Весенняя пора

Солнце приятно грело кожу султана. Первый теплый день ранней весны всегда приносил Алпаслану радость, но не в этот раз. Тоска мертвым грузом лежала на сердце. В последнее время все вокруг стало казаться мужчине серым и унылым. Все тяжелее было заснуть в одиночестве на своем просторном ложе. Альфа даже думал пригласить к себе наложника, чтобы хотя бы на время забыться, но, вспомнив случай с Айташем, быстро отказался от этой идеи. В глубине души государь понимал, что желает прикасаться только к одному единственному телу. И с каждым днем его желание росло все сильней. Однако и простить синеглазого юношу султан не мог, хоть и скучал по нему. Падишах и главный визирь расположились в саду под навесом, обсуждая предстоящую кампанию. Ахмет-паша что-то рьяно рассказывал о том, как янычары готовятся к походу, но мысли Алпаслана были совсем о другом. — С вами все в порядке, повелитель? — вежливо осведомился старый друг семьи. Правитель встрепенулся и несколько раз моргнул, словно «выныривая» из крепкого сна. — Все в порядке, паша, продолжай. Главный визирь уже было снова вернулся к своему рассказу, но мужчин потревожил один темнокожий бета. — Повелитель, Ахмет-паша, — Булут-ага по очереди поклонился двум альфам. Султан недовольно нахмурился, в последнее время беты из гарема приносили ему только плохие вести. — Что-то случилось, ага? — Никак нет, господин, — криво улыбнулся мужчина. — Тогда что ты тут забыл? — падишах бросил на главного бету гарема суровый взгляд. — У нас важный разговор. Булут уже пожалел о том, что согласился выполнить просьбу Эмина. Под тяжелым взглядом Алпаслана, бета принялся рыться у себя за пазухой, пока не извлек на свет аккуратно скрученное письмо, которое незамедлительно протянул повелителю. — Вам из гарема передали известие, сказали, что это очень важно. — Кто передал? Булут замялся и принялся открывать и закрывать рот, как рыба, которая очутилась на берегу, в попытках правильно подобрать слова. А тем временем султан начал терять терпение: — Я спросил тебя, кто передал? — в голосе правителя уже послышались нотки раздражения. — Эмин-хатун, повелитель. Лицо альфы исказила гримаса гнева, Булут уж было подумал, что еще чуть-чуть и его казнят прямо здесь. Все же верно он зарекался, что больше никогда не будет участвовать в дворцовых интригах, и о чем он только думал? Падишах смерил бету грозным взглядом, но письмо все же забрал. — Можешь идти, — сухо бросил правитель. Второй раз повторять для Булута не пришлось — он был рад поспешно удалиться. Алпаслан с силой сжал письмо в руке. Совсем недавно Эмин держал его, его златокудрые волосы наверняка спадали на бумагу, когда он писал его, оно даже пахло им! От этого сердце султана трепетало, но вместе с тем именно от этого становилось еще больнее. Альфу злила эта противоречивость чувств. Почему все не может быть однозначно? — Повелитель, с вами все в порядке? — подал голос до этого молчавший Ахмет. — Вы прочтете письмо? Падишах неуверенно сколупнул ногтем восковую печать и впился глазами в красивые витиеватые строки. «Сколько дней и ночей прошло с нашей разлуки, о мой Султан? Сколько слез скатилось с моего лица? Сколько раз я молился Солнцеликому о нашей встрече? Не счесть. Я думал, что смерть — самое страшное, что может произойти со мной, но не видеть ваш лик оказалось страшнее. Я заложник не только своих покоев, но и своих воспоминаний. Не было и дня, когда бы я не думал о Вас. Вы — падишах моей души, моего сердца и моих мыслей. Без вас я словно путник в пустыне, Вы мой источник, мой родник, причина моей радости и печали. Я совершил страшный грех, но, поверьте, моя любовь к Вам слишком сильна. Я не смогу причинить Вам вреда, даже если от этого будет зависеть моя жизнь. Вы стали смыслом моего существования. И я безмерно тоскую по Вам. А Вы, повелитель? Вспоминаете ли Вы хоть иногда своего глупого наложника? Как наивен я был, когда позволил себе думать, что смогу быть рядом с Вами. Я не более, чем тень у Ваших ног. Жалкий, раздавленный и молящий о прощении. Даже сон не приносит мне успокоения, ведь в нем я вновь вижу Ваше сердитое лицо. О, мой Повелитель, прошу Вас, прекратите мои мучения! Если у меня нет надежды на прощение, тогда казните меня тотчас же, молю Вас об этом! Жить без Вас — невыносимо. Все стало таким блеклым, словно мертвым. Я не в силах выносить этого. Владыка моего сердца, повелитель моей души, я не вижу смысла в существовании без Вас. Уповаю на Вас, навечно преданный Вам, Эмин» Сердце повелителя сжалось, ведь чувства Эмина были знакомы и ему. Султан изменился в лице и, видимо, от глаз Ахмета-паши это не укрылось. — Что-то все же случилось? — обеспокоенно спросил главный визирь. — Ахмет-паша, ты когда-нибудь принимал решение, которое шло вразрез с твоим сердцем? Визирь был смущен таким внезапным вопросом, однако ответил: — Повелитель, — паша грустно усмехнулся. — Мне часто приходится принимать такие решения. — И как ты живешь с этим? — султан печально взглянул на своего визиря, все также не выпуская с рук письмо возлюбленного. — Это очень тяжело, мой господин. Особенно, если это решение касается близких людей. На ветку