За четыре дня

— Зима в этом году такая буйная, — приятный голосок девушки-медика разносился по комнате. — И не говорите. Что ни день – опять вьюжит, — офицер сидел около окна и глядел на улицу сквозь белоснежный мрак пурги. Бешеный ветер зловеще завывал в дымоходных трубах и хлестал по крышам, чем заставил всех жителей крепости укрыться в своих домах. Хигучи поправила аккуратный пучок на своих прелестных волосах и, улыбнувшись, молвила: — Спускайся, солнышко. Нужно тебя осмотреть. Вот уже пару недель Накахара жил в этой комнатушке: спал на печи, так старательно и всегда вовремя затопляемой Осаму; ел плотно и весьма вкусно, в сравнении с тем, что ему давали в крепостной тюрьме; пил много тёплого по наставлению врача; каждый вечер имел возможность вымыться и сменить свои повязки. Медик навещала их почти каждый день – Дазай, кажется, действительно переживал за здоровье подростка. Чуя впервые за последние несколько месяцев ненадолго вспомнил о том, что такое «покой». Парень спускается с печи и принимается растёгивать пуговицы на длинной рубахе. — Кашель поушёл? — спрашивает девушка, помогая снимать бинты. — Да-с, наконец спать лучше стало, — отвечает шатен, уже привыкший к молчанию парниши. — Это очень хорошо, — врач бережно касается спины холодным фонендоскопом, желая проверить на наличие хрипов, — Дыши глубоко. Накахара и сам чувствует, что ему намного лучше, чем было. И ему действительно гораздо крепче спиться. — Здоровенький, — улыбается Хигучи, — Но на мороз его надолго пока не выгоняй. Пусть окрепнет. — Я и не собирался, — офицер бормочет из своего угла, продолжая смотреть в окно. Дазай и сам выглядел неважно – множественные раны и ушибы на нём заживали как-то слишком долго. А что с его глазом – Чуя не знал вовсе. Осаму на перевязки ходил в госпиталь, и потому парень эту деталь не выяснил. — Вот ты и на ноги встал, — рассуждает вслух, в очередной раз вырезая что-то из дерева, — Я рад. Накахара смотрел на него и не мог понять: отчего это он рад? Выходил врага, да не абы какого – одного из самых опасных. И теперь радуется? Рыжий сидел на печи, спрятав руки в больших рукавах, и наблюдал за тем, как стружки с брусочка падали на пол. — Я тебе завтра вещи получу. Шинель на тебя подыскалась, да ботинки потеплее. Нужно ведь на свежий воздух тебя выводить ненадолго. Чуя знал о доверенности. Знал, что Осаму теперь несёт полную ответственность за его действия. И знал также, что обязан помогать ему: по дому и хозяйству, а также в работах собственных. Это можно было назвать прислуживанием, при котором заключённые работали на солдат в обмен на пищу и лучшие условия жизни. Однако Дазай работать не заставлял вообще. «Вот я выздоровел, сейчас и начнёт меня эксплуатировать?» — думалось парню, когда он, засыпая, глядел в стену. — Доброй ночи, — проговорил офицер в темноту, и скрылся за дверью. Сегодня он заступил в караул. Караульный отряд стоял за стенами крепости, готовый в любой момент предупредить о приближении врага. И хотя Шанрон была значительно удалена от места основного военного противостояния, караул выставлялся каждый день. Все солдаты, которые могли стоять на ногах и держать оружие, были расписаны по дням, вот и пришла очередь Осаму. — Ужасная метель, — юный офицер пытался перекричать вой ветра. — К полуночи стихнет, — отвечал шатен. И действительно, ближе к полуночи пурга стала менее беспощадной, сменившись просто обильным снегопадом. Белые хлопья падали с неба и липли на ресницы. — Вы сегодня необычайно задумчивы, Акутагава-кун, — Осаму сидел, оперевшись о стену, и грел руки около огня, разведённого