Парфюмер

      Во время купания (теперь уже полноценного, потому что раны на ногах очень хорошо затянулись) Намджун никогда не раздевается сам, поэтому Сокджину неловко быть совершенно голым рядом с ним, хотя Джун всегда делает вид, что смотрит сквозь него. Но в этот раз все как-то иначе. Намджун долго разглядывает кисти рук хена, пока аккуратно протирает кожу мочалкой, потом идет вверх по предплечью, плечу, проходится по так полюбившимся ему ключицам и сам себя ловит на том, что облизывается, пока скользит по мощной шее, размазывая пену. Джин это замечает и немного напрягается, наблюдая вполне осознанный заинтресованый взгляд младшего. Снова на душе становится как то невыносимо холодно, хочется прикосновений, объятий, и Намджун это как будто слышит, понимает, потому не обходит Сокджина, как обычно, не садится сзади, чтобы намылить тому спину, а тянет его на себя, опирает его туловище об себя, пачкаясь в пену, придерживает одной рукой, а второй продолжает мылить, только еще медленнее. Сам утыкается носом в волосы старшего, и в первый раз находит, что запах мыла не портит аромат Сокджина, а дополняет его.       Джун видит, что Джин дышит глубже, почти все время сидит с закрытыми глазами и больше не корчит недовольные гримасы, не пытается ругаться. Как будто спугнуть боится. И Намджун очень сильно благодарен хену за его молчание.       Он облокачивает его на бортик ванной спиной, чтобы вернуться к ключицам, груди и животу, и впервые за эти дни решается заглянуть хену в глаза, и очень сильно пугается, когда встречается с ним взглядом, быстро отводит глаза в сторону, но чувствует, что Джин не отвел и продолжает смотреть в упор. Намджуну дико интересно, что во взгляде, потому что из-за испуга за ту долю секунды он ничего не успел уловить, поэтому снова заглядывает в глаза старшему. А там только тоска и какое-то смирение, что ли. Не укор, но так паршиво вдруг стало Киму-младшему, что тот только и смог выпалить: «Прости».       — Не злюсь я. Правда, все нормально, — Джин первым отвел взгляд.       Намджун как всегда сидел между ног Сокджина, а одна рука старшего лежала как раз там, где соприкасаются их бедра. Ким старший, собрав волю в кулак, пошевелил кистью, неловко погладив все еще неслушающейся рукой ногу Джуна. Тот вздрогнул, а потом положил свою ладонь поверх его, погладил в ответ, подался вперед и обнял почти бездвижное тело. И Джин, спустя долгое время, почувствовал себя действительно хорошо. Он не мог крепко обнять в ответ, но очень хотел, поэтому просто позволял обнимать себя и все так же поглаживал бедро младшего.       Это продолжалось бы еще долго, но Джун решил, что пора вылазить из ванной: смыл пену с Сокджина, укутал в полотенце и понес его обратно в мягкую кровать, чтобы там высушить своего горе-паралитика.       Намджун, уложив хена, вернулся в ванную и переоделся в сухой халат, чтобы не капать водой повсюду, а после уселся рядом с Джином, стал аккуратно растирать его кожу полотенцем, делать массаж, разминать мышцы, и старший наконец-то соизволил помогать тренировать его, стал прилагать усилия, напрягать конечности. Сегодняшняя тренировка была особенно тяжелой и долгой, но вместе с тем и продуктивной, и даже Сокджин почувствовал себя впервые за последнюю неделю чуточку счастливее. Джун решил отблагодарить его за старания и сделать расслабляющий массаж, даже притащил какое-то ароматное масло, и Джин, откровенно говоря, кайфовал от происходящего, подставляясь под красивые ладони донсена. Сегодня он позволил себе снова забыть о всем том «добре», которое причинил ему Намджун, потому что он и правда много делает для него. Самому Киму-старшему абсолютно не нравился этот стокгольмский синдром, но он ничего не мог с собой поделать, потому что стал будто бы зависим от этого человека, даже полностью осознавая, что это неправильно и вообще давно пора было звонить в полицию. Но опять-таки, вот конкретно прямо сейчас ему хорошо, даже с учетом того, что он не совсем в добром здравии. Руки Намджуна везде, они теплые и мягкие, в них хочется остаться, как в колыбели.       