Весенняя пора

Эмин пришел в себя только под утро. Тело неприятно ныло, боль отдавала в правую часть спины при любом шевелении. Юноша поморщился. Обретет ли он когда-нибудь покой в этом дворце? Вчерашний морок спал, теперь киталец чувствовал себя хозяином своего сознания. Наконец он смог оглядеться. Омега был приятно удивлен застав мирно спящего повелителя на соседней кровати. Падишах даже не переоделся, неужели и правда был с ним всю ночь? Такая забота не могла не вызвать у наложника улыбку. Он смутно помнил, о чем они говорили с Алпасланом в прошлый раз, знал только, что с ребенком все в порядке. Наложник ласково коснулся рукой живота. Его ребенок… Слезы радости навернулись на глаза юноши. Он жив. — Повелитель, — тихонько позвал Эмин. Этого хватило, чтобы разбудить султана, он часто заморгал, отгоняя остатки сна, и сладко зевнул. Когда же его взгляд наткнулся на улыбающегося наложника, Алпаслан вскочил с постели и тут же подлетел к ложу Эмина. — Как ты себя чувствуешь, радость моя? — падишах нежно прикоснулся к лицу омеги. Сердце одалиса затрепетало от слов любимого мужчины. Он до сих пор не верил в то, что правитель Орханской империи отложил все свои дела, чтобы просто быть с ним рядом. — С тобой боли не чувствуется, — одалис расплылся в улыбке. — Не ври мне, мой луноликий омега, — альфа осторожно ущипнул юношу за щеку. — Я даже отсюда вижу, как ты вздрагиваешь при каждом новом движении. — От тебя ничего не скроешь, — Эмин потерся лицом о руку султана. — По правде говоря, мне действительно сейчас очень больно, но я не врал, говоря, что рядом с тобой мне легче. Неужели ты пожертвовал своим отдыхом, чтобы быть здесь, со мной? Падишах нахмурился и погладил омегу по волосам, легким движением спускаясь к изящной шее. — Конечно, ты же мое самое ценное сокровище, я обещал тебе больше не бросать тебя. Думаешь, я бы смог сейчас просто так уйти? — Алпаслан наклонился и накрыл губы наложника своими. На мгновение их взгляды встретились. Страхи минувшего дня рассеивались. Сейчас они вместе, живые и любящие, альфа и омега, рожденные друг для друга. — Я распоряжусь, чтобы к тебе прислали лекаря, нужно осмотреть твою рану, — султан нарушил эту странную идиллию, ненадолго возникшую между ними, своим глубоким бархатным голосом. Такое внимание повелителя было приятно. Киталец чувствовал себя самым счастливым омегой на свете. Однако глядя на уставшее лицо падишаха и залегшие под глазами тени, Эмин обеспокоенно проговорил: — Тебе тоже нужен отдых. Я здесь, я жив и умирать пока не собираюсь, позволь себе расслабиться. Алпаслан улыбнулся. Наверное, это действительно любовь. Ведь этот юноша лежал сейчас раненый и измученный в лазарете, а все равно беспокоился о его самочувствии. — Может чуть позже, — повелитель вальяжно растянулся на небольшой кровати своего наложника. — А пока я лучше прилягу здесь с тобой. Эмин хихикнул и тоже опустился на подушку. Они долго смотрели друг на друга, иногда позволяя себе мимолетные прикосновения. Словно бы пытались навечно вырезать в памяти образ партнера. Как жаль, что этот момент не может длиться вечно. Ведь по-прежнему оставался один вопрос, который мучал наложника. Наконец, киталец решился его озвучить: — Алпаслан, ты знаешь, кто напал на меня? Падишах вздрогнул и отвел взгляд. — Знаю, Эмин. От волнения у одалиса пересохло во рту. Почему у Алпаслана такая реакция? Омега облизнул губы и задал следующий вопрос: — Это был кто-то из твоих фаворитов, да? — Да. — Айташ? На мгновение на лице султана появилось удивление. Он отрицательно махнул головой. — Гюльбарге! Ну, конечно, — юноша шумно выдохнул и чуть тише добавил. — И как я сразу не догадался. Дерево неприятно скрипнуло — повелитель снова сел на кровати спиной к наложнику. Мужчина уперся локтями в колени и сцепил руки в замок. На лбу пролегла напряженная морщинка. — Эмин, мне предстоит принять очень тяжелое решение касательно судьбы Гюльбарге. Ты ведь понимаешь, что мне следует сделать? Сердцебиение киталца участилось. Гюльбарге совершил очень серьезное преступление — он покусился на две жизни, одна из которых — ребенок падишаха. За покушение на жизнь наследника султана полагается смерть. Юноша легонько кивнул. Альфа не видел этого, но инстинктивно почувствовал и продолжил: — Ты представить себе не можешь, как я зол. Мне сложно поверить, что он осмелился… совершить такое! Я не желаю даже видеть Гюльбарге в этом дворце. Одно его присутствие оскорбляет меня. Но всякий раз, когда я готов отдать распоряжение палачам, я вспоминаю лицо Османа… — Ты не можешь так просто лишить сына оми… — понял Эмин. Киталец, шипя от боли, медленно сел, а затем припал к спине любимого, обвивая руками сильный торс. — Алпаслан, знаешь, ты очень добр, — омега прижался лицом к плечу падишаха. — Не думаю, что я смогу когда-нибудь простить и забыть то, что со мной произошло. Но несмотря на все это, я тоже считаю, что казнь — это крайняя мера. Если тебе нужно мое согласие, то я тоже не хочу, чтобы Осман стал сиротой… Не ради Гюльбарге, а просто потому что я понимаю, каково это знать, что ты больше никогда не увидишь своего оми. Под ласковыми руками юноши тело султана немного расслабилось. Он повернул голову и нежно поцеловал в висок своего омегу. — Откуда ты такой взялся, а, Эмин? Почему ты так хорошо понимаешь меня? Сам Солнцеликий послал мне тебя, не иначе. Одалис улыбнулся. — Скорее наоборот. Мог ли простой наложник мечтать о том, что будет любим самим падишахом, м? Повелитель сгреб юношу в крепкие объятия. — Я отошлю Гюльбарге из дворца, он больше никогда не причинит тебя вреда. Просто не сможет. Никто не причинит. Потому что теперь я буду рядом с тобой. До конца своей жизни. — Да… — Эмин умиротворенно улыбнулся, сейчас он верил в эти слова, ведь теперь сердце и разум возлюбленного принадлежали только ему одному, больше не придется его ни с кем делить, почему-то киталец был в этом уверен. Что-то изменилось. Теперь они были близки настолько, что омеге казалось, что даже душа теперь у них одна на двоих. Это было прекрасное чувство, ни с чем несравнимое. И они наслаждались им.