несколько минут назад. — Вы тоже, Дазай-сан. И выглядите неважно. Нездоровится? — Усталость скорее, не более. Всё никак не могу прийти в норму. — Хотите вернуться на фронт? Дазай призадумался. — С моим нынешним положением... Думаю, это маловероятно. Да и в конце-то концов, должна же война закончится когда-нибудь. — Мне кажется, этого искренне желают обе стороны конфликта. А конфликт, к слову, длился уже больше года, и никто не знал, когда ему придет конец. Отступать не собиралось ни царское войско, ни армия народного возмущения. И хотя обе половины понимали, что война разъедает страну изнутри и подрывает её во всех сферах, остановится уже не могли. Каждый считал, что он прав. Каждый верил в победу, и каждый стремился к ней. Однако что будет после победы кого-то из них? Об этом, увы, не думала ни одна из сторон. А стоило бы. Ночь, как и всегда, выдалась тихой и спокойной, без происшествий. На рассвете состоялась смена караула, и Осаму скрылся в крепости, сразу же направившись в госпиталь. Голова жутко болела последние пару дней. Хигучи высказала подозрение на жар, но температура была в норме. — Вам бы отдохнуть, успокоиться. А вы всё бегаете, что-то делаете, говорите с кем-то, переживаете... — девушка глядела на офицера с сожалением. Но тот не нашел, что можно было бы сказать в ответ, а потому просто накинул шинель обратно на плечи и вышел вон. На ещё погруженных в полумрак улицах городка горели фонари, а в окнах можно было различить свет от лампад, ибо день жителей крепости начинался рано. По приходу домой шатен слегка удивился: печь уже была растоплена и, кажется, в ней что-то варили. Дазай стянул шапку и в смятении прошёл в кухоньку. — Ты чего так рано подорвался? — спросил он слегка хриплым от мороза голосом, а после откашлялся. Чуя от неожиданности вздрогнул и посмотрел испуганно, но это длилось буквально секунду. В руках он держал тарелочку со сложенными туда ломтиками сыра. — Проголодался? Подросток по прежнему молчит, опустив глаза, и ставит посуду на стол, отрицательно мотая головой. Осаму шагнул было обратно к двери, но рыжик остановил его, ухватившись за руку. — Что такое? Накахара молча стаскивает с молодого человека шинель и уносит, оставив Осаму в полном замешательстве. Возвращается же он с горшочком только что сварившейся каши, и ставит его на стол, принимаясь помешивать. — Ты... Ты готовишь? — офицер подходит поближе и наблюдает. Чуя кротко кивает и накладывает съестное в тарелку. — Как это здорово, — шатен улыбается, усаживаясь на стул. Парниша ставит тарелку перед ним и опять опускает глаза. — Спасибо, — Дазай дует на кашу, не желая обжечься. Рыжик усаживается рядышком, отламывает себе хлеба и задумчиво жуёт. — Такая метель сегодня была, — рассуждает офицер вслух, и про себя отмечает, насколько вкусна каша, — Подчистую всё замело. Накахара опять кивает, украдкой глядя на солдата. — Зато за стенами такая красота, снег нетронутый, блестеть будет на солнце... Чуя смотрит на него с любопытством, словно ожидая продолжения рассказа. — В этом году зима очень холодная, и снежная. Морозы рано пришли, а как будет весной... — рассуждал Осаму дальше, доедая кашу, — Ты чего сам не ешь? Парниша хмурит брови и качает головой. Не хочется. — Ты смотри, надо кушать хорошо, чтобы силы были, — офицер поднимается с места и принимается убирать за собой со стола. Подросток спрыгивает с табуретки и подходит к окну. Едва ли не в сотый раз берёт с подоконника желтоватый листок доверенности и бегает взглядом по строкам. Осаму и не предполагал, что там у него в голове. Ему всё твердили, что мальчик