За четыре дня

Тихий, полный спокойствия вечер опустился на крепость лёгкой вуалью, отгоняя прочь всю суету местных жителей. В такое время обычно становилось холоднее, и люди предпочитали возвращаться в свои дома, в тепло и уют. Ветер мирно насвистывал за окном свою песню, пока в оконных стёклах отражались огоньки тлеющих свечей. Одна из таких стояла и на столике, за которым устроился юный пленный. Хотя, как пленного его теперь можно описать только формально, ведь он живёт, что называется, по человечески. Сегодняшний день почему-то стал для Чуи особенным, а почему – он и сам не мог понять. Не в силах был объяснить это сам себе, но на душе у него отчего-то было очень тепло. Он ведь услышал в словах Осаму искренность, и ему вдруг показалось, на мгновение, что ещё не всё потеряно. Что можно ему ещё жить дальше. Пламя тихонько подрагивало. Подросток держал пальчики около этого источника теплоты и света, внимая завораживающему зрелищу, создаваемому огнём, и хоть немножко греясь. Печь была ещё не топлена, и изба выстывала, отчего Чуе пришлось жаться в комочек, укутавшись в пуховое одеяло, и занимать себя молчаливым наблюдением за свечкой. А Дазай должен был принести ещё дров. Им их выдавали регулярно, чтобы всем хватало. «Он так говорил, будто и впрямь может что-то исправить...» — Накахара никак не мог выбросить из головы то, что случилось днём там, за воротами. Он тогда просто-напросто расплакался от вспыхнувшей в нём надежды, от этого добродушия и неоценимой заботы, оказанной офицером. Да так сильно, что остановиться было тяжело. А шатен даже испугался, ведь он не ожидал увидеть этих слёз и услышать из его уст хоть что-то. Потому просто прижал к своей груди и успокаивал, хотя от этого Чуе хотелось плакать ещё больше. Так и просидели они в снегу, обнявшись и слушая друг друга. Вернее, говорил-то Дазай, а Накахара пытался прийти в себя. Но почему-то с Ним ему было совсем не стыдно плакать. Он вдруг почувствовал и признал себя таким маленьким, таким уязвимым и беспомощным, что, ощутив необычное родное тепло, ему хотелось просто раствориться в нём, оставаться вот так. В душе ведь Чуя всё-таки ещё не совсем взрослый, и ему действительно было жизненно необходимо вновь почувствовать хоть немного понимания, сопереживания и обеспокоенности в свой адрес здесь, в самой настоящей тюрьме, где жизнь твоя не стоит ровным счётом ничего. Дверь скрипнула. В сенях завозились, и Накахара покинул своё место, оставив там одеяло и оборвав все свои мысли. — Такими темпами мы все позамерзаем, — Осаму явно был чем-то недоволен, шумно сваливши охапку дров в уголок. — Почему? — рыжик всё ещё говорил очень неуверенно, но решил для себя, что с этим человеком он может себе это позволить. — Запас древесины в крепости уже подходит к концу. А следующий завоз по плану только через две недели, — он отряхнул с плеч снег и снял шапку, — Кто-то, видимо, слишком расточителен... Чуя задумался. И вправду, в крепости не было деревьев, которые можно было рубить. Здесь были только искусственно посаженные когда-то маленькие аллеи, а за стенами парень бывал всего пару раз. В горах древесина была на вес золота, и новость о такой резкой утрате запасов немного встревожила подростка. Как же они будут без растопленной печи в такой-то мороз? — И что делать? — Начальство постепенно уменьшает выдачи, — шатен указал на охапку, — А дальше видно будет. — Почему бы просто не попросить ещё поставку? — Для этого нужно спускаться в долину, а с учётом погоды в последние дни это весьма проблематично, — развёл руками, — Никто, наверное, не хочет. — Ну да, проще ведь заморозить своих людей, чем купить им ещё дров, — он усмехнулся и, загребши часть от охапки в руки, понёс её в дом. Офицер же