***

Гюльбарге не мог успокоиться уже несколько часов. Слуги торопливо ходили собирали его вещи, стараясь лишний раз не тревожить господина. Повелитель отсылал его. У окна, приосанившись, сидел Акюлдиз-султан. Он печально наблюдал за всем происходящим. — А мой сын, мне точно нельзя будет забрать его с собой? — в который раз отчаянно спросил рыжеволосый омега. — Мне жаль, Гюльбарге, ты знаешь правила. Я столько раз предупреждал тебя, но ты меня проигнорировал. — Я не виноват ни в чем, поверьте мне! Помогите мне, умоляю! — наложник кинулся к ногам покровителя и стал неистово целовать подол одежды господина. Управитель гарема мягко остановил его и приподнял лицо юноши, стараясь поймать его взгляд. — Уже слишком поздно. Не важно, верю я тебе или нет, Гюльбарге. Тебе должен верить повелитель. А он уже принял свое решение. — Нет… Бывший фаворит скрючился на полу и заплакал еще сильнее. Отчаянье и безысходность пожирали омегу изнутри. Акюлдиз тяжело вздохнул. Ему было больно смотреть на все это. Он аккуратно опустился на колени рядом с наложником и сочувственно погладил того по спине. — Тебе нужно смириться, Гюльбарге, прими волю нашего повелителя с достоинством. Главное, что падишах не казнил тебя. Молись и верь, что когда-нибудь сможешь заслужить его прощение. Я буду стараться, чтобы мой брат смягчился. Ты еще увидишь своего сына и вернешься во дворец, если будешь терпелив. — Алпаслан никогда не простит меня, он меня возненавидел, — неожиданно тихо произнес наложник. — Вода и камень точит. Со временем гнев повелителя утихнет. А у тебя пока будет время подумать о содеянном и о своих манерах. Иди, простись с сыном. Гюльбарге на ватных ногах медленно встал и направился в детскую. Сынок на руках у слуги обеспокоенно оглядывался, то и дело хныча. Его уже готовились уносить. Омега взял мальчика на руки в последний раз и прижал к сердцу. — Мой дорогой шехзаде, будь сильным. Твой оми не справился… он не смог отвоевать свое счастье. Но ты не сдавайся. Я сделаю все, чтобы вернуться к тебе. Обещаю, мой маленький лев. Мы с тобой еще увидим, как падут наши враги, — омега поцеловал сына в лобик, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. Горячие слезы покатились по щекам Гюльбарге. Самое тяжелое для оми — это добровольно отдать ребенка, зная, что, вероятно, ты больше не сможешь его увидеть. Осман разразился громким плачем сразу же, как слуга вынес его за пределы покоев. Рыжеволосый омега старался держаться, но слыша, как истошно надрывается его сын, не выдержал и кинулся за ним. — Осман! Сыночек! Акюлдиз вместе с другими омегами едва удержали наложника. — Гюльбарге, ты должен сейчас отпустить его! Мужайся! Если будешь сопротивляться, только навредишь и ему, и себе. Омега еще пару раз выкрикнул имя своего малыша, давясь слезами, а затем бессильно повис на руках управителя гарема. — Я ведь ни в чем не виноват, я ничего не сделал, понимаете? За что мне все это? — бывший фаворит обвел присутствующих невидящим взглядом, чем немало напугал слуг. — Это все проклятье, опустившиеся на этот дворец. Это все этот Эмин, наверняка он колдун, он оскверняет все, к чему прикасается. Он и повелителя одурманил. Он всех нас погубит, вот увидите. Все из-за него… Словно полоумный шептал Гюльбарге. От его слов по спине Акюлдиза пробежали мурашки. Омеги всегда тяжело воспринимают потерю своего статуса в качестве любимого наложника, но без любви падишаха Гюльбарге словно обезумел. Кое-как брат султана усадил юношу на софу. К вечеру вещи наложника были собраны. Акюлдиз помог слугам облачить омегу в походный наряд. Больше юноша не сопротивлялся, сейчас он был похож на безвольную куклу. Омеги молча вышли в коридор. Наложники, попадавшиеся им на пути, почтительно кланялись, печальным взглядом провожая «опального» господина. Каждый из одалисов думал о том, как страшно разгневать повелителя. У арки, ведущей в общую комнату, прислонившись к стене стоял Айташ, рядом взволнованно переминался с ноги на ногу Коскун. Первый