыв о своем компрессе. Султан снова погладил смущенного юношу по голове и обнял его в ответ. — Знаешь, праздник уже послезавтра, я хотел бы, чтобы ты пока пожил в моих покоях. Ты согласен, радость моя? Не отрывая головы от груди правителя, фаворит закивал, чем в очередной раз рассмешил падишаха. — Да будет так, — произнес альфа, крепче прижимая к себе омегу.

***

— Да и ежу понятно, что это все Гюльбарге-султан устроил! — нахально отвечал один из наложников, которого в отдельной комнате допрашивали Булут и Беркер. — Ты не болтай попусту, разве у тебя есть доказательства? — пригрозил юноше казначей гарема. Однако одалиса слова омеги совсем не смутили, все в той же манере он произнес: — Тут и доказательств не надо, чтобы понять, что к чему! — Ой, иди уже, слушать тебя не могу! А болтать будешь, вообще велю язык тебе отрезать! — Булут-ага выставил наложника прочь. Это был уже третий на сегодня, кто говорил подобные слова. Убедившись, что за дверью больше никого нет, бета тихо обратился к Беркеру: — Но ты ведь понимаешь, что на самом деле они говорят правду. Слухи по гарему быстро пойдут… — Этого я и боюсь, Булут, именно этого. Мы ни в коем случае не должны подобное допустить. Со стороны коридора послышались возгласы бет, объявляющие о приближении Акюлдиза-султан. — Мы пропали, Беркер! — бета сгорбился и вцепился в руку товарища. — Тихо! — казначей выдернул руку, невозмутимо подняв голову и приняв подобающий вид. Оба прекрасно понимали, что им предстоит нелегкий разговор. Акюлдиз вошел к слугам, велев своей охране оставаться снаружи. Вид у него был помятый — накануне омега отправился в свои покои, сославшись на плохое самочувствие. Новости о недавнем инциденте выдернули его прямо с постели. — Что здесь происходит? — Господин, — казначей склонился в поклоне. — Одному из наложников, Лиаму-хатун, кто-то подбросил змею прямо в его покои и она его укусила. — О, Солнцеликий, — брат султана удивленно уставился на слуг. — С ним все в порядке? — К счастью да, змея была неядовитой… — Виновного уже нашли? — Господин, — подал голос Булут-ага, он растерянно посмотрел на Беркера и, сглотнув, произнес. — В гареме все уверены, что это был Гюльбарге-султан… Акюлдиз закатил глаза и тяжело вдохнул. — Только этого нам не хватало. Вы же понимаете, что мы должны сделать все возможное, чтобы эти слухи не дошли до султана? — Да, господин, вот только… — казначей замолчал. — Только что? — раздраженно бросил управитель гарема. — Только вечером султан ждет нас у себя с отчетом. Акюлдиз вознес короткую молитву Солнцеликому. Только этого ему не хватало. Честно говоря, он и сам не сомневался в том, что второй фаворит был причастен к этому происшествию. Но говорить об этом брату ни в коем случае было нельзя. Гюльбарге нынче был не в почете у повелителя, это могло закончиться очень плохо. Управитель гарема задумался. Наконец, повисшую тишину нарушил уверенный голос омеги: — Найдите среди наложников юношу, дайте золота, пусть возьмет вину на себя. Мы показательно накажем его десятью ударами плетьми, щедро заплатив ему за каждый удар, — еще немного подумав, господин добавил. — Только возьмите того, у кого уже были проступки, я не хочу, чтобы досталось невиновному. — Как прикажете, господин, — слуги поклонились. Все вместе они вышли на коридор. — А что нам делать со слухами, господин? — спохватился бета. — Любыми способами прекратите их! А с Гюльбарге я поговорю сам. «Процессия» скрылась за поворотом, так и не заметив пухленького омежку, спрятавшегося в небольшом проходе. Коскун тенью скользнул к лестнице и поспешил на второй этаж — сообщать интересные подробности своему господину.