забрал то, что осталось, рассудив, что «топливу» лучше и впрямь лежать поближе к печке. — Замёрз уже небось? — интересуется Осаму, наблюдая, как пока ещё слабый огонёк постепенно разгорается. — Отчасти, — присел рядом, тоже заглянув в печь. — Ну ничего, сейчас воды вскипятим, да чаю попьём. Там ведь ещё хлеб остался? — Да, — кивает, не отрывая взгляда от пламени. — Пойду тогда за чайником, — чуть улыбается и поднимается, затем удаляется. Чуя ещё какое-то время наблюдал за огнём, который уже разгорелся прилично, а вскоре поставил крышку-заслонку на место и тоже отправился в кухню. Кашу они доели на обед, и Дазай, видимо, к ужину ничего глобального готовить не собирался. — Всё хорошо? — рыжик останавливается в дверном проходе, смотря на то, как шатен, обернув платком палец, зажимает его посильнее. — Да-да, — он кивает уверяюще, но платка не отнимает. — Ты порезался? — подросток осторожно подходит поближе и внимательно изучает то, что находится сейчас на столе, — Не надо так торопиться. Накахара принимается дорезать хлеб, пока офицер пытается остановить кровь. — В последние дни ты выглядишь всё хуже, — негромко произносит парень, когда Осаму достаёт из сумки, висевшей в углу на гвоздике, свёрток с бинтами, — Может, врачу показаться? — Я уже был у неё сегодня, — отвечает, немного удивившись, и пытается развернуть упаковку одной рукой. — И что она сказала? — Чуя поворачивает голову и наблюдает за этими тщетными попытками. — Да ничего особенного, — глубокий вдох, и он таки справляется с несчастным свёртком. — А... — задумался на секундочку, — Что с тобой случилось вообще? То-есть, почему ты... — Почему я такой потрёпанный? — Дазай поднял глаза, взглянув на собеседника, — Это ты хочешь спросить? — Можно и так выразиться. — Если тебе и впрямь интересно, я расскажу, но сначала отужинаем, — устало улыбнулся, ибо этот самый интерес его тоже приятно удивил. — Хорошо, как скажешь. Воду они вскипятили, чай заварили, на хлеб намазали маслица и уселись кушать в главной комнатке, где уже успело натопиться. Пламя свечи по прежнему тускловато мелькало в оконном стекле, но вдобавок к нему Дазай зажёг ещё и лампадку. В помещении стало чуточку теплее, и оттого более комфортно. — Может, ты хотел чего-то другого? — шатен подпирал голову рукою и глядел в окно, уже выпив свой чай. — Да нет, и этого достаточно, — чуть вздрогнув от внезапного вопроса, покрепче обхватил кружку пальчиками, — Спасибо, что вообще кормишь. — А могло бы быть иначе? — Не знаю даже, — неловко отвёл взгляд, — Я же всё-таки враг... — Глупости, — вздохнул, всё ещё задумчиво всматриваясь в мрак за окном, — Выброси их из головы, как я выбросил. Осаму, по всей видимости, сейчас чувствовал себя отвратно. Его вид и выражение лица выдавали глубокие противоречивые размышления, даже некоторое волнение. Это было очень непривычно и в некоторой степени тревожило, поэтому Чуя не хотел тянуть из него слова. Офицер явно переживал о чём-то, чего парень попросту не знал. Да и не мог знать. В мутноватом взгляде единственного видимового карего глаза читалась только усталость и некая горечь, так что даже лишнее слово сказать рыжик просто-напросто боялся. — Если ты себя нехорошо чувствуешь, то лучше лечь пораньше, — парниша говорит очень тихо, принявшись убирать посуду, и вскоре уносит её обратно в кухню, где ей и место. Шатен же, покинув неудобный скрипучий деревянный стул, стал устраивать своё привычное местечко на лавке у стены. — Может поменяемся? — вопрос донёсся до слуха уже сквозь пелену своеобразной дремоты, из-за чего Дазай не сразу понял его смысл. — Ты замёрзнешь, — солдат отрицательно головой качнул, разворачивая свою шинель, — Только выздоровел, не дай бог опять слечь. — Но и ты