Парфюмер

      Намджун потратил уйму времени на промывку, обеззараживание и перевязку раны, однако картина лучше не стала. Уложив все еще бессознательного Джина в его комнате, младший снова спустился в мастерскую. Там он взял емкость с той злосчастной жидкостью, которая принесла хену столько страданий, и аккуратно издалека понюхал, после чего резко отшвырнул емкостью в умывальник. Ему показалось, что он прочувствовал весь спектр эмоций и ощущений Сокджина на тот момент, и это ему не понравилось. Настолько не понравилось, что он рухнул на пол, закрыв лицо руками, а по щекам Кима бежали слезы. Но парфюмер был слишком близок к цели, чтобы просто так взять и сдаться из-за каких-то там страданий.       "Эта штука сработала потому, что стала растворять кожу, следовательно, впитала тот запах, который был в момент растворения кожи. А что, если..." — в голове парфюмера созревал новый план.       На всякий случай он уколол Джина снотворным и обезболил место, которое собрался "обработать". Местом он выбрал ляжку другой ноги, и с нее он аккуратно снял тонкий слой кожи. Конечно же рана тоже стала кровоточить, но вряд ли она будет приносить столько же страданий, сколько и глубокая язва, поэтому младший сделал перевязку и вернулся в мастерскую. Этот кусочек кожи он поместил в пробирку с жидкостью из третьей баночки, подождал немного, затем стал нюхать. И да, способ работал идеально, если бы не одно "но": такого количества кожи оказалось мало, аромат был едва уловимым. Снимать кожу со всего молодого человека — такое себе занятие, да и осталось еще все-таки капелька человечности в злом гении Ким Намджуне. "Значит, остается последний вариант..."       Когда Сокджин проснулся, он почувствовал острую боль в обоих бедрах, причем на одном она была вообще адской, а когда попытался пошевелить ногами, то чуть снова не хлопнулся в обморок от боли. Затем ему вспомнилось все, что случилось вчера, и вот тогда его накрыла настоящая истерика. Сокджин плакал в подушку как ребенок, пытаясь заглушать свои рыдания. Тут даже Намджуну стало щемить сердце, ведь хен вроде и не виноват, что носит такой прекрасный запах.       Когда истерика стала сходить на нет, Ким-младший решил, что неплохо бы зайти к Сокджину, хотя понимал, что тот, скорее всего, его ненавидит и начнет истерить еще больше, и даже морально настроился выдержать все и не отвечать агрессией на агрессию. Собственно говоря, так и произошло. Намджун тихонько проскользнул в комнату, налил в стакан воды, достал обезболивающую таблетку и аккуратно присел на край кровати.       — Выпей таблетку, тебе полегчает, — тихо, почти шепотом, проговорил он. Всхлипы стали усиливаться, кровать стала ходить ходуном.       — Уходиииии... — завыл старший в подушку. — Не трогай меня, чудовищеее...       — Уйду. Таблетку оставляю на тумбочке, обязательно выпей ее.       С этими словами Намджун вышел.       Он метался по всему дому весь день, периодически слышал горькие рыдания старшего. Ближе к концу дня истерики стали более короткими, а время, когда он затихал, увеличивалось. Тогда он и решил проведать Сокджина еще раз.       Зайдя в комнату, он застал хена в полудреме, хотя тот моментально проснулся и напрягся. Джун с облегчением подметил, что Ким-старший не дурак и все-таки выпил таблетку.       — Конечно, ты вряд ли захочешь сейчас есть, но кое-что я все-таки принес, — Намджуну хотелось попросить не отказываться от еды только из-за ненависти к нему, но решил, что это может спровоцировать новую волну истерики, поэтому не стал говорить этого. — А еще вот эта коричневая таблетка для того, чтобы ты смог немного успокоиться и поспать. И мне нужно сделать тебе перевязку, можешь повернуться на спину?       — Уходи, — тихим хриплым голосом отрезал Сокджин.       — Не уйду. Повернись на спину, пожалуйста.       — Не прикасайся.       — Сокджин, если я не сделаю тебе перевязку, станет еще хуже. Я вколю тебе обезболивающее, ты почти ничего не почувствуешь.       — Уйди! — уже громче сказал Джин.       — Джин, пожалуйста. Позволь сделать перевязку — и я сразу уйду.       — Не надо, не хочу больше... — прошептал Джин, зажмурившись, а из глаз потекли слезы.       — Я больше не сделаю больно, обещаю.       У Намджуна сердце кровью обливается, ему тоже больно, потому что он сотворил это своими собственными руками. И даже после этого злой гений внутри него не успокоился, строит планы, как достичь цели, хотя сам Намджун злится на себя и не понимает, как вообще мог выдержать вой и слезы Джина ночью.       Ким-младший медленно откидывает одеяло, с болью глядит на пропитавшуюся кровью повязку, колет обезболивающее аккуратно, шепотом комментируя то, что делает, потому что Джин, хоть и перестал плакать, но смотреть на это все явно не собирается и очень напряжен. Подождав минут пять, пока подействует заморозка, он начинает размачивать прилипшие бинты, снимать их, осматривать язву. Воспаление и не думает проходить, кожа вокруг очень горячая и красная. Он обрабатывает рану антисептиком, инстинктивно дует, а Сокджин стонет и сучит второй, более-менее здоровой ногой, потому что все равно больно. К тому же, повреждена часть мышцы, так что любое движение доставляет боль, сколько не обезболивай.       После перевязки Джун еще раз напомнил про успокоительное и еду, а затем удалился.       А Сокджин все не понимал, почему. Почему он заслужил эти страдания, почему попался в глупую ловушку, почему ничего не может сделать с этим. И почему Намджун за каким-то хреном продолжает ухаживать, причем не дежурно, а с душой, что ли. Хоть Джина и душила обида, он все равно подмечал поведение младшего. И он не понимал, почему все так, как есть.       Размышляя, он кое-как приподнялся, перекусил оставленными Намджуном фруктами не потому, что хотел, а потому, что правда надо было, выпил таблетку и улегся обратно. Хотя его и без таблетки неплохо срубило бы.       Где-то в час ночи Намджун решил заглянуть еще раз, чтобы наполнить кувшин свежей водой, а также оставить обезболивающую таблетку (пластинку он не оставлял намеренно: мало ли что придет в голову человеку в таком состоянии). Первое, что он заметил — тяжелое дыхание Сокджина. Старшего явно лихорадило, и это не значило абсолютно ничего хорошего. Джун сел рядом, положил ладонь хену на лоб и ужаснулся, потому что он был очень горячим. Делать нечего, придется давать антибиотики и жаропонижающие. Благо, затворнический образ жизни Намджуна научил его справляться с любыми хворями, так что в какой-то мере он был сам себе врач. Джин, скорее всего, мало что соображал, что-то тихо бормотал после того, как младший его разбудил, чтобы дать таблетки и напоить разведенным в воде специальным порошком, а потом и вовсе ухватил руку Джуна и никуда не хотел пускать, даже за холодным компрессом. Так и получилось, что Ким-младший просидел над хеном часов до трех, пока его состояние не стабилизировалось. Но так и не ушел, потому что спящий Сокджин все еще не отпускал его руки, поэтому пришлось сесть на пол рядом с кроватью, руки и голову разместить на самой кровати и так спать.