Ivory tower

К концу Последнего зерна Харальду надоели эти игры. Он никогда не мог похвастаться терпением и выдержкой — так, видимо, проявлялась данмерская кровь, — и все эти переглядки, недомолвки, слишком призрачные и слишком прозрачные намёки очень раздражали. Харальд бы понял, если бы Анкано игнорировал его и подчёркивал свою неприязнь, но в том-то и дело, что подчёркивал тот совсем иное. То задержит взгляд дольше, чем следовало бы, то иногда сделает какое-нибудь замечание в неподходящий момент. И всё время оказывался рядом, не совсем-совсем близко, на приличном расстоянии, но его присутствие всё равно ощущалось. Лет тридцать назад такие игры были бы кстати, но Харальд — давно не мальчишка. Последней каплей стала лекция Финиса, когда он рассказывал о принципах работы призывных кругов. Тема многогранная, сложная, но ему удалось облечь это в удобоваримую форму, рассчитанную на более широкую аудиторию. Колдовство Харальд редко когда использовал, разве что призыв оружия, но материал был интересен даже теоретически. Из старших магов отсутствовала разве что Колетта, пришли обе группы учеников и даже Ураг гро-Шуб выполз из своего "храма знаний", так что зал Стихий был непривычно полон. Харальд стоял, прислонившись плечом к колонне, и думал не только о призывных кругах и Колдовстве. Ему представилась Коллегия времён Шалидора или чуть после него: процветающая и знаменитая на весь Тамриэль. Десятки, может, даже сотни студентов, заполняющих лекторий так, что некоторым приходится сидеть на перилах верхнего уровня; делегации от других организаций, от Гильдии магов или даже Псиджиков, прибывающие чуть ли не каждый день; магические турниры, на которые съезжаются ярлы соседних холдов и их свиты. Он во всей полноте увидел, как кипела здесь жизнь когда-то, и реальный, нынешний зал показался вдруг пустым и помертвевшим. Девять студентов, преподавателей немногим больше, полупустые дормитории, давным давно заблокированная портальная площадка и библиотека, большая часть которой закрыта и сложена в запас — вот и всё, чем может похвастаться Коллегия Винтерхолда в Четвёртой Эре. О, ну ещё тем, что невольно прогибается под Талмор. Сзади и сверху раздался привычный недовольный вздох, и он невольно вздрогнул: прозвучало совсем близко, будто Анкано стоял прямо над ним, и так своевременно, словно талморец и мысли его прочитать успел. Харальд мог бы обернуться, но вместо этого почему-то запрокинул голову… ...и попал прямо в изучающие, чуть блестящие синим от бликов магического колодца (или дело не только в нём?) глаза. Ни намёка на презрение, а взгляд такой любопытный и открытый, что ничего удивительного в якобы проскочившем между ними разряде не было. Будто ток по венам пустили, когда Анкано опомнился и отвёл взгляд. Увы, его вновь выдавали подрагивающие крылья носа и предательски вспыхнувшие тёмным румянцем щёки. Попался! Харальд улыбнулся, вернувшись к лекции, и тут же услышал за спиной тихие шаги: Анкано вновь прибег к тактическому отступлению. Подумалось вдруг, что очень удачно получилось, что особенности кожи Харальд унаследовал от данмерской родни — он, несмотря на бледность, почти не краснел, хоть лицо и пылало так, что только льдом и охлаждать. Тогда он и решил, что пришло время для разговора: переглядки и томные взгляды из-под длинных ресниц, конечно, по-своему хороши в определённых ситуациях, но не здесь и не сейчас. И либо господин советник пошлет его подальше, либо пошлет поближе, но эти игры закончатся, и Харальд вновь окажется в комфортной определённости. Чуть позже удалось выловить Анкано в верхней галерее: прислонившись плечом к колонне и спрятавшись таким образом от сырого холодного ветра, Харальд окликнул его и подозвал жестом. Конечно, он немного волновался. Самую малость, словно бы только для порядку: о мнении Анкано Харальд не беспокоился и, если бы оно вдруг изменилось в худшую сторону, то вряд ли бы очень расстроился. Анкано сузил жёлтые глаза не то от презрения, не то от резкого ветра, но подошёл. — Нам точно стоит разговаривать? — спросил он немного насмешливо, немного недовольно. — А у меня к тебе тоже есть пара вопросов, советник, — губы будто сами собой растянулись в ухмылке. — И какие же? — Анкано сложил руки на груди, повёл плечами. Талморская роба наверняка была зачарована на сопротивление холоду, но даже эти чары не справлялись с ветром и морской сыростью. — А ты не догадываешься? Твои намеки слишком уж прозрачны, так что я предлагаю пропустить долгий и нудный этап флирта и перейти к чему-то более ощутимому. — Вот как. Анкано помедлил, изучая его лицо нечитаемым взглядом. Харальд почувствовал немного пьянящее, горячащее кровь облегчение от того, что тот хотя бы не стал отрицать и увиливать. По крайней мере, увиливал не так сильно, как мог бы. Это существенно упрощало задачу. — Думаю, нам действительно есть что обсудить, — наконец сказал он. Ветер вперемешку со льдинками хлестнул особенно сильно и Анкано спрятал лицо за высоким воротом, придвинувшись ближе к колонне… и к Харальду. — Сегодня? — Я приду.

