Через тернии к счастью

Борис Щербина провёл бо́льшую часть своей жизни в сложных политических играх, и сейчас играл в ещё одну, фатальную по всем пунктам – ликвидацию последствий Чернобыльской катастрофы. Здесь ему приходилось выкручиваться как никогда, и порой единственным средством для решения проблем было давление своим альфа-авторитетом. Среди властолюбивых и агрессивных альф в Кабинете министров, среди проблем, связанных с катастрофой на этой гиблой земле Зоны Отчуждения даже бетам было не место – слишком тяжёлой была борьба, слишком много стояло на кону. Он абсолютно не удивился, увидев в конце концов в их рабочей гостинице незваную гостью по имени Ульяна Хомюк – такая альфа не смогла отказаться от вмешательства и, надо сказать, и вправду сделала что-то хорошее. Но... Среди всего этого безумия находился омега, которому здесь было не место. Пусть и притворяющийся бетой, но всё же. И самое страшное, что Борис сам его выбрал. И теперь он, по старой-доброй приcказке, был в ответе за того, кого приручил. С другой стороны, положа руку на сердце, Щербина ещё ни разу не пожалел о своём выборе, даже когда Легасов хлопнул по столу в присутствии генерального секретаря или назвал Бориса партийным карьеристом. Политик помнит этот момент, когда десятки разных досье лежали перед ним, все учёные Всесоюзного и мирового уровня, несколько бет, в основном, конечно, альфы и один омега. В файле, конечно, не говорилось прямо, что Легасов скрывает от большинства коллег свою истинную сущность, но по описанию повседневной жизни профессора и отзывах о нём Борис понял, что омега проходит купирующую течки терапию и успешно притворяется бетой долгие годы. Ещё даже не зная масштабов катастрофы, Борис понял, что ему понадобится по-настоящему сильный партнёр. А этот омега достиг уровня, которого достигают немногие беты в жизни, построил карьеру, обладал огромным багажом знаний и, пусть не совсем честным образом, но всё же успешно выживал в мире, принадлежащем альфам. На это требовалась огромная внутренняя энергия, да и потом, если говорить прямо, кто из политиков, учёных и прочих важных «шишек» смог бы построить большую карьеру и создать себе имя исключительно честными способами? И Борис не ошибся в нём. Действительно, такой силе духа могли многие альфы позавидовать, он смог переубедить Горбачёва, главного альфу государства, он смог переупрямить Щербину и был по-настоящему компетентен в своём деле, так что ещё ни разу не оказался неправ. Сначала Бориса это раздражало, но потом он зауважал Валерия Легасова. Это был поистине фантастический человек. Омегу в нём выдавали только грустные глаза, полные тоски и одиночества. Но даже это можно было разглядеть в нём только потому, что он сам позволял, когда они сблизились, и вечера наполнились тихими, уютными разговорами, молчаливыми перекурами и... Чем-то большим, чем просто деловым сотрудничеством. Наверное, это была дружба. И всё же, Валерий был очень сильный человек. И поэтому Борис старался не затрагивать ту часть его личности, что принадлежала омеге. Если учёный решил для себя, что так ему лучше, если позиционирует себя как бету, значит, есть на то причины. Щербина уважал выбор этого человека. *** Но в глубине души иногда просыпался альфа, твердящий Борису, что с течкой или без, но омега подсознательно ищет себе пару. Тем более такой человек, как Валерий это заслужил – верную спутницу жизни, которая сделает его счастливым не только в науке, но и в личной жизни. И, конечно, Ульяна как никто была похожа на идеальную альфу для Валерия. Щербина видел, как они сближаются, как работают вместе долгими ночами, разговаривая своими заумными словечками... Это раздражало ужасно. Однажды Борис даже высказал Ульяне, когда она уже уходила: – Я всё понимаю, товарищ Хомюк. Мы с Вами по одну сторону баррикад. Но будьте так добры сначала разобраться с причинами катастрофы, а уже после этого устанавливать партнёрские связи. Не забывайте о Ваших главных задачах, о долге перед страной. Она тогда чуть сузила глаза, выражая намёк на презрение, приосанилась и произнесла твёрдо и тихо: – Не извольте беспокоиться, товарищ заместитель председателя. Ваш омега не настроен на налаживание тех связей, о которых Вы говорите. Она знала, что Валерий – омега. Откуда? Сильная интуиция альфы? Или Легасов сам ей рассказал? Последняя мысль заставила Бориса занервничать ещё сильнее, непонятно почему. – Я рад, что товарищ Легасов ответственно относится к возложенной на него миссии. Того же ожидаю и от Вас, – резюмировал Щербина. Хомюк гордо удалилась, не удостоив зампреда прощальным жестом. Но совсем скоро Ульяна уехала в Москву, и Борис перестал беспокоиться на её счёт. *** Борис широкими шагами мерял столовую в гостинице, являя собой оплот тревоги и беспокойства. Обычно в такое