опасен, и рано или поздно он попытается сбежать. Однако если бы Накахара хотел что-нибудь сделать, он бы уже сделал, ибо возможностей представлялось уйма. А он жил спокойно, тихонько освобождаясь из лап болезни. Дазай совсем не боялся получить от него удар в спину. «Если это всё-таки случится, это будет мне уроком. Даже если последним» — так решил солдат. Чуя же действительно не думал причинять вред тому, кто спас ему жизнь во всех смыслах. Если бы не этот офицер, он бы вряд-ли дожил до весны. Да и он... Он не такой ужасный, какими представлялись парню все солдаты царской армии. — Дазай-сан, вы дома? Осаму на громкое обращение поворотился к двери, и вскоре там показался юный офицер в заснеженной шапке. Накахара юркнул за спину шатена, как-то совсем неожиданно, даже для самого себя. — Что-то случилось? — обратился Дазай к Акутагаве, который в попыхах снял головной убор. — Сакагучи-сан просил вас зайти к нему, и как можно быстрее. Есть какая-то важная новость для вас, — парень доложил поручение и, опять натянув шапку, как можно скорее вышел прочь, словно ему стало стыдно от такого внезапного заявления в чужой дом. — Интересно... — он остался в непонятках, затем глянул на Чую, — Уж не о тебе ли? Парниша опустил голову, поджав губы. Он догадывался, что именно собирались сказать Дазаю. — А пойдём со мной? — солдат осторожно касается плеча, — Прогуляешься как раз. На улице очень красиво. Кожаные ботинки на массивной шнуровке были чуть большеваты, но это не отменяло их отличной способности сохранять ноги в тепле. Шинель на Чуе тоже смотрелась слегка велико, зато он мог укутаться в неё так, как никто. В крепости действительно было очень красиво из-за свежего снежного покрова. Накахара глядел по сторонам: он вот так мирно и свободно не гулял, пожалуй, с момента начала войны. — Сейчас зайдём на минутку, а потом я покажу тебе, как здорово за стеной, — он выглядел совершенно спокойно, даже улыбнулся легонько. Чуя уцепился за офицерский рукав, как когда-то хватался за рукав Ацуши, и шёл рядом, стараясь не отстать. Все солдаты на него как-то злобо посматривают. Страшно. — Не бойся, — Дазай будто мысли читает, — Никто тебя не обидит. Я обещаю тебе. Но зашли они далеко не на минутку. — Дазай, — Анго расхаживал по комнате из стороны в сторону, даже не бросив взгляда на пришедших, — Поступило распоряжение из столицы. — Внимательно слушаю, — офицер же оставался неподвижен. — Теперь уже официально... — он повернул голову, и его лицо приняло выражение откровенного испуга, — Ты зачем его сюда привёл?! — Уставом не запрещается. Накахара всматривался в лицо этого человека и всё никак не мог вспомнить, где он его видел. Сакагучи поправил очки, одернул рукава и глубоко вдохнул, желая вернуть спокойствие. — По приказу Его Величества, все пойманные руководители отрядов сопротивления и отрядов народной армии будут расстреляны в Росбурге, в начале марта, — он с деловитым видом скрестил руки на груди, — Так что недолго тебе с твоим псом бегать осталось. После слова «пёс» рыжик сглотнул. На его шее действительно сейчас тоненький ремешок, вроде ошейника, но это только отличительный знак всех поддоверенных заключённых. На самом же деле их взаимоотношения совсем не похожи на те, которые были у других солдат с подчинёнными. Чуя не служил Дазаю. Дазай не считал Чую рабом, или кем-то ниже себя по происхождению. — Покажи мне приказ, — он занервничал. Впервые за всё время проживания Накахары рядом, этот молодой человек показал на лице что-то вроде тревоги. Чуя действительно удивился этому. Испугался, быть может. И пока Осаму вчитывался