здоровьем не блещешь, — Чуя уступать не собирался, — Мы можем спать на печи поочерёдно. Так хотя бы будет честно. — Честно – уступать нуждающемуся. К тому же, ты всё-таки дитя, — Осаму тоже совсем не желал менять своё мнение. — Ты издеваешься надо мной? — подросток вскинул бровь, смотря с неким раздражением, — Я давно уже не ребёнок. — Это ты так думаешь, — равнодушно отвечает шатен и зевает, прикрыв рот рукой. — Пожалуйста, — рыжик вдруг перешёл на более мягкий тон, с которым подобает что-либо просить, — Ты очень много сделал для меня, а теперь нуждающийся – ты сам. И всё, что в этой ситуации могу сделать я – вернуть тебе твоё законное место, чтобы ты выспался. — Вот ведь упрямый мальчишка, — короткая усмешка, — Ладно уж... Твоя взяла. Чуя на это просиял, воодушевлённый победой в споре. Спать на лавочке оказалось действительно гораздо холоднее, даже несмотря на то, что рыжик укутался в тёплую и большую офицерскую шинель. Подушкой служила шапка, но Накахара всё равно долго не мог уснуть из-за непривычности положения. Ему приходилось прежде и сидя спать, и даже стоя, но твёрдая поверхность лавки переплюнула всё это. Ты вроде и лежишь, одетый, под каким-никаким слоем ткани, но удобством тут и не пахнет. Так сказать, ни туда ни сюда. Теперь Чуя понял, что Дазай наверняка страдал от недосыпа. Шатен спал чутким сном, щурился от громких шорохов и от колющей боли пореза. Ночь казалась бесконечной, изба вновь постепенно выстывала, и Осаму привычно поднялся под утро, в то время, когда солнце только-только высовывается из-за горизонта. Растопил печь, поставил воду кипятиться, и засобирался в госпиталь. «Говорил же...» — неодобрительно качает головой, видя, как подросток на лавке жмёт к себе замёрзшие руки. Шинель в итоге очутилась на полу – видать слишком много он ворочался в попытках уснуть, так его и вырубило. — Чуя, — негромко позвал солдат, осторожно коснувшись рыжих волос, — Передислоцируйся обратно на печь, будь добр. Рыжик, едва продрав глаза, уставился на офицера сонно и не мог понять, чего от него хотят. — Я всё равно уйду, а ты досыпай, — продолжал Дазай всё также тихонько, с улыбкой рассматривая заспанное личико. Накахара что-то пробурчал недовольно и улёгся поудобнее на бок, вновь сомкнув глаза. Не проснулся ещё толком. — Чуя, если ты не будешь слушаться, я тебя накажу, — уже более серьезным голосом проговорил Осаму, подняв и отряхивая свою шинель. Подросток с неподдельным шоком и неким страхом развернулся на спину и посмотрел на него, часто моргая. — Накажешь за то, что меня волнует твоё здоровье? — Нет. За то, что ты не слушаешь старшего, — он всё ещё улыбался, что было несопоставимо с тем тоном, который он употребил. — А я и не просил себе «старшего». Улыбка мгновенно пропала с лица. Дазай не проронил больше ни слова – в абсолютном молчании покинул комнату. Чуя уселся на лавке, почувствовав укол совести за необдуманные слова. Прекрасно известно, что нужно подумать прежде, чем что-то сказать, но частенько мы делаем всё с точностью да наоборот... Осаму сидел на стуле с мягкой подушкой и наблюдал за тем, как медсестра перевязывала руку какому-то солдату. Несмотря на это, раненый выглядел очень живо, и вещал милой девушке о том, что ему гораздо лучше. Хигучи только улыбалась и кивала, потуже затягивая бинты. Закончив с очередным пациентом и проводив его, девушка закрыла дверь и прислонилась к ней спиною, выдохнув и прикрыв глаза. — Поражаюсь вашей стойкости, — кареглазый невольно улыбнулся, — Каждое утро каждого выслушать... Этак и с ума сойти можно. — Ну что вы, право! Для меня здоровье всех вас стоит на первом месте, — она подошла к столику и окунула руки в небольшую чашу с водой, — Так-с, как чувствуете себя вы? — Чувствую, и