соседнего дерева, неуклюже взмахивая крылышками, сели два неразлучника. Птицы прижались к друг другу и завели свою трель — словно бы сам Солнцеликий решил посмеяться над Алпасланом. Природа жила своей жизнью, а он нет. Альфа будто бы застрял в вязкой реке жизни, не смея двинуться ни вперед, ни назад. — Повелитель, вы терзаетесь из-за вашего наложника? — голос Ахмета отвлек султана от птичек. — Пожалуй, я не должен был смешивать дела государства и свои личные переживания. — Вы можете говорить со мной обо всем, что вас волнует, повелитель, — Ахмет-паша по-отцовски улыбнулся молодому правителю. — Я был верным другом вашего отца и надеюсь стать и вашей опорой. Алпаслан был благодарен своему визирю. С того момента, как он взошел на престол, он почти ни с кем не говорил о своих терзаниях, но в последнее время чувствовал в этом острую необходимость. Оглядевшись, падишах велел стражникам отойти еще дальше от них и только затем проложил. — Один из моих наложников предал мое доверие, я должен был бы его казнить, но он… Он очень многое для меня значит. Он продолжает вымаливать прощение и утверждать, что всегда был верен мне. И я начал сомневаться, а правильное ли решение я принял? — султан тяжело вздохнул и устало потер переносицу. — Хуже всего то, что мое сердце тоскует по нему. Как будто отвергая его — я себя убиваю. Я ни к кому такого раньше не испытывал, все мое существо тянется к этому омеге, словно бы мы две части единого целого и по нелепой случайности разделились на две половины. Но я не могу просто взять и все простить ему. Это нарушает не только гаремные традиции, но и…закон… Визирь внимательно слушал правителя, ловя каждое его слово. В этот момент не было падишаха и его слуги, перед визирем снова сидел тот маленький шехзаде, с которым он нянчился еще при жизни султана Аслана. — Повелитель, — Ахмет сочувственно положил руку на плече мужчины. — Вы так молоды, ваши чувства еще не раз станут у вас на пути прежде, чем вы обуздаете их. Думаю, вы действительно влюбились в этого наложника. Знаете, ваши слова напомнили мне одну старую историю… — И какую же? Паша нахмурился, припоминая. — Я слышал, что у Великого Орхана-основателя был наложник, который покорил его сердце. Он даже утверждал, что тот омега был его «связанным», истинной парой. Дошло до того, что правитель взял его в мужья. «Связанным», — хмыкнул про себя Алпаслан. Эта старинная легенда, которая еще гуляла на устах орханского народа. Якобы, когда Солнцеликий создал человека, тот был настолько счастливым, что ничего не хотел делать, у него все было и он ничего не желал менять. Тогда Солнцеликий решил разделить человека на две половины: альфу и омегу. Только воссоединившись, они могли вновь обрести первозданное счастье. И жизнь человеческая обрела смысл — погоня за этим счастьем. Вот только у каждого альфы был свой омега, а у каждой омеги — свой определенный альфа. И чем больше становился людской род, тем сложнее было найти свою «истинную» пару. По легенде, только в истинной паре «связанных» судьбами людей могла зародиться настоящая любовь, верность и преданность. Но это было не более, чем красивая сказка. Во всяком случае так считал Алпаслан. А тем временем главный визирь продолжал: — Орхан и дня не мог прожить без своего омеги, с тех пор, как он появился в жизни правителя — он и смотреть не мог на других наложников. Говорят, при виде их обнаженных тел Орхану становилось плохо. На этом моменте Алпаслан немного напрягся, ведь случай с Айташем он не мог объяснить до сих пор. — Говорят, что, если был ранен один — второму тоже становилось плохо. Каждый из них знал, что чувствует другой. Ходили слухи, что этот удивительный омега умудрился даже оставить метку на плече Орхана, как доказательство их «уз». По спине султана пробежала холодная струйка пота. Подробности жизни Великого Орхана, которые рассказывал Ахмет, волновали душу повелителя. — Зачем ты мне это рассказываешь? Визирь снова грустно улыбнулся. — Вы же помните, чем закончилась история Орхана-основателя? Алпаслан помнил. Несколько сотен лет тому назад на восточном континенте господствовали сикхары, Орхан же всячески старался укрепить свою молодую империю. Он уверенно отвоевывал все новые и новые земли сикхаров и никто не ведал, откуда в моложавом правителя взялись такие амбиции и недюжая мощь. Однако у основателя была одна слабость — он был слишком привязан к своему супругу. Сикхары выкрали омегу. Стараясь спасти возлюбленного, альфа допустил непоправимую ошибку и попался в сети врага. Его обезглавили. Супруга Орхана тоже убили, хотя некоторые летописцы утверждали, что омега упал замертво в тот самый миг, когда сикхарская сабля пронзила шею Великого Орхана. Это была весьма печальная история. — Любовь — это прекрасное чувство. Но «великая» любовь не бывает счастливой, мой повелитель. Она несет за собой большие лишения, — закончил свой рассказ Ахмет. Алпаслан отвел взгляд. — Спасибо, что выслушал меня, Ахмет-паша. Я подумаю над твоими словами. Альфы какое-то время сидели в тишине, каждый размышлял о чем-то своем. А затем, как и полагается главам государства, вернулись к обсуждению насущных дел империи.