в документ вновь и вновь, парень не сводил с него глаз, пытаясь уловить его эмоции. — Не может этого быть. Просто не может. Разве можно... — Он это заслужил. Знаешь, сколько... — Ничего не знаю и не хочу знать. Это ведь ребёнок. Просто напуганный беззащитный ребёнок! Накахара за руку тянет – мол, нет, ты не прав. Всё так, как должно быть. — Осаму, прекращай уже ерундой маяться, — Анго устало садится в кресло. — Ерундовое здесь только людское отношение друг к другу. — В таком случае, отчего бы тебе не взять под ответственность всех заключённых здесь, а? — Я повторяю ещё раз: я не позволю вершить жестокость над теми, кто просто не в силах защитить себя. Чуя опускает голову. Разве он не в силах? Разве не он стрелял тогда по солдатам, которые, ни о чём не подозревая, грелись у огня? Да, он. Но почему? Потому что эти солдаты смертельным вихрем проносились по деревням, отнимая у людей кров, семьи, ресурсы и честь. — А ты у него спроси, действительно ли он нуждается в твоей защите. Дазай как-то слишком молниеносно вылетел из здания, и быстрым шагом уходил как можно дальше. Чуя едва поспевал за ним. — Да... Дазай... — тихо-тихо звал он, но офицер его не слышал. Остановился он уже у ворот, будто опомнившись. — Прости... Прости, я... — он смотрел по сторонам, держа одной рукой свою шапку. Накахара встал рядом и ждал. Ждал, что он сейчас решит. Скажет, сделает. — Пойдём, — шатен виновато выдыхает и толкает большую деревянную дверь, закрывающую один из входов в крепость. Рыжик опять хватается за рукав. На душе у него неприятно и горько. За стеной действительно было куча нетронутых сугробов, в которых парниша тонул практически по пояс. — Как это можно! Как?! — возмущался Дазай, продолжая идти в неизвестном направлении, — Сколько тебе лет? Шестнадцать! Жизнь только начинается! Столько всего впереди! А эта чёртова война... Будь она неладна! Пропади всё пропадом! Он как-то неожиданно плюхнулся в сугроб, чем окончательно сбил с толку Чую. — Ты знаешь... Я правда не понимаю, зачем я это сделал. И до сих пор делаю. Что-то во мне просто ёкнуло в тот день... Я не могу терпеть подобные вещи. Война – это не игрушки, война – это жестокость, это бой, кровь и страданья. Несовместимо с твоим возрастом, Чуя. Несовместимо. Я в твоём возрасте помогал отцу в его лавке, гонял с дворовыми ребятами мяч и лазал на дерево за яблоками. Вот что... — он лёг прямо на снег и уставился в хмурое небо, — Хоть из кожи вылезу, а не отдам им тебя. Не хочу я, понимаешь? Не хочу, чтобы ты умер, Чуя. Накахара смотрел с шоком, и не мог пошевелиться. — Ты сиротой остался, потерял всё... Ты боишься, ты так всех нас боишься, Чуя... Я вижу ведь. Я сразу увидел. Если бы ты был так опасен и безжалостен, как все твердят, ты бы в первый же день, как полегчало, пристрелил меня и сбежал. Или ножом в сердце ударил бы. Да что угодно! Отравил бы, не знаю! Чуя! Почему-то ты ведь до сих пор меня не убил. Потому что тебе страшно... Ты ведь не машина какая-нибудь... Ты... Ты должен жить, Чуя. Рыжик садится рядом с ним, и касается его руки пальцами. — Ты ведь понимаешь, что я не позволю убить тебя? Я теперь буду оберегать тебя от всего. Чего бы мне это не стоило, — офицер садится, и наконец смотрит на того, кто заставил его испытать всю эту бурю эмоций. Накахара глядит на шатена, и глаза его блестят от подступивших слёз. — Я к самому царю заявиться готов, чтобы беспредел этот был изничтожен раз и навсегда! — Дазай... — голос Чуи выбивает Осаму из колеи. Он слишком долго молчал, отчего речь его кажется чем-то нереальным. Но восхитительным. — Спасибо за всё.