ладно. Медсестра взглянула на него с немым вопросом на лице. — С вами что-то да происходит в последнее время, — потёрла переносицу, — Не хотите поговорить? — Я лишь скучаю по былому, ничего особенного. — Вас вряд-ли возьмут обратно, — во взгляде её мелькнуло сожаление, — Это вас тревожит? — Нет, не это. А то, почему именно так всё выходит. — Неизвестно, что станется с вашим зрением, поэтому... — Я искренне надеюсь на лучший исход. — Давайте поглядим, — Хигучи приблизилась к пациенту и, нащупав на затылке узелочек, распустила его повязку. Чуя не находил себе места примерно час. Исходил комнату вдоль и поперёк, причём буквально – на потолок взобраться в силу дара ему не составляло никакого труда. Хотелось извиниться, забрать свои слова обратно, но слово – не воробей... За окном уже рассвело, помещение опять наполнилось натопленным теплом. Подросток решил хоть как-то отвлечься от самоедства и принялся готовить завтрак. Вскоре в воздухе стал витать приятный печёный аромат, а рыжик пил чай из небольшой кружки и размышлял над тем, что ему делать дальше. Нехорошо ведь получилось... Когда он услышал долгожданный скрип входной двери, то тут же сорвался с места и едва ли не бегом выбежал в сени. — Как ты? — Накахара затормозился перед офицером, виновато глядя на него. — Стабильно, — кивает, снимая шапку и состукивая снег с сапог, после проходит в дом. — Что тебе сказали? Тебе лучше? — Чуя не унимался, заваливая вопросами. Но Осаму игнорировал эти расспросы, молча наливая себе кипяток в кружку, и уселся у окошка. — Теперь ты разговаривать не будешь, да? — парень встал около стола, выискивая ответ на свой вопрос на чужом лице. — Разумеется, нет, дар речи ещё при мне. — Тогда расскажи мне, что с тобой, — пододвигает стул и робко присаживается рядом. — Тебе в самом деле так интересно узнать историю болезни какого-то там офицера из вражеской армии? — смешок. — Ты не «какой-то там офицер», ты... Ты особенный. Для меня. — Ты правда так считаешь? Чуя стыдливо опустил взгляд, перебирая пальчики в неловком молчании какое-то время, обдумывая каждое слово. — Да, это так, и... Извини за то, что я сказал тогда, утром... Правда, я совсем не знаю, как мне отплатить за всю доброту, я... Мне ведь тяжело видеть твои мучения, ты подрываешь своё здоровье для такого, как я, а мне... Мне так стыдно... — Ты мне, конечно, помочь не сможешь, но за честность спасибо, — улыбнулся, показывая, что всё в порядке, — А со здоровьем у меня всегда было не сладко, поэтому можешь не беспокоиться. — Меня беспокоит твоё общее состояние, — он поднял глаза, и внимательный взгляд сих голубых очей невольно завораживал, — А ещё эта повязка. Дазай вздрогнул, когда тонкие пальцы несмело коснулись его щеки. — Тебя ранили в бою? — Я сам виноват. Полез туда, куда не следовало лезть. Отделался ожогами да ссадинами, ну а это... Нелепо получилось, ей богу. — Нелепо? — Да, нелепо. Мелкие осколки стекла засели вот тут, — он указал на бинт, чуть ниже глаза, — Чудом не попало в глаз. Шрамы останутся, но, возможно, я ещё буду хоть что-то им видеть. — Поэтому тебя сюда отправили? Потому что упало зрение? — В основном именно из-за этого. — Но ты... Хочешь вернуться в строй? — он как-то непроизвольно поглаживал по щеке, отчего по телу шатена мурашки забегали. — Я хочу, пожалуй, того же, что и все остальные – конца этого беспредела в стране и возвращения спокойной жизни. Ещё пару месяцев назад я бы даже не подумал об этом, поскольку был с головой погружён в действия, но теперь... Теперь я понимаю, что всем нам следовало бы пересмотреть свои убеждения, а не заботиться только о себе. — И... Иначе относится друг к другу? — Да, однозначно. — Многие ли разделят такое мнение... — Чуя