время они с Валерием заканчивали завтракать, но сегодня Борис уже поел, а учёный ещё даже не появлялся. И, судя по тому, что отстутствовал до сих пор, и не собирался торопиться. Конечно, они были друзьями, но ещё никогда Щербине не приходилось будить его, и поэтому решение снова подняться наверх далось ему непросто. В конце концов, ничего такого в этом нет, сказал себе зампред, они ведь всё ещё работают, а работа требует дисциплины. Но всё равно отчего-то нервничал, как пятиклассник, стучась в дверь номера профессора. – Кто там? – раздался слабый голос. – Валерий, ты проспал. Пора вставать, нас уже ждёт машина. – Б-борис?.. я... Я не поеду сегодня, извини, – прозвучало в ответ ещё тише. Щербина напрягся: что-то явно было не так. – Валера? У тебя там всё в порядке? – Д-д-да... То есть н-нет... Я... Нездоров. – Валера, срочно открой! – самым властным тоном, на какой только был способен, приказал Борис. Сердце резко забилось сильнее обычного раза в два. Мысль о том, что с Легасовым что-то не так, резко включила странные инстинкты в Борисе, о существовании которых он и не подозревал. Ему срочно, сейчас же, захотелось сделать что-то, чтобы помочь, защитить, успокоить, перевернуть весь Советский Союз с ног на голову, найти лучшего врача, лишь бы убедиться, что с Валерой всё будет хорошо. – Борис... Уходи, прошу тебя... Всё... Почти нормально. – Ты болен! Ничего не нормально! Открывай, дай мне осмотреть тебя, или я вызову врача! Валера!!! – прогремел Борис и снова забарабанил в дверь. – Я... Это... Просто отравился... – в речи профессора прорывались уже откровенные стоны. – Пройдёт к вечеру. Правда. Не надо... Врача. – Ты уверен? Ответом Борису был ещё один тихий болезненный стон. Щербина ужасно колебался. Рациональная его часть говорила ему, что Валерий – взрослый человек, что он может о себе позаботиться и не нужно вмешиваться, если он того не хочет; но та часть, которая принадлежала его внутреннему альфе, орала благим матом так, будто там, за дверью, был не просто омега-одиночка, а его омега, которого он не должен был ни в коем случае оставлять одного, а должен был выломать дверь, обнять, прижать к себе, в лепёшку разбиться, но сделать так, чтобы Валере немедленно полегчало, и сидеть около его кровати, сторожить его сон, кормить и поить, забыв про катастрофу в трёх километрах отсюда. Борис неимоверным усилием подавил в себе это внезапное собственническое чувство и прорычал: – Ладно. Выздоравливай, я приду проведать тебя вечером, – и, развернувшись на каблуках, торопливо покинул гостиницу, пока альфа не взял верх над всем его существом. Отчего вдруг он почувствовал такое сильное волнение за, в общем-то, малознакомого, пусть и хорошего человека, Щербина решил подумать позже. Днём Щербина сам поехал в полевые работы и устроил разнос поставщикам армейского пайка. Второсортная курица с большим количеством жира, слипшиеся макароны и консервированный горошек и правда не внушали доверия, хотя на запах и вкус вроде были свежими. Борис созвонился с Москвой и приказал улучшить питание, иначе «ликвидаторы скорее умрут от кишечной палочки, чем от радиации». Довольный результатами дневных трудов, он вернулся в Припять раньше обычного и прямым ходом направился в номер Валерия. Когда на настойчивый стук в дверь никто не ответил, утреннее беспокойство, едва улёгшееся в душе, заполыхало с новой силой. Не помня себя, Борис с размаху навалился плечом на дверь, и она поддалась с третьего удара. Движимый слепым инстинктом, альфа влетел в комнату и в удивлении замер. В ноздри его ударил чудесный запах, напомнивший Борису детство. Так могла пахнуть жарко натопленная комната в деревенской избе: ароматом старых книг, засушенных цветов, крепкого горячего чая с ромашкой, горящих поленьев, с ноткой чего-то терпкого; точно, эта терпкость – запах кошачьей шерсти, когда засыпаешь в обнимку с каким-нибудь Рыжиком или Мурзиком. И только тогда, когда запах заполнил все до единой клеточки тела Бориса, политик вдруг осознал причину недомогания Валерия и своих обострившихся инстинктов. Легасов не отравился. У него была течка. Щербина прижал ладонь к своей ширинке, без удивления обнаружив, что он уже полностью возбуждён. Как в тумане он пересёк небольшую комнату и опустился на постель рядом с Валерием. Омега дремал, лёжа на животе, обняв подушку. Он тихо постанывал в полусне, потираясь о кровать, а запах здесь, совсем близко к нему, просто сносил крышу. Едва соображая, что делает, Борис запустил руку в рыжие волосы, провёл рукой по шее, отмечая веснушки прячущиеся под майкой, и почувствовал нестерпимое желание снять эту ненужную ткань, обнажая бледную кожу для поцелуев... Омега тут же проснулся от прикосновения и приподнялся на локте, разглядывая своего визитёра мутными глазами. – Зачем ты