Отголоски чувств

— Хен! Хен! Вставай, да боже, хен! — Чонгук-а, отстань. — Ну хен! Там снег! Ну пошли же, пошли. Сокджин кряхтит, приподнимаясь с постели, и тянется за телефоном, чтобы посмотреть на время. Чон где-то там на заднем плане щебечит счастливой птичкой, шурша одеждой. — Четыре гребанных утра, Чонгук, какого хрена. — Да пошли же ты, хен, — младший, уже одетый в теплый старый домашний свитер, прыгает на Сокджина, который вновь уткнулся в подушку, — там первый снег и сейчас первое декабря! Первый день зимы! — Слишком много слова 'первый', слезь с меня детина, — Чонгук счастливо визжит и спрыгивает со старшего, убегая в коридор и светя своей пятой точкой в трусах, — вот вроде взрослый парень, а на заднице железный человек. Ким прикрывает глаза и думает, что у него есть еще пара минут, пока Чон ищет свои варежки. Из гостиной, в которую уже по всей видимости перебрался младший, доносится восторженное, непонятное Сокджину, бормотание, что мешается с веселым смехом. Джин улыбается и наконец-таки встает с нагретой постели, ища свитер, похожий точь-в-точь на чонов. Такой же большой теплый старый и с ужасным узором, из-за которого было обоюдно решено оставить их для дома. Чонгук врывается в комнату, скользя по полу шерстяными носками и светя задней точкой с супергероем, когда старший в процессе натягивания штанов и параллельно носков. Тащит в руках мелкий термос, что носит с собой на занятия, и кидает его на постель; тот бухается с глухим звуком, оставляя небольшие пятна чего-то коричневого. Скорее всего это кофе, думает Сокджин, а потом ставит мысленно пометку, заставить Чона отстирывать белые простыни. — Где твои штаны, Чон Чонгук? — А? — младший пялится на свои голые ноги, прикрытые лишь свитером, и бьет себя ладошкой по лбу, смеясь. Старший смотрит на это представление и улыбается, ощущая свое ускорившееся сердцебиение. С каждой мелочью, он влюбляется все больше. — Пошли, только тебя ждем! — Чон смеется, видя сморщенное в возмущении лицо старшего и, хватая термос, убегает в коридор. Оттуда слышится шуршание куртки и глухие звуки надевания башмаков; Сокджин еле как поднимается с кровати и плетется за младшим. Тот до сих пор смеется, щелкает старшего по носу и убегает за дверь, оставляя свой термос на полу. Джин усмехается, слыша в коридоре сдавленную ругань — парень, видимо, поскользнувшись, грохнулся на пол. Но выйдя из квартиры и захлопнув двери, старший уже никого не видит и, вздохнув, идет на улицу. Там младший лежит в слое снега, который по всей видимости идет с вечера, потому что его было достаточно много, и ловит языком крупные снежинки. А когда замечает Сокджина, начинает восторженно бормотать на своем инопланетянском языке, смешанном с пусанским диалектом; поднимает руку и подзывает старшего к себе, строя умоляющую рожицу, видя, что тот его игнорирует и остается на месте. Долго держать себя в безэмоциональном состоянии Киму не получается и, тяжело вздохнув, он подходит к Чону, хватая за вытянутую руку, а в следующее мгновение матерится, падая на тело внизу. Зажмуренные в полете глаза открывать не хочется также, как и слушать глухое щебетание на ухо, но оно хочешь-не хочешь все равно проникает в душу — восторженный младший шепчет о том, как обожает все это, как любит Сокджина и как счастлив сейчас. Старшему приходится открыть глаза, и он сразу же видит раскрасневшегося Чона в тусклом свете фонаря, — от холода или от своих слов, непонятно, но разницы абсолютно никакой, — Джин обожает все это. Немного насладившись картиной, он наклоняется и мимолетно целует прохладные губы, переворачивается влево, тоже бухаясь в снег. Хватается за ладошку, облаченную в теплую вязанную варежку, и ощущает себя самым счастливым на свете. Все утро они проводят на улице, встречая ранний рассвет, пьют какао, который ни разу не кофе, Джин-хен, приготовленное Чонгуком, и целуются, широко улыбаясь.