вздохнул, и, опомнившись, отнял руку, — Т-так тяжело... — Многие, не многие, но мнения это не изменит. Мы должны ведь рано или поздно прийти к логическому заключению. — Когда я ещё был в отряде, — рыжик опять опустил глаза, склонив голову и смотря на свои коленки, — Дети часто спрашивали о том, когда же всё закончится... — Те самые мальчик и девочка? — Да, они. Но на войне ведь нет детей, — он сделал особый упор на последнее слово, — И солдатам абсолютно всё равно, кого им убивать. — Всё это слишком сложно... Но ты знаешь, был один человек, который заставил меня попытаться понять эту сложность... — Кто? Новый скрип входной двери заставил собеседников отвлечься от разговора. Уже через минуту в комнату шагнул юноша, держащий в одной руке шапку, а в другой – тканевый мешок среднего размера. — Доброе утро, я вот одеяло шерстяное вам... — Ты так вовремя, Акутагава-кун, — Дазай улыбнулся, глядя на вошедшего, — Я как раз хотел о тебе рассказать. Рюноске Акутагава оказался бывшим солдатом армии ополчения. То-то его фамилия показалась Чуе отдаленно знакомой. Юноша тоже попал в крепость в качестве пленного, но стал первым человеком, над которым когда-либо устанавливалась доверенность. От Рюноске наставник не требовал ровным счётом ничего, относился к нему, как к другу и товарищу, так что вступить в ряды белой армии было его абсолютно добровольным решением. Само вступление произошло уже после смерти наставника, а Осаму пообещал приглядывать за юным новобранцем. — А кто был этим самым первым наставником? — Чуя заслушался рассказом, смотря то на шатена, то на пьющего горячий чай Акутагаву. — Сакуноске Ода, — с ноткой тоски в голосе подытожил Осаму, — Человек, решивший попытаться изменить отношение. — И у него получилось, — Рюноске грел руки, — Правда, в конечном итоге всё равно всё перевралось, и солдаты стали использовать пленных как рабов. — Он всё ещё здесь живёт? Дазай как-то сразу поник, Акутагава же стал чуть взволнованнее. — Нет, он погиб, — кратко объявил брюнет, отодвигая кружку, — Не так давно это было... — Судя по вашим словам, он был хорошим человеком, — Накахара задумчиво смотрел на Дазая, — И, наверное, он имел какое-то влияние на тебя тоже? — Одасаку был моим лучшим другом, — Осаму собрался с мыслями, — Бок о бок с ним на поле боя... Когда он в первый раз попал в Шанрон, ему категорически не понравилось обращение с пленными. Он пытался достучаться до коменданта, но большого толку это не принесло. Пока он жил в крепости, единственное, что изменилось – пленных стали нормально кормить. После выздоровления его выслали, но вскоре история повторилась – его серьёзно ранили, опять попал в госпиталь. Увидел, что условия вернулись на круги своя, сильно огорчился. Тогда-то он и придумал эту самую систему доверенности, Сакагучи тоже подсобил в её становлении. У Оды даже было желание встать на должность плац-майора, но... — Товарищ лейтенант попал в крепость впервые, из-за многочисленных ожёгов и снижения зрения, — Акутагава продолжил за старшего, который притих, не сводя взгляд с окна, — И в тот же самый день майор Сакуноске умер от своего тяжёлого ранения, спустя почти месяц упорной борьбы с последствиями. — Плац-майором стал Анго, наш общий друг, — пробубнил шатен, — Последней просьбой Одасаку был тщательный контроль над жестокостью и гарантированное местечко для Рюноске. Но комендант расставил всё по местам, ведь у него свои правила. Однако это не мешает мне сейчас приглядывать за вами обоими. — Вот поэтому-то ты сейчас тоже здесь, — брюнет улыбнулся, — Товарищ лейтенант точно такой же восприимчивый к несправедливости, каким был его друг. — Теперь я убедился окончательно, — рыжик кивнул с благодарностью. Сейчас он узнал хоть немного