***

Акюлдиз-султан, горделиво вскинув голову, вошел в покои первого фаворита. Айташ уже поджидал его, так как был при полном параде. Этому змею откуда-то все было известно заранее. Как и положено, омега склонил голову перед братом повелителя, но почему-то, этот простой жест вежливости показался Акюлдизу насмешкой. — Я должен оповестить тебя, что твое наказание окончено, — чопорно проговорил управитель гарема. — О, правда, мой господин? — мужчина наигранно удивился. — Что ж, я этому несказанно рад. Значит, я могу готовится к веселью в честь вашей с Ахметом-пашой помолвки? Акюлдиз вспыхнул, но сумел сохранить достоинство. Как же он ненавидел этого подлеца. Айташ всегда давил на самое больное. История их вражды началась еще при жизни валиде Айдина. Оно и неудивительно, Айташ был диким воинственным пареньком, который разрушил и перестроил весь гаремный порядок. Ни один управитель гарема это не стерпит. В сикхарах вообще не было ничего человеческого. Они отправляли своих течных омег на поле брани, чтобы те отвлекали на себя внимание воинов-альф. Такой стиль ведения боя дезориентировал вражеских воинов, что позволяло омегам без труда добивать врагов Великой Сикхарской Империи. Омеги всегда шли в авангарде, и пока враги либо теряли голову и насиловали омег прямо не отходя от сражения, либо погибали от рук тех же омег, сикхарские лучники осыпали противников градом стрел, что своих собственных воинов, что вражеских альф. Таким омегой в свое время был и Айташ. В их первую встречу он чуть не убил Алпаслана, но, когда падишах занес над ним саблю, он просто склонил голову и смиренно ждал, пока его убьют. Наверное, именно в тот момент что-то в сердце султана, тогда еще шехзаде, дрогнуло. Никто во дворце до сих пор не мог понять, почему Алпаслан сохранил этому омеге жизнь и зачем он взял его в свой гарем? Несмотря на то, что с того времени утекло много воды, а валиде Айдин давно покоился в своей усыпальнице, недоверие Акюлдиза к этому омеге никуда не пропало. Впрочем, Айташ и сам не стремился налаживать отношения с династией, слишком уж глубоки были его раны от «теплого приема» в первые месяцы жизни в гареме. — Да, это так, — сухо ответил Акюлдиз. — Это чудесная новость! — принялся лепетать первый фаворит. — Наверняка вы так счастливы, ведь наконец-то вы сможете обрести семейный очаг и обзавестись собственными детьми, примите мои поздравления! Управитель гарема скрипнул зубами, Айташ нарочно злил его. В глазах первого фаворита так и плясали дьявольские огоньки. Было еще кое-что, почему первый фаворит недолюбливал брата султана. Акюлдиз-султан возвысил Гюльбарге, а этого наложник уже простить не мог. — Прибереги свои поздравления. Вместо этого скажи мне, зачем ты тогда все это устроил? — Я не понимаю, что вы имеете ввиду, — невинно похлопал глазками омега. — Со мной можешь не изгаляться, — раздраженно бросил управитель гарема. — Я вижу тебя насквозь. Зачем ты подставил Гюльбарге? — Да как я мог? — снова разыграл удивление первый фаворит. Акюлдиз раздраженно выдохнул, с этим мужчиной было невозможно говорить — Айташ всем своим видом давал понять, что свою маску невинной овечки он сбрасывать не собирался. А за сим делать брату султана здесь больше было нечего. Первый фаворит, лучезарно улыбаясь, проводил гостя до двери, но стоило управителю гарема переступить порог, как улыбка тут же сползла с его лица. Айташ устало опустился на софу. На самом деле произошедшие между ним и Гюльбарге было чистой воды случайностью. В тот вечер он был совершенно разбит произошедшим в покоях Алпаслана. Сикхар был так зол, что сорвался на первом же, кто попался под руку. К счастью или несчастью это оказался вспыльчивый Гюльбарге. Но состояние второго фаворита — последнее, что его сейчас волновало. Они ведь с повелителем до сих пор так и не поговорили обо всем произошедшем. Хуже всего то, что свою течку первый фаворит был вынужден провести в своих покоях, в то время как мятежный киталский омега нежился в объятьях повелителя. Это ранило еще сильнее. А тут еще и Акюлдиз со своими подозрениями. Все шло совершенно не так, как задумывалось изначально. Впервые за долгое время Айташ был растерян — он не понимал, что ему делать дальше. Рука фаворита скользнула по плечу и осторожно погладила место, где стояла метка Алпаслана. Она уже начала тускнеть, как, впрочем, начала испаряться и тонкая нотка в его омежьем аромате, подтверждающая его близость с правителем. Если в ближайшее время он не попадет в покои падишаха, то вновь потеряет свое влияние. Ему срочно нужно было что-то придумать.