***

Айташ громко рассмеялся, услышав подслушанное своим слугой. — А Гюльбарге-то от ревности с ума сходит! — потешался первый фаворит. Однако Коскун радости господин не разделял, наоборот, омега был необычайно встревожен. — Господин, стоит ли так радоваться? Я слышал, что ближайшие два дня и две ночи Лиам-хатун будет жить в покоях падишаха. А вас султан к себе на хальвет больше не зовет… — Замолчи! — резко оборвал слугу Айташ. Настроение господина быстро сменилось, теперь он выглядел разгневанным. — Не слишком ли ты многое на себя берешь, Коскун? Омега прикусил язык и весь съежился. Он был знаком с Айташем еще с тех времен, когда Алпаслан был только шехзаде. Мужчина часто забывал, насколько велика теперь разница между ними. Первый фаворит сощурился и одарил слугу холодным взглядом. — Я никогда не забуду то, что Алпаслан предал меня и продолжает предавать. Однако я не невинная овечка, любого из его наложников я сотру в порошок, если это потребуется. Коскун промолчал, виновато отводя взгляд. — Лиам — новый Гюльбарге, это уже очевидно, — Айташ-султан встал со своего места и взял свою «любимую» шкатулку с полки. — Но я, словно та змея из покоев, умею выжидать, а когда наступает подходящий момент, я кусаю. Вот только знаешь, в чем главное различие между мной и той змеей? Коскун быстро замотал головой, напуганный таким сравнением. — За всю мою жизнь во мне накопилось слишком много яда, — первый фаворит улыбнулся, заметив страх в глазах слуги. — Мой укус смертелен. Айташ с победным видом вернулся на свое место. Он привычно погладил шкатулку и открыл ее, начав перебирать пальцами жемчужины. Эти движения успокаивали фаворита, давали ему уверенность в завтрашнем дне. А уверенность в своей силе — то немногое, что у него осталось. Господин немного смягчился и поспешил успокоить своего слугу. — Но ты не волнуйся, мои клыки не трогают тех, кто верно мне служит.