здесь... – проскулил он, тяжело дыша и облизывая пересохшие губы. По виску скатилась капелька пота, Валерий дрожал, как в лихорадке. – Уходи. Прошу тебя... Уходи... Не порти себе жизнь... Умоляю... Борис слышал его голос, но совершенно не понимал слов, которые прозносили сейчас эти прекрасные губы, изогнутые в страдальческой гримасе. Хотелось навсегда стереть это выражение с прекрасного веснушчатого лица, и заменить му́ку в голубых глазах блаженством. Альфа наклонился и завладел губами омеги – нежно, но собственнически, не оставляя больше тени сомнения относительно своих желаний. А потом повернул его на бок, прижался грудью к его спине и нетерпеливо стащил с них обоих нижнее бельё. – Нет, Борис... Ты не должен... Тебе нельзя... – простонал Валерий, когда альфа прижался головкой члена к его влажному девственному входу. – Посмотри на себя... Изнемогающий от желания, прекрасный омега, позволь мне помочь тебе, – пропел Борис, толкаясь внутрь. Омега громко застонал, запрокинув голову, и не смог ничего ответить: альфа сразу задал бешеный темп, убивающий последние крохи здравого смысла. Валерий изогнулся, подаваясь навстречу горячей плоти, наполняющей его изнутри, каждый толчок в его изнывающее тело казался просто верхом блаженства. Чувствуя приближение разрядки, омега снова заскулил, цепляясь за простынь: – Нет, о нет... Прекрати, прошу... Я боюсь... Это слишком, слишком хорошо, так не бывает, аааах... Я не могу, не выдержу... – Выдержишь... Выдержишь, мой милый, давай, вот так, ну же... – жарким шёпотом выдохнул альфа, углубляя толчки. – Для меня... Омега содрогнулся в его объятиях, с животным вскриком изливаясь на простынь и себе на живот, и в тот же момент чувствуя, как сзади в таком же экстазе бьётся горячее тело и упругая струя наполняет его изнутри. Дрожа, он попытался отстраниться, но куда там: узел альфы уже начинал стремительно набухать внутри. Борис глубоко вздохнул, приходя в себя, словно выныривая из глубоких вод. Запах, который он учуял, только войдя в комнату, всё ещё витал вокруг, смешиваясь с ароматом их страсти, но теперь он уже не возбуждал, а, напротив, умиротворял. Хотелось забыть все возможные проблемы, прижать к себе тёплого, милого омегу и крепко заснуть, но... Политик не позволил себе этой роскоши. Он понимал, что поступил неправильно, и что произошедшее между ними нужно как-то обсудить, нужно что-то сказать, извиниться, в конце концов. Но он молчал, чувствуя себя крайне неловко. – Я влюблён в тебя, – внезапно нарушил молчание учёный. Сердце Бориса ухнуло куда-то в живот. Так невероятно прекрасно было слышать подобное, что у Бориса из горла сами собой вырвались слова, которые он был не в силах удержать: – Будь моим омегой. Валерий извернулся, насколько мог, всё ещё частично обездвиженный узлом, и заглянул в глаза альфы. – Ты это сейчас серьёзно? – Я сам не знаю, почему я это сказал, но... Я никогда ещё не был настолько серьёзен. Омега слабо улыбнулся, неверяще хлопая глазами: – Я буду. Борис снова уложил Валерия на подушку – так, чтобы было удобно обнимать, зарылся носом в волосы на затылке и пробормотал: – Ты невероятно пахнешь. Ты сам просто невероятный, Валера. – Спасибо, – даже не видя лица Валерия, Борис понял по его тону, что тот всё ещё счастливо улыбается, и был горд стать причиной этой улыбки. – Можно нескромный вопрос? – То есть, мы лежим в связке, и только теперь ты решил поиграть в скромность? – поддел профессор. Борис укусил его за ухо. – А ты дерзкий. – Рад стараться. Альфа внутри Бориса торжествовал. Ему всегда нужен был именно такой омега, уютный и милый, но всё же сильный и имеющий, что противопоставить ему. – Ты... У тебя не было течки, насколько я понимаю. Ты проходил терапию. Почему вдруг?.. Валерий глубоко вздохнул. – Я их потерял. Последние пять таблеток... Думал, когда мы поедем в Киев, куплю себе. Думал, успею до того, как... Борис тепло рассмеялся. – Ох, Валера. Я тебе часто говорю, что ты совершенно не приспособлен содержать территорию вокруг себя в порядке. Но в этот раз всё случилось к лучшему. – Я... Не уверен, что завтра ещё смогу поехать к реактору. Приступ может повториться. Но после Киева я клянусь, я буду снова готов к полноценному... – Замолчи. Больше никаких таблеток. – Но... – Никаких «Но». Теперь ты мой. И даже я знаю, что при постоянном партнёре течки становятся гораздо спокойнее. А если завтра приступ повторится, я запру трейлер и... Помогу тебе справиться с этим. Буду ублажать тебя, мой сладкий омега, чтобы ты больше никогда так не мучался. Вместе мы справимся гораздо лучше. Валерий снова вздохнул. Напряжение после целого дня возбуждения наконец-то спало, и теперь его клонило в сон. Борис укутал его в объятия своего тела, закинув ещё и ногу на бедро, и оба заснули, убаюканные теплом тел и дыханиями друг друга.