Парфюмер

      Сокджин очнулся и осознал, что он уже не у себя в комнате. А потом понял, что его конечности намертво пристегнуты. Вот тут Джина начала накрывать реальная паника.       — Да не трясись ты. Всего лишь три скляночки с жидкостями, которые я нанесу на тебя, чтобы понять, могут ли они собрать на себя запах. Это не больно и не опасно, — Намджун даже не глянул ни разу на старшего, но по запаху определил, что тому снова неспокойно.       — А распинать зачем? — Джин действительно стал пытаться успокоиться, пока, правда, безуспешно.       — А ты все равно не дался бы без боя. И не говори, что я не прав.       Ким-старший согласился, но вслух ничего не ответил. Естественно, он бы ни на шаг к себе не подпустил этого милашку психа.       Тем временем Намджун активно готовил растворы, а также по максимуму оголил кожу на бедрах Сокждина, ближе к паху.       — Почему именно здесь? — паника не особо хотела отпускать, но и не накатывала от каждого взгляда Джуна, что уже радовало.       — Тут запах самый «вкусный», — сказал блондин, хищно улыбнувшись.       Только вот сам Ким-младший знал, что жидкости в пузырьках могли оказаться не столь безобидными, по крайней мере две из них. А сказать об этом жертве — равносильно подписать ей смертный приговор. А тут все-таки была надежда, что все обойдется хотя бы без последствий, не говоря уже о каких-то положительных результатах.       И вот Намджун плотно прижимает к коже Джина квадратную формочку, такую, которой режут тесто для печенья, льет туда раствор из первой баночки и замирает. Пробегается взглядом по торсу хена, снова скрытому джемпером, только уже белым. Замечает, что Джин мерзнет, едва заметно подрагивая, и Джун решает, что надо его обязательно укрыть чем-нибудь, а то жалко ведь: мало того, что над ним издеваются, так еще и испытания холодом устраивают.       Проходит около десяти минут. Старший прислушивается к своим ощущениям, но вроде как чувствует только то, как края формочки слегка режут кожу. Потом Джун сливает жидкость из формочки с небольшую стеклянную емкость, протирает обработанное место влажным полотенцем, а затем подносит емкость к лицу и начинает принюхиваться. Но сколько бы он не пытался уловить хотя бы едва различимый запах — его не было.       — Черт, провал, — злобно пробубнил младший и стремительно вылетел из «лаборатории».       Вернулся он буквально через минуту с пледом в руках, которым тщательно укутал туловище Сокджина. Потом на несколько секунд застыл над ним, разглядывая красивые черты лица, затем приблизился лицом к лицу Джина и стал потихоньку вдыхать. У старшего сразу сердце забилось быстро-быстро, но когда молодой человек он понял, что Джун просто «дышит» им, то снова успокоился и даже немного расслабился. Вот его губы так близко к щеке, прошлись над носом, а теперь чертовски близко к губам Джина, и как бы он не боялся Намджуна, странное желание коснуться этих губ все равно оказалось сильнее. Он слегка приподнял голову и коротко коснулся их своими губами, а затем замер в ожидании негативной реакции, опустив глаза, но почему-то вместо нее появилась вполне себе ласковая полуулыбка. Намджуну показалось, что все-таки Джин достоин небольшой награды за свою «отвагу» в первом эксперименте, поэтому накрыл его губы своими и увлек с сдержанный сухой поцелуй, попутно упиваясь тем, как в этот момент стал пахнуть Сокджин. В кровь пошли гормоны удовольствия и счастья, что, несомненно, украсило запах.       А ведь Джин давно ждал, когда Намджун подарит ему поцелуй. Он хотел этого еще с того момента, как переступил порог дома Кима-младшего. И хотел все то время, что находился здесь, даже несмотря на запугивания со стороны Намджуна, на пощечину и кучу матюков в его сторону. И, черт возьми, он наконец-то осмелился коснуться его губ, при этом не получив пощечину снова. И даже получил поцелуй в ответ. И это оказалось еще более крышесносным, чем он ожидал и вообще мог представить. В такие моменты Джину казалось, что нет этой всей истории с похищением, что все на самом деле хорошо и ему не угрожает опасность, что Намджун не псих и возможно даже начинает что-то испытывать к хену. И что все даже может закончится хорошо. Но вот горе-парфюмер оторвал свои губы от сокджиновых, снова начал вдыхать его запах, и Джин снова вспомнил, что находится распятым на гребаном столе, как подопытный кролик. И вот сейчас опыты над ним продолжатся. Черт возьми.       Самому Намджуну в этот момент снова захотелось бросить эту дурацкую затею собрать аромат с несчастной модельки, снять путы и просто попросить остаться. И почему-то ему даже казалось, что его как минимум не пошлют. Как максимум — действительно останутся рядом. Но это паталогическое желание отобрать запах загорелось в блондине с новой силой, поэтому он таки оторвался от чертовски привлекательных губ и вернулся к колбочкам.       Следующая жидкость по составу была менее безобидной, а еще, как оказалось, жутко пахла, и Намджун, конечно, ооочень сомневался, что едкий запах сможет куда-то исчезнуть. И он начал проделывать все те же манипуляции, что и с первой жидкостью.       — Черт, не получилось... - прошипел Намджун, стараясь держать себя под контролем и не расфигачить все вокруг.       — Нет, ты серьезно верил, что эта дикая химозная смесь могла запахнуть как-то по-другому? — хохотнул Джин, будто он тоже участвует в эксперименте, и совсем не в качестве материала.       