Парфюмер

      Намджун откровенно наслаждался каждой минутой рядом с Джином, потому что вместе им было очень комфортно и уютно, им всегда было о чем поговорить и помолчать. Джуну было приятно ухаживать за старшим, а тот, в свою очередь, с радостью принимал все его старания. С такой заботой и лаской раны Сокджина стали быстро затягиваться, стали приносить меньше боли, а перевязку можно было делать и без применения обезболивающих уколов. Кажется, жизнь постепенно стала налаживаться, особенное умиротворение настигало младшего по вечерам, когда они мирно смотрели кино после ужина, устроившись в постели, или когда он просыпался среди ночи и ощущал теплый аромат рядом, понимая, что Сокджин тоже рядом. Но постепенно стало приходить осознание того, что если Джин выздоровеет — то, скорее всего, уйдет в свою жизнь и больше никогда не вернется. Особенно паника накатывала, когда Джун просыпался среди ночи, а рядом была только остывающая подушка. Его сознание настолько сковывал страх остаться одному, что даже в первый раз он вломился к хену в туалет и кинулся обниматься. И это порядком поднапрягало Джина, потому что было похоже на его тактильный голод, только гораздо серьезнее и катастрофичнее, особенно в те моменты, когда сознательное уступало место бессознательному. Наутро Намджун мог даже не особо помнить своей ночной панической атаки, но после рассказов старшего ему тоже становилось не по себе. Вот тогда-то он и вспомнил про свой гениальный план, как собрать аромат с Сокджина.       Собственно говоря, ничего супер-криминального в этом плане не было. Всего-навсего нужно было выловить момент, когда старший будет пахнуть особенно хорошо, и обмазать его жиром, скажем, на неделю. Примерно все то же, что и проделывал Гренуй со своими жертвами, но только без убийства и остригания. А самое главное — никаких последствий.       И вот однажды вечером, когда счастливый и сытый Джин уснул, Намджун вколол ему снотворное и быстренько перетащил все медицинское оборудование в комнату, а затем ввел в медикаментозную кому, оправдывая себя тем, что «иначе он бы все равно не позволил с собой такого сделать». Потом он подготовил кожу Джина, обильно обмазал ее очищенным жиром, завернул молодого человека в клеенчатую ткань и стал ждать. В его планах было периодически снимать жир, очищать кожу и давать ей хоть немного дышать, параллельно внимательно следя за показателями хена.       Намджун уже и сам не особо понимал, зачем ему это. Да, запах сохранить получится, да, в этот раз все должно пройти без побочных эффектов, но самый главный вопрос оставался открытым: «зачем?». Намджуну все казалось, что Джин может ускользнуть от него в любой момент на время, а может даже и навсегда. От этого что-то так неприятно ныло в груди и очень сильно хотелось сделать что-нибудь, что заставит старшего находиться рядом все время, хотя молодой человек прекрасно понимал, что это желание не совсем здоровое. И тут уже дело даже не в запахе, наверное.       На второй день комы Намджун стал скучать по Сокджину. Вроде бы вот он, рядом, можно даже обнять, и запах чувствовался очень четко, но пищание медицинского оборудования не могло заменить живой беседы с ним. И даже ухаживать за бессознательным, пусть и все так же пахнущим, телом было не так весело и приятно. Нет отдачи, нет благодарности в глазах напротив, даже не язвит никто.       Мысль, что Джун просто влюбился в человека, а не в его аромат, он старательно прогонял прочь, хотя бы потому, что уже обжигался на этом глупом бесполезном чувстве пару раз. Оно только топило его энергию, отбивало желание работать, забирало все вдохновение, и Намджуну совсем не хотелось возвращаться к этому чувству вновь. Ему даже казалось, что он когда-нибудь намеренно женится на ком-нибудь, к кому он будет просто хорошо относиться.       На пятый день ему уже конкретно стало одиноко настолько, что захотелось прервать всю процедуру и разбудить хена. Но он не стал этого делать, решив, что его старания и моральные муки должны как-то оправдаться.       Спустя некоторое время, когда собралось уже вполне достаточно материала для концентрации аромата, Намджун в последний раз снял жир в тела Сокджина, очистил кожу, подметив, что она стала гораздо нежнее и чище, а раны в состоянии покоя стали затягиваться прямо на глазах. Наконец-то пришло время будить спящего красавца. Младший был в легкой эйфории, хотя внутри что-то неприятно жрало. Он свалил это на то, что нужно будет как-то объяснить Джину, куда делись полторы недели его жизни, а сам он ответ еще не продумал, да и не особо-то хотелось.       И вот прекрасный момент: Сокджин открывает глаза, щурится, видит жутко счастливого Намджуна. Хочется подскочить, спросить «какого хрена такой счастливый?», хочется лезть обниматься перед очередной утренней перевязкой, но… Не получается? Точнее вроде бы и получается, но конечности как будто свинцовые, нереально сложно даже руку поднять, не говоря уже о том, чтобы подняться самому. Джин не понимает, что происходит, мысли словно в смоле, а еще тяжело дышать. Намджун понимает, что что-то не так, и когда видит, что старшему не хватает воздуха, то надевает на него кислородную маску. Тот снова закрывает глаза и проваливается в дрему. Блондин ни на секунду не отходит от Джина, изучает интернет, чтобы понять, что случилось. В душе теплится надежда, что это скоро пройдет.       