фаворит даже не скрывал своей радости. — Ну, вот и все, Гюльбарге. Некогда я говорил тебе, что ты не более, чем игрушка — поиграют и выбросят. Так и произошло. — Попридержи язык, Айташ, — Акюлдиз презрительно посмотрел на сихкара, однако тот и не думал останавливаться. — Ты заявлял мне, что я растворюсь в забвении, что падишах даже не посмотрит на меня. Однако вот он я, стою перед тобой, я по-прежнему здесь, это ты уходишь. — Айташ! — более сурово воскликнул управитель гарема. Гюльбарге покачал головой и странно улыбнулся. Рыжеволосый юноша приблизился к сопернику вплотную и, наклонившись, шепнул ему на ухо: — Не радуйся раньше времени, скоро и тебя отсюда выживут. Омега зашагал прочь, не дожидаясь ответа первого фаворита. — Не думай, что я так просто это оставлю, — напоследок бросил Акюлдиз-султан и прошествовал вслед за подопечным. Айташ только усмехнулся. Чтобы подвинуть его нужно будет очень постараться. А у Гюльбарге, Эмина и у любого другого просто не хватит на это сил. Не родился еще тот омега, который сможет лишить влияния Айташа. Первый фаворит был уверен в этом. Однако слова бывшего фаворита отдались беспокойством в душе мужчины. Фаворит посмотрел вслед удаляющимся спинам. В любом случае, это была его очередная победа. Гюльбарге больше не вернется, Айташ сделает все для этого. Мужчина окликнул Коскуна, больше ему тут делать было нечего. В общем помещении в окружении склонивших голову наложников провожающую процессию встретил Алпаслан. Повелитель сложил руки за спиной и холодно посмотрел на своего некогда любимого фаворита. А у Гюльбарге не было сил даже взглянуть на султана. Лишь на мгновение он позволил себя поднять глаза и ужаснулся. Взгляд падишаха был жестким, суровым. Где-то там, в глубине его глаз, горело пламя гнева, но альфа сдерживался. Ни грамма любви и сострадания к омеге больше в нем не осталось. Одним своим взглядом он пригвоздил Гюльбарге к полу, заставив его чувствовать себя жалким и ничтожным. А затем просто молча развернулся и уверенной походкой направился прочь. Немая сцена длилась не больше минуты, но для рыжеволосого юноши прошла целая вечность. Этот жест со стороны султана был красноречивее любых слов. Гюльбарге осознал, почему повелитель простился с ним таким образом. Алпаслан четко дал понять, что любым их отношениям конец. Рыжеволосый юноша не хотел этому верить, но сердцем понимал, что повелитель выкинул его из своей жизни, теперь уже окончательно и бесповоротно. Что-то внутри Гюльбарге оборвалось. Кто-то из наложников вскрикнул. Послышался испуганный ропот. Сюрпризы сегодняшнего дня не кончались. Пересиливая себя, рыжеволосый омега снова поднял взгляд и сам закричал от развернувшейся перед его глазами картины. Трое альф с замотанными черными тряпками лицами внесли в комнату тело на простыне. Любым альфам, кроме самого повелителя, не позволялось входить в гарем. Для такой дерзости нужна была веская причина. В этот раз Алпаслан решил оставить своим наложникам еще одно предупреждение. Все знали, что это за альфы — черные палачи, ночной кошмар предателей орханского рода. Мужчины в темных одеяниях ушли так же быстро, как и появились, оставив омегам свой «подарок». Одалисы обступили мертвеца со всех сторон, охая и вздыхая. — Расступитесь! — приказал Акюлдиз. Управитель гарема первым взглянул на труп и зажал рот рукой. — Гюльбарге, тебе лучше этого не видеть… Предчувствие сдавило грудь юноши. Он уже понимал, кто лежит на белом покрывале. Не осознавая, что он делает, омега медленно приблизился к покойному и закричал от ужаса. Бледное лицо Арыкана застыло в гримасе звериного страха, на шее слуги багровой дорожкой проступал след от веревки. Омегу задушили и, судя по его внешнему виду, он сопротивлялся. Земля ушла у Гюльбарге из-под ног. Кто-то из наложников едва успел подхватить его. Сил на слезы уже не осталось. Каждый день становился все хуже и хуже. Он не знал, сможет ли справиться со всем этим. Ведь Арыкана больше нет… Его жизнь превратилась в настоящий ад.