больше, но всё никак не мог припомнить, где же он прежде видел этого плац-майора Анго... В столовой сегодня будет суп на мясном бульоне. Этой новостью поделился Акутагава перед уходом, пригласив своих собеседников отобедать вместе. Чуе он показался человеком весьма приятным. Было видно, что он так или иначе старается держаться Дазая, стало быть, у шатена действительно есть какие-то возможности, и слова его могут приходить в исполнение. Лейтенант... Накахара только теперь узнал его звание, и в сочетании с ним имя офицера казалось ещё более внушительным, отчего сердечко трепетало как-то само собой. — А ты младший лейтенант, или просто лейтенант? — спросил подросток, пока Осаму с деловитым видом доставал из мешка шерстяное одеяло. — Лейтенант, просто лейтенант, — отвечал шатен, закинув одеяло на печь, — Ты тоже можешь им стать. — Ну нет, — нахмурился, — Я в вашу белую армию ни ногой. Даже не говори со мной о таком. — Отчего же? — Вы отобрали мою семью, с какой стати мне присоединяться к вам?! — выпалил Чуя, но тут же умолк. — Ох, прошу прощения... Больше ни словечка. — Чем дольше я живу здесь с тобой, тем сильнее мои разногласия с самим собою... — заговорил он неуверенно, — Ты отличаешься от других солдат... Почему никто ни разу не вступался за меня, но стоило тебе увидеть конвой, так ты в мгновение ока всё изменил?.. — Я же уже говорил тебе. Я не мог бы мирно заснуть, зная, что юного пленного забивают до полусмерти. Нашёл бы я тебя раньше, тебе бы не пришлось терпеть это... — Но ты сам только-только оправился. Я никогда прежде не видел тебя у площади. — Партизанская внимательность, — улыбнулся, — Я относительно недавно в крепости, а ты, насколько мне известно, ещё с ноября числишься в списке заключённых. — Да... Мы с товарищем тогда разминулись... Надеюсь, он ещё жив... — У всего твоего отряда стоит статус «неизвестно», что весьма позитивно, ибо в случае убийства или поимки одаренного партизана об этом сразу все узнают. — Спасибо, — вновь задумчиво смотрел на свои колени, — Звучит обнадеживающе. — Чуя, скажи, — Осаму приблизился к стулу, на котором сидел парень, отчего рыжик напрягся где-то в глубине души, ожидая допроса, — Ты хотел бы... Вернуться в отряд? — Я? — поднял голову, взглянув на офицера, — Я не знаю... — Наверняка ты временами думаешь о товарищах, скучаешь... Я лишь хочу, чтобы ты предупредил меня, если надумаешь попытаться уйти. — Но ведь тогда тебя обвинят в помощи врагу... — лицо его приняло выражение испуга, — В измене... А это чревато последствиями... — Это меня не пугает. При таком раскладе хотя бы ты будешь жить, а если останешься в крепости... Тот приказ о расстреле ведь подлинный. — Дазай... — его глаза заблестели, наполняясь слезами, — Но я ведь... Заслуживаю... Я преступник... Убийца, я... Ты не должен... За меня... — Какой из тебя преступник, когда ты прямо сейчас плачешь от раскаяния и страха? — осторожно прикоснулся к щёчке, смахнув слезинку. — Да ты знаешь, сколько солдат я положил?! Знаешь, что отряд наш сжигал целые поселения, занятые белой армией?! Знаешь, что мы перехватывали продовольствие, одежду, топливо?! Даже ваши дрова, возможно, сопротивлением будут перехвачены! Люди в крепости замёрзнут! — вдохнул поглубже, успокаиваясь, — Я не стану бегать от своего наказания. Не пойман – не вор, пойман – отвечай. — Я не позволю тебе отвечать, ясно? — выражение лица его стало серьёзным, — Даже не думай об этом. Рыжик вытер слёзы тыльной стороной ладони, уставившись в стенку. Всё его существо негодовало, а разум отчаянно пытался найти подвох, или хотя бы объяснение таким словам и действиям. «Кто я такой, чтобы так ко мне относиться?» — только успел подумать он, и в этот самый момент в окошко кто-то постучал.