Когда Сокджин снова приходит в себя, голова уже более-менее соображает, только дышать по-прежнему тяжело, и тело не слушается. Он видит перепуганного Намджуна, хочет что-нибудь сказать, но язык не особо слушается, вырывается лишь что-то нечленораздельное. Ким-младший понимает, что нужно как-то объяснить его текущее состояние, и, тяжело вздохнув, он начинает:       — Я прогрузил тебя в медикаментозный сон, чтобы… чтобы собрать с тебя твой запах. Честно, я не знаю, зачем это нужно было теперь, мне просто страшно, что ты оставишь меня и снова уйдешь в свою жизнь… И я не учел, что твое тело уже было ослаблено травмами, которые я тебе нанес тогда.       Голос Намджуна дрогнул. В горле стоял неприятный комок, молодой человек понимал, что оправдания тут не помогут, но ведь нужно было как-то объяснить, почему все произошло именно так. А еще было очень страшно заглянуть Сокджину в глаза.       — Ты должен был легко и быстро выйти из сна, но мышцы и до этого были ослаблены, поэтому придется их разработать заново, и…       Намджун все-таки поднял глаза на Джина, после чего ему захотелось провалиться сквозь землю, потому что спокойно смотреть, как из-под трепещущих ресниц катятся бусины слез — просто невозможно.       Младший чувствует удушающую вину, потому что осознает, что не учел всех факторов, не просчитал все риски, и теперь не он сам, а другой, абсолютно ни в чем не виноватый человек, будет за это расплачиваться. Всхлипы Скождина разрывали ему сердце, Джун стал на колени рядом с кроватью, взял руку хена в свои, прижался к ней щекой.       — Прости меня, пожалуйста. Я уже который раз наношу тебе вред и приношу боль, прости, Джин.       Старший попытался убрать свою руку, но не получилось почти ничего. Кровать стала содрогаться от его всхлипов и попыток взять побольше воздуха, и Джун снова нацепил на него маску. Старшему было гадко осознавать, что он настолько беззащитный, что его можно вот так просто заманить в ловушку, скрутить, связать, ставить на нем опыты, усыпить, оставить в состоянии овоща. И бороться уже почему-то не хотелось совсем.       Весь оставшийся день прошел как в тумане для обоих: они не смотрели друг на друга. Намджун — потому что его разъедала вина, Джин — потому что был обижен и боялся снова начать доверять этому человеку, как глупый щенок, который все равно надеется на тепло от тех рук, которые его только что ударили.       Вечером Намджун решил, что нужно начинать потихоньку разрабатывать мышцы хена, поэтому он устроил его полусидя, а затем принялся делать массаж. Джин сердито смотрел на его руки и четко повторял «нет».       — Почему нет?       — Нет, — Сокджин хотел бы, конечно, обосновать, но понял, что не сможет этого сделать.       — Скажи, почему нет. Попытайся. Иначе мы продолжим.       — Не хочу, — пролепетал старший, язык его явно не хотел слушаться.       — Такой ответ не подходит. Объясни, — после непродолжительной паузы Джун понял, что разговаривать с ним не собираются. — Тогда мы продолжаем.       Намджун бережно разминал мышцы под мягкой кожей, сгибал и разгибал по несколько десятков раз руки и ноги старшего. В идеале — чтобы тот тоже прикладывал хоть немного усилий, но он лежал бездвижной куклой, хоть и мог слегка поднапрячься.       — Сокджинни, — тяжело вздохнув, начал Джун. — Если твое нежелание исправить состояние входит в твой план мести, то давай мы его отложим. Давай мы сначала восстановим все функции твоего организма, а потом ты сможешь прикинуться парализованным, чтобы я продолжал страдать, ухаживать за тобой и таскать тебя на руках. А если тебе меня хочется придушить поскорее — то тебе тем более нужно пойти на поправку. Или, если тебе все же хочется поскорее от меня свалить подальше — то тебе точно понадобятся как минимум ноги, которые ходят. Пожалуйста.       — Не хочу. Устал.       От такого ответа даже у младшего руки опустились. Собственно, чего он ожидал? Что Сокджин скажет: «да, давай, вместе мы справимся!»? Джун лишь надеялся, что его обида уйдет так же быстро, как и в первый раз. Главное — набраться терпения и не психануть первым.       Помимо проблем с опорно-двигательным аппаратом, подтянулись проблемы с жкт, так что Намджуну еще и на кухне добавилось холопот: надо постепенно запускать всю систему, поэтому пища должна быть максимально мягкой и щадящей, но при этом вкусной, потому что для невкусного рот старшего попросту не открывался. Самое плохое — это то, что заново двигаться Джин учился охотнее, чем говорить, вот чисто из принципа. Хотя Намджун подозревал, что говорить хен учится в его отсутствие, как бы абсурдно это не звучало.       Тяжело было. Тяжело Намджуну, потому что это целиком и полностью его вина от начала и до самого конца. Тяжело Джину, потому что часто накатывала безысходность от того, что глупое тело не хочет его слушаться; тяжело, потому что хотелось доверять, а человек это доверие не ценил, и вообще этот человек — психопат какой-то, что знает, что он выкинет в следующий раз.       Джин часто плакал, особенно после упражнений, когда Намджун оставлял его в одиночестве отдыхать. Было отвратительно осознавать себя таким слабым и беспомощным, но в то же время было сладко наблюдать, как младший потеет, устает, натаскавшись хена за весь день, как буквально валится с ног в кресло, в котором он спит по ночам. А еще безумно жаль его, потому что он все эти трудности сам своими руками себе создал. Между ними уже который день тишина, они не разговаривают ни о чем друг с другом. Намджун все так же боится смотреть старшему в глаза, а тот и не смотрит, чтобы донсен не чувствовал себя еще более виноватым.