Младший внимательно смотрит на хена, разомлевшего от усталости и прикосновений, и сам тает. Смотрит, как встает член хена, и у самого приятно тянет в паху. Джун нависает над Сокджином, впервые не обнюхивает, а целует сразу, прижимается к полным губам своими, чувствует, как они раскрываются, пропускают намджунов теплый скользкий язык, который исследует рот хена не спеша, тягуче, тепло и сладко, что даже голова кружится. Ким-младший обнимает Джина, прижимается к оголенной коже, распускает пояс халата и раскидывает полы, чтобы прижиматься еще ближе, чтобы кожа к коже, чтобы делиться теплом. Намджун целует щеки хена, спускается ниже, на шею, слегка кусается, тут же зацеловывает укусы, следует губами к ключицам, оставляет розовые следы, хотя хочется пометить засосами, гладит бархатные бока, грудь и живот, чувствуя, как мышцы сжимаются от щекотных прикосновений. Он гладит тазовые косточки и смотрит на Джина, чтобы понять, против ли он или нет. Но Джин лежит с закрытыми глазами и дышит глубоко, абсолютно потерянный в чувствах, а член его подрагивает от каждого прикосновения Намджуна. Блондин счел это зеленым светом, провел пальцами по уздечке, собирая выступившую смазку, а затем обхватил ствол ладонью, провел вверх-вниз, выслушал загнанный вздох старшего, и продолжил неторопливое легкое движение. Сокджин только и может, что пальцы на ногах поджимать и дышать, потому что на все остальное просто не осталось сил. Ему хочется выгнуться, хочется толкаться бедрами в кулак донсена, ему хочется обнимать парня, хочется поцелуев, хочется искусать его до полусмерти за все страдания, а потом зализывать укусы, но он ничего не может сделать, кроме как растворяться в заботливых руках, забываться в удовольствии и желании кончить. Затем он чувствует, как головки касается что-то теплое и влажное, и в следующий момент, когда он распахивает глаза, он видит блондинистую голову у себя на уровне паха, его кроет от этой картинки, и он снова закрывает глаза.       Во рту у Намджуна тесно и мокро, он не спешит с ласками, позволяет распробовать, прочувствовать каждым сантиметром плоти, старается показать свою нежность к хену, подарить удовольствие, максимально расслабить. Отрывается от напряженного достоинства, целует чувствительную внутреннюю сторону бедра, кусает, лижет, а Джин дышит глубже, стонет, прогибается в спине, из последних сил цепляется рукой за волосы Намджуна, гладит их, тянет немного выше, обратно к члену, а тот послушно повинуется и снова берет в рот, в этот раз уже напористее, щеки втягивает, пальцами играется с мошонкой. Джин дуреет от накрывших ощущений, почти выть готов и изгибаться на кровати, от нарастающего темпа вот-вот кончит. Джун резко замедляет ласки, касается почти невесомо, и старший, разочарованно простонав, готов прибить за такой контраст, потому что он уже почти, и обязательно прибил бы, если б сил хватало. Намджуну тоже очень хочется разрядки, потому что смотреть на разомлевшего Джина просто невыносимо, и поэтому блондин окончательно сбрасывает халат, стаскивает с себя нижнее белье, нависает сверху и тянется к Сокджину за поцелуем, почти урчит тому в губы, когда проезжается членом по чужому животу, затем не выдерживает, крепко обхватывает большой ладонью свой и хенов члены, дрочит размашисто, медленно, затем плавно ускоряется, когда старший хрипит в самые губы «еще» и «не останавливайся». Джин дрожит, стонет, кончая, и Намджун кончает вместе с ним, и это, пожалуй, самое прекрасное, что случалось за последнее время с обоими. Младший только что осознает, что тоже очень устал, и обессиленно падает рядом, обнимая Кима-старшего, и они вместе отходят от пережитого оргазма.       — Черт, опять надо в ванную… — Намджун глядит на перепачканный спермой живот хена.       — Хрен с ним, протри салфеткой и ложись обратно.       Младший так и сделал, а потом лег и укрыл их обоих одеялом.       Сейчас злой гений в Джуне уснул окончательно, и идея чувствовать прекрасный запах Сокджина каждое утро рядом кажется не такой бредовой.