Через тернии к счастью

Щербине удалось добиться того, чтобы еда для ликвидаторов была лучшего качества, но хорошо припугнутые его вчерашними требованиями мелкие чиновники решили особо смягчить его ярость и прислали две порции, специально для него и для профессора Легасова, чуть ли не из НЗ. Он с невозмутимым видом стоял в очереди на паёк перед машиной с остальными солдатами, когда до его ушей внезапно донёсся разговор, от которого Борис мгновенно напрягся: – Видал? Омежка приехал. – Зря ты его так припугнул в прошлый раз. Он хоть и старый хрыч, а мог бы сгодиться. – Так на то и был расчёт! – самодовольно заявил кто-то из толпы весьма зычным голосом. – Скоро он без своих пилюлек так потечёт, что будет бегать и умолять каждого. Так что, пацаны, натянем его на свои херы, каждому достанется, зуб даю. Солдаты одобрительно загоготали; Бориса окатило холодным по́том, а затем в голову резко бросилась кровь, и взгляд Бориса тут же отыскал среди толпы в форме гогочущую шайку и её краснолицего главаря, полного самодовольства. Щербина стремительно растолкал солдат, устроив переполох в очереди – ему было сейчас абсолютно на всё плевать. Эти сволочи обидели его Валерия! Это они отняли таблетки, они хотели его использовать! Ярость клокотала в его венах. Борис добрался до хохочущего альфы и схватил за грудки так, что приподнял от земли. – Эй! – запротестовал было краснолицый, но тут взгляд его упал на значок Кабмина, приколотый к камуфляжной куртке Бориса, и он благоразумно заткнулся. – Повтори, что ты сейчас сказал! – угрожающе прорычал Щербина, брызгая слюной в лицо солдата. – Этот твой профессоришка – омега, притворявшийся бетой. Но мы его вывели на чистую воду. Борис никак не отреагировал на это заявление. – Повтори. Последнее. Что сказал! Краснолицый не смутился. Его лицо приняло снисходительное выражение «ты-же-альфа-ты-должен-нас-понять». – Как только омежка потечёт, мы все хорошенько его натянем. Ну а чо, в этой глуши ни одной тёлочки вокруг. Не боись, альфа, мы и с тобой поделимся. Борис резко и сильно швырнул солдата так, что он врезался в стену их трейлера, шмякнулся оземь и больше не шевелился. Трейлер пошатнулся, раздались крики. Ещё двоим, явно приспешникам краснолицего, железный кулак зампреда разможжил носы и снёс челюсти. Толпа солдат резко поредела, многие разбежались в страхе попасть под раздачу. От дальнейшей расправы их спасло появление Валерия, выскочившего из трейлера с дикими глазами. Он осмотрел поле битвы, задержавшись с изумлением на бездвижной фигуре, в которой узнал своего недавнего обидчика. – Борис! Что здесь происходит? Борис возвышался над толпой, и глаза его полыхали первобытной яростью. – Он под моей защитой! – рявкнул Щербина, всё ещё сжимая и разжимая кулаки. Легасов, не зная, как реагировать на такое настроение зампреда, нерешительно остановился в паре шагов от него. – И любого, кто приблизится к нему ближе, чем он сам позволит, я лично сброшу в реактор! – Борис, успокойся! – воскликнул Валерий. Повисла тишина. Солдаты замерли под взглядом Щербины. Легасов стоял между трейлером и грузовиком с едой, потупившись и не зная, как себя вести. – Т-товарищ Заместитель Председателя... Ваш п-паёк... – пропищал солдат из кузова грузовика, протягивая ему огромный бумажный пакет. Щербина взял пакет и, подхватив под руку Легасова, увёл его в трейлер. Солдаты облегчённо выдохнули. – Ты почему не сказал мне правду? Почему сказал, что потерял таблетки? Валерий всё ещё виновато разглядывал свои ботинки, боясь встретить осуждающий взгляд Бориса. Он не любил жаловаться, он не хотел быть типичным омегой, не могущим за себя постоять. Валерий знал, что заслужил гнев Щербины. Но, поставив еду на стол, Борис подошёл к Валерию и заключил его в крепкие объятия, уткнувшись носом в волосы на виске. Валерий тут же расслабился, позволяя себе раствориться в ощущениях, полностью отдавшись альфе. Своему альфе. – Я никому и никогда не позволю тебя обидеть. Больше нет. – Но почему, Борис? Почему ты... Ты не обязан. Ты вообще не обязан был предлагать мне партнёрство, уж если на то пошло. – Я хочу быть твоим альфой. Мне с тобой так хорошо, как