***

Удобно, что комната Анкано находилась в зале Достижений: меньше вероятность, что он столкнётся с кем-то из преподавателей, а ученики уж точно не могли заметить его "хамелеон". Харальд, в конце концов, был мастером школы Изменений, и его заклинания мог распознать только такой же мастер. Будучи под “хамелеоном”, очень важно выбирать правильные поверхности, под которые заклинание может подстроиться. На открытом пространстве на фоне мерцающего синего света, идущего от магического колодца, чары будут сбоить и дрожать, не в силах скопировать слишком быстро меняющиеся условия. Но если прижаться к стене и таким образом, боком, подняться по лестнице и пройти весь коридор, то тот же изменчивый свет станет скорее помощником, скрывая блики магического покрова. У Харальда, с двадцати лет жившего в дормиториях разных конклавов Синода, было очень много времени, чтобы натренировать способность мимикрировать под любую среду. Харальд без стука скользнул в комнату и снял чары, только когда прислонился спиной к закрывшейся двери. Анкано поднял взгляд и отложил перо. Лицо держать он умел: удивление выдали только вздрогнувшие брови. Господину советнику выделили, наверное, самую ужасную комнату: крайнюю, примыкающую к внешней стене, да ещё с северной стороны. Мирабела действительно устроила ему филиал Хладной Гавани: маленькая, сырая, холодная, обставленная старой и уродливой мебелью, словно специально сделанной для того, чтобы напоминать Анкано, насколько ему здесь не рады. Харальда, впрочем, не особо смущало убранство комнаты — его больше интересовал сам Анкано. Обычно наглухо застёгнутая роба была распахнута, под ней виднелась светлая ткань нижней рубашки и ранее скрытые части тела. Например, ключицы, подчёркнутые игрой теней и света на золотистой коже… — Бесцеремонность и нетерпеливость — воистину отличительные особенности твоей расы, — колко заметил Анкано. — Которой именно? — решил подначить Харальд, медленно подошёл и навис над ним, опершись ладонями в стол. Анкано сузил жёлтые глаза, глядя снизу вверх, поджал губы, словно бы раздумывая. Потом откинулся на спинку скрипнувшего стула и хмыкнул: — Обеих. — А ты хорошо всё разнюхал. Анкано встал, и уже Харальду пришлось вскинуть голову, чтобы смотреть ему в глаза, где танцевали оранжевые блики свечей. — Бесцеремонность, нетерпеливость и бестактность. — И несдержанность, и потакание низменным инстинктам… ужас-то какой! И как только такой высокородный мер может думать о ком-то настолько порочном? — О, поверь, я думаю о множестве вещей, — Анкано чуть поморщился, вскинув подбородок, — но вот незадача: тебя среди них нет. — Ты разбиваешь моё нежное и трепетное сердце, — Харальд прижал руку к груди и запрокинул голову, будто действительно собирался упасть. От него не укрылся взгляд, каким Анкано скользнул по его открывшейся шее. — Переживёшь. — Конечно, переживу. А ты-то переживёшь? Что насчет расовой чистоты и всей прочей… — Какая тебе разница? — Да так, на всякий случай интересуюсь. Харальд медленно обошёл стол, якобы нечаянно задел рукой бумаги, чтобы они спутались. Все записи на альдмерисе и почерк такой, что не подкопаешься: завиток к завиточку, чёрточка к чёрточке. — Итак… — начал он, пробежавшись пальцами по застёжкам и завиткам узора на чёрной золочёной робе. Анкано раздражённо вздохнул, нахмурившись. — В прошлый раз ты был гораздо настойчивей. — А. Ну, если тебе понравилось… Харальд вдруг почувствовал себя неловко. Скорее всего, из-за непонятной досады, мелькнувшей в чужих глазах, будто Анкано возлагал какие-то надежды, а он их не оправдал. Анкано отводил взгляд, медлил слишком явно. И ради этого Харальд тащился сюда? Чтобы какой-то эльф демонстрировал ему своё пренебрежение? Разочарование? Как бы не так! В груди горячей волной поднялось что-то огромное, слишком громоздкое и беспокойное, как всегда бывало, когда он злился всерьёз. — Одна только просьба, — зашипел Харальд, положив