***

Гюльбарге велел принести себе свежие фрукты и сейчас наслаждался сладким виноградом в своих покоях. Сегодняшний день выдался таким удачным. Кто бы мог подумать, что новая игрушка повелителя окажется такой пугливой? На лице первого фаворита невольно возникала улыбка всякий раз, как он вспоминал с каким видом этот Лиам потерял сознание сегодня утром. В соседней комнате захныкал Осман, оми тут же прикрикнул на нянек, чтобы быстрее успокоили ребенка. Гюльбарге снова вернулся к своим мыслям. Теперь этот наглый наложник станет ходить и оглядываться, больше он не будет таким опрометчивым. Рано или поздно киталский омега совершит ошибку, Алпаслан обязательно прогонит его, а Гюльбарге снова займет свое почетное место в сердце повелителя. Может быть, ему даже удастся родить второго наследника, тогда даже Айташ не сможет помешать его возвышению. Омега мечтательно вздохнул, поднося ко рту новую гроздь винограда. В дверь постучали, что заставило фаворита снова вынырнуть из своих мыслей. Слуга оповестил юношу о визите Акюлдиза-султан. Однако стоило брату повелителя переступить порог, как он тут же накинулся на виновника утреннего происшествия: — Что ты творишь, Гюльбарге?! Второй фаворит поспешно встал и поклонился управителю гарема. — Я не понимаю, о чем вы, господин? — юноша невинно похлопал глазками. — Не прикидывайся дурачком, все прекрасно видели, как ты светился от счастья, когда все это произошло. Сейчас в гареме только об этом и болтают! — Но Акюлдиз-султан, я не причастен к этому! Да, я был рад, что этому киталскому омеги досталось по заслугам, но я… — Хватит! — разъяренно рявкнул брат султана. Гюльбарге замолчал. Акюлдиз злился так сильно крайне редко. В последний раз наложник видел господина в таком состоянии, когда Яхзы-хатун высылали из дворца. — Гюльбарге, то, что ты устроил, неприемлемо! Ты хоть представляешь, как трудно будет скрыть последствия твоих «шалостей»? Юноша потупил взгляд, стараясь лишний раз не поднимать головы на господина. — Я из кожи вон лезу, чтобы вернуть тебе расположение повелителя, а ты сам же все и портишь! — Правда? Тогда почему Алпаслан в мою сторону даже не смотрит! — не выдержал наложник. — Замолчи, проклятый! Как ты смеешь называть падишаха по имени, ты ему это имя давал?! — уже перешел на крик Акюлдиз-султан. — Чего ты добился своей глупостью?! Того, что султан теперь пылинки со своего нового фаворита сдувает? Ты хоть знаешь о том, что Лиам-хатун теперь живет в покоях повелителя? — Как же…так? — второй фаворит раскрыл рот от удивления, пораженный услышанным. Между омегами повисло молчание. Окончательно разбуженный криками Осман уже заходился в плаче в соседней комнате. Голос племянника немного остудил Акюлдиза. Брат султана прошелся по комнате и сделал несколько вдохов и выдохов, успокаивая свои нервы. Однако в отличие от господина, Гюльбарге после таких новостей успокоиться не мог. Пелена из слез застилала фавориту глаза. Он упал на колени, разрыдавшись подобно ребенку. — Простите меня, Акюлдиз-султан, — сбивчиво прохрипел юноша. Как бы он не старался, а этот киталский омега был все равно впереди него. Что бы он ни делал, вернуть былые времена у него не получалось. Второй фаворит подполз к господину и поцеловал подол его одеяния. — Что же я делаю не так? Что?! Почему все это со мной происходит? Гюльбарге взвыл от захлестнувшей его обиды и ревности, он скрючился, словно от боли, выплескивая со слезами из себя все, что накопилось за последние месяцы. Видя страдания рыжеволосого омеги, управитель гарема смягчился. Он опустился на одно колено к безутешному фавориту и ласково погладил его по спине. — Для начала возьми себя в руки, Гюльбарге, ты пугаешь малыша. Акюлдиз помог омеге пересесть на софу и протянул юноше свой платок. — Ты слишком ослеплен своей ревностью. Кроме ярости и боли она ничего не приносит, — управитель гарема позволил прильнуть к себе глупому наложнику и по-родительски обнял его. — У тебя есть прекрасный сын, который так нуждается в твоей заботе. Ты необходим ему. Чего ты добьёшься своей ненавистью? Хочешь оставить Османа без оми? Гюльбарге отрицательно замотал головой, попутно вытирая слезы. — А так и будет, если ты не возьмешься за ум. Против воли султана никто идти не может. И раз он пожелал, то отныне будет так, а нам, омегам из его семьи, остается только принять свою судьбу и смириться. — Но как можно смириться с тем, что тебя больше не приласкают любимые руки? Что на тебя больше не посмотрят с нежностью любимый человек и некому будет согревать твою постель холодными ночами? Разве вы можете понять мои чувства? — Гюльбарге громко всхлипнул и отстранился. Акюлдиз сочувственно посмотрел на наложника. — Да, ты прав, мне эти чувства незнакомы. Однако я смогу понять твоего сына, когда тебя разлучат с ним из-за твоей безрассудности. Если ты не одумаешься, то повторишь судьбу… — господин запнулся. Даже после стольких лет управителю гарема было больно говорить об этом. — Ты повторишь судьбу моего оми. Гюльбарге опустил голову. Историю Яхзы-хатун во дворце знали все. И хотя омега никогда не любил его, но в тот день, когда его сослали в старый дворец, рыдания Акюлдиза-султан были слышны на весь гарем. Им до сих пор не разрешалось видеться друг с другом. Брат султана был очень привязан к своему оми, а потому решение падишаха принесло Акюлдизу большую боль. — Не оставляй Османа сиротой при живом родителе. Господин похлопал фаворита по плечу. — Надеюсь, ты меня услышал. Акюлдиз бросил короткий предупредительный взгляд на рыжеволосого омегу и, пожелав спокойной ночи, отправился в свои покои. Гюльбарге еще некоторое время просидел на одном месте, бездумно рассматривал стену напротив и размышляя о чем-то своем. Затем омега встал и на цыпочках вошел в комнату сына, жестом успокаивая встревоженных слуг. Фаворит присел рядом с кроваткой шехзаде, с трудом различая в темноте очертания малыша. Он был еще таким маленьким, совсем крошка. Юноша осторожно погладил ребенка по мягким волосикам. Этот ребенок был единственным значимым символом их любви с Алпасланом. От одной мысли о том, что их могут разлучить, омегу бросало в дрожь. Гюльбарге аккуратно взял на руки кряхтящего сына и отнес на свою кровать. Впервые за долгое время он провел целую ночь рядом со своим ребенком, прислушиваясь к каждому его вздоху.