никогда, наверное, ещё не было хорошо ни с кем. И я... – Борис закашлялся, пытаясь скрыть внезапный приступ смущения. Валерий чуть отстранился, заглядывая в лицо альфы. – Что такое, Боря? – Это из-за меня ты оказался здесь. В Чернобыле. Я не знал, что масштабы катастрофы настолько велики. Я не знал, что мы здесь застрянем, и ты – особенно – по моей вине. Омега успокаивающе погладил шею и плечи Бориса. – Я здесь, потому что я работаю на благо Советского Союза и народа. Потому что я знаю, что нужен здесь. Перестань так думать. Мы... Мы встретились. Мы вместе, – и приподнявшись на цыпочки, Валерий коснулся его губ своими. Борис углубил поцелуй, прижимая к себе своего Валеру ещё теснее. Похоже, это не просто альфа-инстинкты, внезапно подумалось Борису. Похоже, он тоже влюбился по уши. Иначе как объяснить, что губы Валеры ему казались самыми вкусными, глаза – самыми красивыми, а от его нежности было так горячо и тесно в груди? *** Вечером, когда они ехали назад в гостиницу, Валерий начал характерно ёрзать на сидении, а Борис стал улавливать первые флюиды его изменившегося настроения. Течка снова давала о себе знать. Неудивительно, что, когда оба добрались до своего этажа, то были сильно возбуждены и едва сохраняли невозмутимый вид. Как только за ними закрылась дверь, оба уже страстно целовались, не в силах друг от друга оторваться дольше, чем на нескольско секунд, пытаясь одновременно справиться с одеждой друг друга. Борис хотел сегодня всё сделать по-настоящему, продлить удовольствие, показать своему любимому омеге, насколько он важен и насколько он прекрасен в глазах альфы. Борис прижал его к стене, убирая от себя дрожащие от возбуждения руки. Сегодня должно быть всё для его омеги. – Позволь мне, – шепнул Борис в сладкие губы, прежде чем снова завладеть ими. Валера отдался в поцелуй с тихим блаженным выдохом, чувствуя себя нужным, лелеемым, любимым... Борис подхватил омегу под колени и донёс до стола, заваленного бумагами. Тёплый запах уже кружил голову, а твёрдая выпуклость, которой Валера, поскуливая, потирался о бедро альфы, едва не лишала остатков самоконтроля. С трудом соображая, что делает, Борис смахнул документы со стола и усадил Валеру, тут же снимая с него брюки вместе с бельём. Омега зарывался пальцами в седые волосы и тянул Бориса на себя, пытаясь украсть ещё один поцелуй, но промазал, и губы влажно прошлись по щеке и скуле. Борис рвано дышал сквозь зубы, глядя на открывшуюся ему картину и думал о том, что никогда в жизни не видел ничего сексуальнее. В полурасстёгнутой рубашке, с ослабленным галстуком, с покосившимися очками и припухшими от жадных поцелуев губами, уважаемый учёный сидел на столе, широко раздвинув ноги, бесподобно соблазнительный в своей открытости и доверчивости. Голубые глаза сияли от удовольствия из-под густых блондинисто-рыжих ресниц, а подрагивающий от возбуждения ярко-малиновый член контрастировал с полами белой рубашки и бледной кожей внутренней стороны бёдер, покрытой россыпью веснушек. Борис застонал, опустившись на колени, и припал к этим веснушкам губами, не обращая внимания на жаркий шёпот омеги: «Что ты делаешь, прекрати сейчас же» – а потом лизнул яички и прижался щекой к члену, позволяя запаху омеги затопить себя с головой. Валерий застонал и подался бёдрами навстречу, и Борису ничего не оставалось, как просто взять горячую возбуждённую плоть в рот и самозабвенно сосать, громко, развратно причмокивая. Это было удивительное ощущение принадлежности. Борис никогда не задумывался об этом раньше, но теперь он понял, что не омега принадлежит альфе, а совершенно наоборот. Его тело, его душа, вся его внутренняя суть слились в единый порыв угодить омеге, подарить ему сокрушительное наслаждение. – Боря... Прекрати... Прошу... Я не смогу кончить, пока ты не трахнешь меня, умоляю, не мучай... – всхлипывал Валера, извиваясь и пытаясь вырваться из крепкой хватки. Борис оторвался от своего занятия, глядя снизу вверх на любимого человека. – Я твой. Я сделаю всё, я позабочусь о тебе, – прошептал альфа, облизывая губы, а потом резко поднялся и снова похватил омегу на руки и понёс на постель. Валера целовал, лизал и кусал