ладонь на его затылок и притянув к себе. Волосы оказались густыми и мягкими. Ну кто бы сомневался? — Сделай лицо попроще, талморец. Анкано, если и собирался ответить, то не успел — его рту вновь нашлось занятие более интересное. Губы его были чуть шершавые, солёные, но одурительно мягкие. Анкано замер поначалу, в точности повторяя то, что было в Миддене, но затем вдруг оттаял и ответил. Ноги его, что ли, не держали? Анкано цеплялся за Харальда так, что он сам едва не потерял равновесие. Его ладони, крупные, но по-своему изящные, дрожали, пока Анкано оглаживал сквозь одежду, норовил прикусить чуть заострённое ухо и смотрел странно — то избегая ответного взгляда, то прожигая своим насквозь. Хвала Кин, он расстегнул свою робу до того — обилие застёжек, завязок и пряжек одним своим видом привело Харальда в ужас. Как всё это расстёгивать? Специально, что ли, Талмор упаковывает своих в "робу верности Доминиону"? Свою верхнюю мантию Харальд просто сбросил, а рубашку стащил через голову. Анкано же не успел раздеться: Харальд прильнул к нему, ткнулся носом в шею и, наверное, сдурел совсем: от горьковатого терпкого запаха, проступавшего сквозь почти выветрившийся алинорский лосьон, от чужого долгожданного тепла, от гладкости золотистой, словно бы чуть блестящей кожи, от самой ситуации, в которой он прижал талморца к столу и смял случайно несколько бумаг на альдмерисе, а потом и вовсе скинул их на пол, чтобы не мешались под руками. Главное, чернильницу не опрокинуть. А лучше и вовсе убрать. — У тебя есть… — вспомнил он, чуть опомнившись. — Сейчас, — выдохнул Анкано и приманил нужную баночку телекинезом. Грохот, с которым открылась тумбочка, где она лежала, натолкнул Харальда на дельную мысль. Он немного отстранился — холод неприятно скользнул по голой груди — и развел руками. На стенах мигнули и погасли голубоватые блики заклинания приглушения звуков. — А тебе, смотрю, привычны подобные ухищрения. — А ты и вовсе хорошо подготовился, будто только и ждал, — ответил Харальд, кивнув на баночку. — Заткнись. Это обычная мазь… — Анкано зло фыркнул, подняв взгляд. — Просто заткнись, ясно? Анкано сам позволил взять себя на столе: не возражал, когда Харальд развёл его колени и помог снять оставшуюся одежду, наоборот, обвил ногами и прижался так, что Харальд не смог бы отодвинуться, даже если бы захотел… Он забылся, потерялся в окрыляющем блаженстве простых движений, когда не надо ни о чём думать, и простых звуков, от которых подгибались колени. Руками он удерживал Анкано за талию, водил по бедрам, изучая, запоминая — на правой ягодице пальцы ощутили едва заметный шрам, выделяющийся на фоне гладкой кожи. Кусал шею, уже представляя, как Анкано будет прятать следы за высоким воротом и рассеяно тереть их назавтра. Если, конечно, не сведёт их, что куда более вероятно. Анкано царапал его плечи и руки, облизывал губы, выгибался так, что пару раз нечаянно стукнулся головой о столешницу, его волосы, обычно причёсанные и уложенные, наконец растрепались… но чего-то словно не хватало. В тумане обжигающей, пьянящей страсти одиноко билась какая-то досадная мысль, мешавшая расслабиться окончательно, и Харальд нехотя ухватился за неё: Анкано смотрел куда угодно — на потолок, по сторонам, а то и вовсе прикрывал глаза, — только не на него. — Посмотри на меня, — хрипло попросил он, проведя пальцем по острому подбородку. Анкано будто через силу подчинился. На самом дне безумного взгляда блеснуло что-то и встрепенулось, как рыбка или птица, завидевшая крупную тень, желтые глаза расширились, и сам Анкано весь сжался — внутри тоже. То самое огромное, беспокойное чувство, огненным штормом бушевавшее в груди и в горле, наконец вырвалось на свободу. Харальд выдохнул-выстонал что-то, что и сам не разобрал, почти упал тому на грудь, прижался теснее, собирая остатки тепла… не замечая, что Анкано под ним почти дрожит и судорожно дышит не только от удовольствия.