Джун склонился над хеном и, недовольно поджав губы, нахмурился, мол, "слышь, хватит умничать". Старший лишь закрыл глаза, очень надеясь на то, что Ким навис для поцелуя. Собственно, именно для этого он и навис.       В этот раз поцелуй получился таким же крышесносным, и Джин бы многое сейчас отдал бы, чтобы иметь возможность обнять, прижать к себе, чувствовать чужое тепло. Чертов тактильный голод иногда делал из Кима-старшего течную суку, которая жаждет, чтобы до нее дотрагивались, чтобы ее обнимали. Он сам был готов подлазить под руки и тереться об них, если бы имел возможность пошевелиться.       Вообще, тактильный голод был настоящей бедой для Сокджина. Ему всегда казалось, что если дать ему друга, которого можно ежедневно тискать и быть затисканным им, то пару можно вообще не иметь. Эта дурацкая потребность вылазила в самые неподходящие моменты: например, когда нужно быть жестким и сосредоточенным, или когда нужно вести себя отстраненно с кем-то. И этот голод никогда не удавалось утолить до конца, а еще начиналась ломка. Вот например полгода назад он какое-то общался с очень милой девушкой. Виделись они буквально раз в неделю-две, когда у Джина были редкие выходные среди его забитого графика. И вот тогда он отрывался по полной: они могли часами обниматься в машине после похода в кафе, в кино тоже жались друг к другу. И нет, между ними не было ничего кроме объятий и легких поцелуев на прощанье. И вот проведенные вместе часы он очень сильно любил и ценил. А последующие дни его сильно ломало, потому что хотелось еще, но возможностей не было. И ломало не по-детски, особенно страдая, когда уставшее после работы тело было некому обнять перед сном, и телу обнимать тоже было некого, кроме второй подушки, которую он всегда обнимал во сне. Так он и жил от встречи до встречи, Киму даже казалось, что он влюбился и просто страдает от разлуки с возлюбленной, но прошло время, и девушке надоел слишком плотный график Джина, поэтому она прервала общение с ним. И вроде бы сам Джин даже пострадал о ней денек-другой, но потом легкая печаль сменилась гребаным тактильным голодом. Снова. Фишка только в том, что чем дольше молодой человек его терпел, тем легче он его переносил. Но стоило только по-дружески обняться с коллегами на прощание после удачного показа, как дома его снова начинало развозить. Хоть вой, хоть на стенку лезь. Поэтому он начал намеренно избегать любых прикосновений, и у него это получалось настолько успешно, что на протяжении месяца он почти забыл о своем голоде, весь из себя Ким Снежный Король Сокджин, самодостаточный и дерзкий.       Но в его жизнь неожиданно вломился Ким Намджун. Гребаный Ким Намджун, которого бы тискать, гладить. Ну или быть затисканным и заглаженным этими вот красивыми большими руками. И Джина снова стало плющить. Поэтому он ловил каждую миллисекундочку тех редких прикосновений, которые дарил ему его похититель. Даже чертов след на щеке от увесистой пощечины болел так сладко, будто был напоминанием того, что Намджун его КАСАЛСЯ.       Вот настолько плющило и развозило Джина от его странного голода. А тут нависший над беспомощными хеном Намджун, так легко и сладко целующий в губы, что тепло в груди, плавно перетекающее в пах, и вообще остановись, мгновенье, блять, ну пожалуйста.       И снова младший отстраняется, снова возвращается к своим дурацким опытам. Снова по кругу, уже третий раз на него льют какую-то хрень, но на этот раз даже неприятнее, чем предыдущих два. Настолько неприятнее, что едва приподнявшийся член падает напрочь.       — Намджун, что-то не так...       Но младший даже ухом не повел. Он сосредоточенно всматривался в жидкость, налитую на кожу, он чувствовал, что этот опыт будет удачным.       — Намджун, оно щиплет, — Сокджин стал прислушиваться к себе и четко понял, что неприятное жжение потихоньку превращается в такую себе ощутимую боль. — Я не шучу, мне больно!       Младший будто не слышал Джина, но ровно до того момента, когда хеном начали овладевать страх и боль.       — Потерпи, уже немного осталось, — процедил сквозь зубы блондин, явно понимая, что третья жидкость не такая безобидная, как предыдущие две.       — Джун, я не могу, мне реально больно!       Ему действительно больно, даже очень. Ощущение, будто к коже приложили маленький утюг, который еще только разогревается, но с каждой секундой становится все горячее. Что-то подсказывало Джину, что Намджун не собирается прекращать эксперимент, а еще усугубляло ситуацию и то, что старший ну вот вообще никак не может пошевелиться - настолько его крепко упаковали. Безысходность и боль давали его запаху выедающую глаза горечь, Джун это явно слышал, но пока еще не хотел отступать. А вот самоконтроль Сокджина с каждой секундой слабел: сначала он скулил, потом стонал от боли, затем начал выть и визжать в голос, тратя остатки сил на бесплодные попытки разорвать удерживающие его тело ремешки. Из глаз катились слезы, тело покрылось липкой испариной, парня начало лихорадить.       Намджун остановился лишь тогда, когда уже просто не смог терпеть этот запах, запах страданий, беспомощности, отчаянья, обреченности. Он быстро слил получившуюся жидкость, затем мокрым полотенцем стал протирать место, которое соприкасалось с едкой жидкостью, но к своему ужасу вместе с жидкостью стала стираться еще и кожа, а жертва взвыла с еще большей силой, а затем обмякла, потеряв сознание. Это место стало глубокой, сочащейся кровью, язвой.