всё, до чего мог дотянуться, и это не способствовало сохранению спокойствия Бориса, поэтому, уронив любимого на постель, он поспешно стал избавляться от одежды. Омега попытался перевернуться, но Борис удержал его: – Нет, я хочу так. Хочу видеть твоё лицо и целовать тебя. Обожаемый, невозможный, мой... А дальше было не только единение двух тел, но и слияние душ, стоны, глубокие поцелуи, один на двоих экстаз и уютный отдых в объятиях друг друга. Они так и уснули вместе, соединённые узлом, не желающие отпускать друг друга даже во сне. *** Так началась новая жизнь для них обоих. Легасов впервые перестал отрицать своё естество, сотрудничать с которым он отказывался так много лет. Теперь он наслаждался всем тем, что диктовал ему его внутренний омега, потому что чувствовал рядом надёжного человека, принимающего всё, что Валерий мог ему предложить. Щербина удивлялся тому, что альфа, оказывается, создан не только, чтобы владеть и командовать, но чтобы и подчиняться нуждам своего омеги, заботиться и оберегать, и самому быть объектом любви, заботы и внимания. Теперь в «меню» их повседневного общения прибавились обязательные объятия и нежные поцелуи украдкой, и одна кровать на двоих, неважно, предавались они страсти или просто спали на одной подушке. Конечно, свои отношения они не афишировали, но и не слишком скрывались, особенно наедине. Потому что даже наедине они были при свидетелях – лишних ушах и глазах, которые тут же направляли информацию непосредственно главе КГБ. Они, конечно, не обнимались и не целовались в присутствии посторонних, но изменение статуса их отношений, а так же явная перемена в поведении Легасова, демонстрировавшего теперь повадки омеги куда более открыто, не могли не вызвать волну информации. В тот вечер они сидели на диване, Валерий, поджав под себя ноги, под боком у Бориса, обнимаясь и выкуривая одну сигарету на двоих, когда зазвонил телефон. Валерий вздрогнул, вопросительным взглядом уставившись в лицо Бориса, а тот неверяще смотрел на телефон, будто надеялся, что ему послышалось. Но аппарат продолжал трещать. Вздохнув, Борис потушил окурок о дно пепельницы и взял трубку. – Щербина! – Добрый вечер, Борис. Борис хмыкнул и сказал Валерию одними губами: «Горбачёв». Легасов округлил глаза и тут же взял вторую трубку, отвернув её микрофоном от себя. – Товарищ генеральный секретарь... – Ни к чему формальности. Я звоню поговорить не о деле. Борис снова тяжело вздохнул, но при этом улыбнулся Валерию уголками губ и погладил его по ладони. Щербина знал, что рано или поздно этот разговор случится. – Я хотел поздравить тебя с новым статусом. Похоже, ты нашёл то, что искал, – продолжил Горбачёв, и по его тону нельзя было понять, осуждает он или поощряет сложившиеся обстоятельства. – Спасибо, Михаил, – невозмутимо ответил Щербина. – Ваша благосклонность важна для нас обоих. – Думаешь, я позвонил бы, чтобы выразить свою благосклонность? Повисло неуютное молчание. Легасов был красный как рак от смеси смущения, страха и неловкости. – Несмотря на то, что все всё понимают, я, как глава государства, не могу одобрять ваших отношений. Я прекрасно понимаю, чем он тебя так привлекает, Борис. Легасов – не простой бесхребетный увалень, он именно такой омега, который нужен тебе. Соперник. Я это увидел с первого собрания в Кремле, и мне уже тогда было всё ясно. – Я всегда поражался Вашей прозорливости. – Спасибо. И тем не менее. Ты мне нужен, Борис, ты это знаешь. Я доверяю тебе уже много лет и не буду применять никаких санкций. Но будь осторожен. Ты должен понимать, на какую территорию ступаешь. – Я Вас понял. Я учту Ваши предостережения. И... Спасибо в любом случае. – Не за что. Совет да любовь, – и генеральный секретарь повесил трубку. Сказать, что Легасов был шокирован – это ничего не сказать. Он был повержен, уничтожен таким пристальным вниманием главы государства к его личной жизни. Но Борис был спокоен, глаза его мягко сияли, и поэтому Валерий позволил себе расслабиться. Альфа обнял его и поцеловал легко в волосы. – Это будет сложно. Зря мы затеяли это всё, – пробормотал омега. – Я готов на любые сложности ради тебя, мой хороший. Ради нас.