***

— Ты передал письмо? — взволновано спросил Эмин у Булута сразу же, как он переступил порог его покоев. В этот раз фаворит выглядел уже лучше — уложил волосы в прическу и надел наряд поприличней. — Вот это да! Я тут ради него стараюсь, а он мне ни привет Булут, ни в порядке ли ты, не убил ли тебя султан?! — сразу же возмутился бета. — Прости-прости! — омега состроил виноватую мордашку. — Это было очень трудно? — Еще бы! — всплеснул руками ага. — Когда я передал нашему падишаху письмо, я думал, он испепелит меня одним лишь своим взглядом! — Но повелитель его забрал? Письмо? — Выхватил прямо с моих рук! Услышав эти слова Эмин радостно засмеялся и принялся кружиться по комнате, чем удивил и без того пережившего целый спектр эмоций бету. — Чему это ты так радуешься? Он мог его и не прочитать! — обиженно отозвался бета. — Прочитал, он точно прочитал его, я-то знаю! — ничуть не смутившись, произнес омега. — Тебе не кажется, что ты слишком самоуверенный? — скептически покачал головой ага. Но у юноши за спиной словно крылья выросли. — Ни капельки, не знаю, почему, но теперь я читаю его, как открытую книгу. Я чувствую его тоску, а это значит, что он не забыл меня, понимаешь? — в порыве своей радости одалис даже чмокнул главного бету гарема в кончик носа. — О, Солнцеликий, он с ума сошел! –тут же запричитал Булут, глядя на романтическое безумие своего подопечного. Затем Эмин быстро подбежал кровати и, порывшись между подушками, извлек оттуда мешочек с золотыми монетами. — Это тебе за старания! — улыбнулся наложник. Булут-ага поворчал, но мешочек принял и спрятал за пояс. — Только не думай, что теперь ты можешь меня купить. Внезапно киталец изобразил очередную жалобную гримасу. По лицу наложника Булут понял, что у киталца созрела еще одна «просьба». — Булут-ага, я хотел попросить тебя еще об одной услуге. — Нет-нет-нет, с меня хватит! Мужчина развернулся и уверенным шагом направился к двери, намереваясь покинуть это место как можно скорее. Однако Эмин тут же повис у него на руке. — Пожалуйста, Булут, выполни мою последнюю просьбу, ну, прошу тебя! Я никогда и ни о чем тебя больше не попрошу, обещаю! — Нет-нет и еще раз нет, — строго ответил бета, отцепляя пальцы омеги. — А может быть это заставит тебя передумать? — киталец снял со своих волос золотую заколку с драгоценными камнями — подарок повелителя, и протянул её соучастнику. — Ну, даже не знаю… — Погоди-ка, — Эмин ринулся к своему ларцу и достал из него пару золотых браслетов. — Это тоже тебе! — Ох, — мученически вздохнул бета. — Я буду молиться Солнцеликому о тебе каждый день! Только пожалуйста, помоги мне, — хитрый омега так жалостливо упрашивал бету, что последнему даже показалось, что еще чуть-чуть и одалис расплачется. — Ладно, — наконец сдался Булут-ага, — что там у тебя? Эмин улыбнулся и заговорчески подозвал бету к себе поближе. Стоило тому принять правила игры, как омега тихо принялся излагать свой план. Через несколько минут Булут уже возмущенно кричал: — Да ты точно с ума сошел! Ты определенно хочешь моей смерти!