Мальчишка, Который Ненавидит Бога

      Дождливое воскресенье, угрюмое небо и надвигающиеся серые тучи. Чимин выходит из церкви во время мессы, дабы ответить на важный звонок (и да, он в курсе, что люди сказали бы про телефоны в храмах), и пусть даже он прекрасно знал, насколько эти два понятия несовместимы, но всё равно ждал, когда же ему позвонят и сообщат по поводу заявки о поступлении в университет, которая определит его жизненный путь. Сразу же после прочтения Евангелия он выходит из боковой двери в расположенный прямо около здания переулок, который отделяет храм от близлежащего парка. Тут даже можно спрятаться от мороси под краем нависающей сверху крыши. Снаружи его приветствует холодный осенний воздух наряду с лёгким дождиком. Содержание телефонного разговора не столь важно, чтобы заострять на нём внимание, хотя когда Чимин, наконец, сбрасывает звонок, его сердце переполнено счастливым волнением. Он ощущает огромную благодарность, думает вернуться на мессу и петь там от всей души. Даже планирует сегодня сделать пожертвование побольше.       Но когда оборачивается, он видит в нескольких метрах от себя ещё одного человека, который прижимается спиной к стене и держит в зубах сигарету. Сначала он этого человека не заметил, только теперь вот увидел, и мальчиком незнакомца бы не назвал, но на больше двадцати тот явно не тянет. Если бы Чимину пришлось угадывать, он бы предположил, что они с этим человеком одного возраста — или тот чуть старше. Тот курит на территории церкви и смотрится здесь совсем не к месту. Естественно, Чимин его не знает, да так всё и должно остаться. Только тут проявляется одна его черта, одна сторона, которая всюду хочет сунуть свой нос. Чимин сейчас благодарен за предоставленную Богом милость, он желает поделиться Его благодатью и счастьем за возможность быть Его учеником. Вот почему в этот день вместо того, чтобы немедленно развернуться и присоединиться к мессе с улыбкой на лице, Чимин подходит ближе к парню.       — Не собираешься идти внутрь? — спрашивает он осторожно, стараясь произвести впечатление воспитанного, а не высокомерного.       Парень вынимает изо рта сигарету и поворачивает голову к Чимину, явно несколько удивлённый, что с ним заговорили.       — Вообще, нет, — коротко отвечает. Потом окидывает Чимина взглядом сверху донизу, будто бы оценивая, и на его лице появляется ухмылка. Чимину, надо сказать, взгляд незнакомца не особо нравится. — Именно поэтому я здесь и курю, — добавляет тот невозмутимо.       Он удивлённо вскидывает брови:       — Ты сбежал с мессы? — с любопытством спрашивает снова. Незнакомец его заинтриговал, что слегка раздражает, судя по тому, как тот смотрит на Чимина.       Парень лишь демонстрирует очередную ухмылку, после чего снова затягивается сигаретой и выпускает дым в осенний воздух, однако вежливо держится на расстоянии, чтобы Чимину не приходилось вдыхать ядовитую субстанцию. Слегка накрапывающий дождь помогает приглушить запах, всё-таки Чимин — не фанат сигарет.       — Можно и так сказать, — отвечает незнакомец, поведя плечом.       — Тогда почему ты вообще здесь находишься?       Ведь для курения существуют намного более подходящие места, чем задний дворик церкви, в которой как раз проходит месса.       — Меня сюда притащили родители, так что пришлось. Для них задание из универа — недостаточно веская причина отказаться, и, цитирую, «бог подарил нам семь дней недели, из которых нам нужно выделить всего лишь несколько часов, чтобы почтить его имя,» — объясняет парень. Кажется он немного недовольным, когда изображает предположительно своих родителей. Чимину уже понятно: этот незнакомец — полная противоположность образцового молодого католика.       — Получается, ты обманываешь родителей?       — Я просто сказал им, что посижу рядом с другом, а чуть позже выбрался на улицу, — отвечает парень. — И, если верить моим часам, то до причастия у меня ещё хватит времени на три сигареты, — добавляет он, после чего выбрасывает на землю окурок, который держал в руках, и затаптывает.       Чимин честно не знает, что ответить. Только думает, какой же этот парень грубиян.       — Разве то, что ты делаешь, не…       Незнакомец не даёт закончить:       — Является грехом? Называй как хочешь. Я и так знаю, что ты наверняка собираешься сказать.       — Ну, нет… Я… — Чимин с чуть ли не дымящимся лицом поднимает палец вверх. Этот человек действительно невыносим. Насмехается тут над ним с этой противной ухмылкой. — Что мне тогда говорить, если ты уже обо всём знаешь?       Незнакомца его неловкость почему-то забавляет.       — Ты будешь просто очередным высокомерным придурком, который расскажет, что бог дал мне жизнь, бла-бла-бла, что я должен благодарить его за доброту, бла-бла-бла. Все вы треплетесь об одном и том же. А если спросишь моё личное мнение, я также не верю какому-то шестидесятилетнему девственнику, который изрекает на публику слова бога, будто сам что-то лучше знает, — заявляет он, а в конце своей тирады снова прислоняется к стене и отворачивается, ожидая от Чимина реакции.       — Вот я думаю, ты неправ. Посещение мессы и слушание изречений Бога дарует покой. А слова пастора просто…       — Ой, я тебя умоляю, он то же самое скажет. «Не убий», «не возжелай», «не трахай никого, не подготовив сначала дырку». И во время всех этих разглагольствований он забудет про ту часть библии, где легален инцест и где целый клан убивают из-за изнасилованной сестры. Поговорим, когда ты сможешь объяснить мне, что же в этом хорошего, — перебивает его незнакомец во второй раз.       А Чимин уже не на шутку кипит. Всё счастье от только что полученной новости стремительно испаряется, стоит только парню выплюнуть эти слова. Чимина с самого детства растили католиком, и пусть он даже не самый верующий, однако молитвами и словом божьим всё-таки дорожит. И, естественно, злится, если кто-то прямо в лицо высмеивает его жизненные ценности (незнакомец, с которым он изначально пытался завести приятную беседу).       — Знаешь что? Ты жалкий человек! — Чимин не выдерживает и повышает голос, и палец тоже приподнимает. — Мне жаль, что ты не в состоянии ценить данную тебе Богом жизнь.       Он предполагает, что человек как минимум тоже ответит на повышенных тонах, и в итоге у них на несколько часов затянется спор о вере и церковном учении, только вот парень на его слова реагирует лишь парой смешков. Чимину даже кажется, что смеются над ним. Господь таким образом явно проверяет его терпение.       Парень, наконец, поднимает голову и смотрит на Чимина с циничной улыбкой, из-за которой почему-то неуютно:       — Ага. Знаю.       Чимин только что назвал незнакомого человека жалким и вот что получил в ответ. Не отрицание, не оспаривание, а подтверждение. Очень печальное подтверждение. .       Чимину лучше бы не позволять этому человеку действительно проникнуть в свой разум. В это дождливое воскресенье он возвращается на мессу с небольшим опозданием — только к Всеобщей молитве. После мессы пытается взглядом отыскать копну тёмных волос и раздражающую ухмылку, но не находит ничего.       Волнующие новости родителям он рассказывает сразу же по возвращении домой, и, честно говоря, Чимин ещё не видел маму более счастливой. Отец лишь с гордым видом хлопает его по плечу, и уже скоро встреча с курящим незнакомцем в переулке позади церкви забывается.       Но когда вновь наступает воскресенье — воскресенье солнечное и радостное, несмотря на холодный осенний ветер, — Чимина тревожат внезапные мысли о вероятности, что парень снова слоняется на том же самом месте. Родители сказали, что в благодарность за исполненное Богом желание и поджидающие впереди возможности нужно больше молиться, однако когда Чимин крестится, мысль о том незнакомце вдруг мелькает в голове, а во время чтения Кирие элейсон он вспоминает собственные слова. Он сказал этому человеку нечто ужасное, и теперь страдает от мыслей о случившемся. Мысли мучают его во время первого чтения так сильно, что на проповеди он пробирается между людей под предлогом выйти в уборную (и параллельно убеждает себя, что в уборную ему действительно нужно, чтобы одолеть тот маленький кусочек вины, который колет в сердце).       Чимин обнаруживает незнакомца у стены на том же самом месте, где он находился и на прошлой неделе, только теперь вместо сигареты в руках у него телефон, а в ушах — наушники. Парень сначала его даже не замечает, пока Чимин не машет рукой. И противная ухмылка возвращается.       — Вы посмотрите, кто здесь, — тянет тот, вытащив наушники и повернувшись. — Пришёл провести мне очередной урок из программы воскресной школы? — насмешливо.       — Нет.       О своём решении Чимин пожалел уже в тот момент, когда увидел лицо незнакомца. Есть в нём нечто совершенно невыносимое, что не даёт покоя, раздражает. И это ещё не вспоминая о словах, которые срывались у парня с языка, о его извращённом видении Бога. Однако Чимин должен всё сказать, дабы успокоить собственное сознание.       — Я пришёл извиниться, — заявляет он официально.       — За что? — заинтригованный незнакомец вопросительно вскидывает брови.       — За то, что в тот раз назвал тебя жалким, — отвечает Чимин. — Это неправильно, я не должен был такого говорить.       Он мысленно готовит себя к возможной реакции, будь то неловкая тишина или даже поток брани, только вот смеха совершенно не ожидает, поэтому возмущается:       — Эй, я серьёзно.       — Ага, знаю. И поэтому это настолько смешно, — отвечает парень, до сих пор посмеиваясь и держась за живот.       Он совершенно непонятный. Смех явно представляет собой насмешку над Чимином, который уже пожалел о решении даже пропустить мессу ради встречи с этим нахалом.       — Ладно. Воспринимай как хочешь, я хотя бы извинился. А теперь, когда всё здесь закончил, возвращаюсь на мессу, — заявляет Чимин, готовый уйти.       Он торопливо разворачивается и шагает обратно к своему месту. Сегодня хотя бы не пропустил большую часть, и в основной массе молитв вместо выражения благодарности, как планировал изначально, просил о терпении. Чимин даже об этом незнакомце помолился — пожелал, чтобы бог как-нибудь его направил на верный путь, как Он приводит заблудших ягнят в свой дом. Этому парню явно нужны молитвы, и Чимин определённо готов их предоставить вышеупомянутому неблагодарному незнакомцу.       После мессы он чуть задерживается, сказав родителям, что собирается ещё помолиться у святыни Девы Марии. Однако нельзя отрицать, что в голове сидит одна мелкая мысль, которая почему-то заставляет оглядываться и потом остаться ещё дольше после молитвы в надежде заметить язвительного бледнокожего человека, который его отвлёк и превратил воскресенье в непонятно что.       Но, пусть ему и не удалось увидеть незнакомца в прошлое воскресенье, в этот солнечный день Чимин его замечает: тот выходит из главных ворот с двумя людьми, явно своими родителями, которых он пичкает ложью. Чимин мог бы легко подбежать к ним, рассказать, как родной сын их всё время обманывает, но он понимает, что, по сути, это совершенно не его дело. А ещё что не было смысла задерживаться в церкви лишь ради одного взгляда на столь интригующего незнакомца. Этим ярким воскресеньем Чимин просто стоит и смотрит на уходящего прочь парня, пытаясь закопать в голове мелкую мысль, которая, честно говоря, надеялась, что тот в этот раз не позволит ему повернуться, не даст уйти так, как он уходит прямо сейчас. .       Третье воскресенье месяца. Погода ужасна. Воет сильный ветер, на улице стоит холодина. Сейчас всё ещё осень, но у Чимина ощущение такое, словно уже наступила зима. Остаток недели прошёл превосходно: он много времени проводил в танцевальной студии, до совершенства оттачивая свою хореографию. До назначенной даты ещё далеко, но перестраховаться не помешает. Хочется быть готовым ко всему.       Так что когда вновь наступает воскресенье, Чимин желает на этот раз помолиться о настойчивости, выдержке и терпении. Он просит у Бога благословение, благодарит за чудесную неделю. И воющий прямо во время Отче Наш ветер напоминает ему кое о ком, кто сейчас вполне может ошиваться на холоде. Чимин должен готовить своё сердце к принятию Священной Плоти, однако гадает, достаточно ли умён незнакомец, чтобы найти для себя какое-нибудь другое пристанище вместо маленького переулка. И именно в этот переулок он направляется после Причастия, хотя надо бы возвращаться на своё место. Мозг уверяет, что это безобидное путешествие — лишь способ удовлетворить любопытство и ничего более. В конце концов, разве Бог не учит нас быть внимательными к другим?       Снаружи льёт дождь, вода капает на Чимина, когда он снова идёт к переулку. Незнакомец должен бы додуматься не торчать там с сигаретой в зубах, но, по-видимому, этот парень действительно тупой, потому что стоит именно там, где Чимин и предполагал.       — Снова ты. Привет. И какое у тебя сегодня оправдание сюда прийти, а? — спрашивает тот привычно язвительным тоном.       Но Чимин, подойдя ближе, замечает кое-что необычное в незнакомце. Это не то, как он опирается на стену или как держит сигареты в пальцах. Он видит на лице синяки, которые ни с чем не спутать, и разбитую губу. Его правый глаз слегка опух, на лбу царапина, губа рассечена сбоку, челюсть залило лиловым кровоподтёком. Он будто только что с кем-то подрался. И по металлическим обручам вокруг его правого колена Чимин вполне может предположить, кто в итоге оказался на земле.       — Что? На этот раз не собираешься мне ничего говорить, а только будешь глазеть? — снова подаёт парень голос.       Он явно понимает, что его шрамы и синяки Чимина пугают, однако ведёт себя как ни в чём не бывало, словно у него на лице не висит большое табло с объявлением: «да, я хулиган, который ввязывается в драки, посмотрите, в каких битвах я побывал.»       — Ну, я…       Ветер завывает снова, и только тогда Чимин замечает, что у парня дрожат от холода пальцы. Несмотря на куртку и огромный шарф, он явно выбрал не самое удачное место.       — Я с лестницы упал, если это заставит тебя прекратить на меня так смотреть, — заявляет тот, после чего поднимает трясущиеся пальцы к губам и затягивается сигаретой. — Разбил лицо и поломал колено. Могу показать тебе рёбра, они тоже синего цвета, но мне не особо хочется в такую дерьмовую погоду задирать рубашку.       Что Чимин может сказать об этом человеке с уверенностью, так это насколько же он обожает поболтать.       — Если ты сбегаешь с мессы, почему бы тебе просто не подождать… не знаю… где-нибудь потеплее? — замечает он робко.       — От большинства людей я могу скрыться только здесь, ну и ещё в туалете, но там воняет и нельзя курить, — отвечает незнакомец, снова переводя взгляд на серое небо.       Чимину кабинка туалета всё равно кажется более хорошим вариантом, ведь там парень, как минимум, мог бы сесть на унитаз, особенно со своими-то металлическими обручами на колене. Стоять, должно быть, мучительно, а он явно торчит тут с самого начала мессы.       — Почему ты просто внутри не можешь посидеть? — спрашивает Чимин. Какой бы скучной этот парень ни считал мессу, он мог бы просто притвориться, что участвует, и сидел бы там под тёплой крышей, думая о своём. Чимин бы на его месте так и поступил, а не мёрз на улице. — Почему тебе настолько не нравится находиться в церкви?       Впервые выражение лица незнакомца ужесточается. Он выглядит более серьёзным, чем когда-либо во время встреч с Чимином в предыдущие три недели.       — Тебе не понять, — отвечает он тихо.       У Чимина впервые ощущение, что отвечает тот серьёзно. Он задаёт ещё вопрос:       — Разве ты не католик?       — Ну, меня крестили в пять лет, так что, наверное, да.       — Тогда почему ты так себя ведёшь?       На мгновение Чимину кажется, что он, наконец, пробился, что сумел выудить скрывающиеся за внешней маской ответы. Ведь именно этим и являлись прежние слова незнакомца — маской, которая скрывала нечто большее. Вот почему этот человек так интригует: Чимин просто знает, что тот прячет много всего внутри, а не просто считает мессу слишком скучной.       — Ты не поймёшь, если твоя фамилия не Мин и твои родители не благочестивые католики, — говорит парень между затяжками сигареты.       И Чимин несколько секунд пытается уловить связь, вспомнить лица людей, которых видел на прошлой неделе рядом с этим незнакомцем, ту поразительную схожесть, которую должен был заметить. Поток мыслей ведёт к фамилии, несколько раз упомянутой родителями и пастором — фамилии, которая написана на плакатах и баннерах и после которой следует бесконечный список благодарностей поверх множества напечатанных нулей.       — Подожди, так твои родители…       — Самые главные благодетели этой церкви, поддерживающие всех жадных до денег двуличных хуесосов-пасторов, которые золотом зад подтирают. Чёрт, да мои родители пожертвовали гору денег на этот новый крест, которому ты кланяешься каждое воскресенье. Долбаный белый каррарский мрамор из Италии с золотой отделкой. Священники так счастливы были, что на каждой мессе их теперь упоминают. Я бы даже не удивился, если бы их возвели в ранг святых и поставили статуи у ворот.       В голосе парня горечь мешается с насмешкой, взгляд твёрдый, однако циничная ухмылка до сих пор на лице. А Чимин теряет дар речи. Он совершенно не может понять. Единственный раз, когда изо рта парня прозвучало так много предложений, это оказались жалобы и саркастичные и унизительные комментарии в сторону церкви.       — И поэтому ты не хочешь посещать мессу? Просто потому что ненавидишь гедонистический принцип церкви?       Незнакомец фыркает и смотрит на Чимина так, словно готов выдать очередную колкость. Кажется, недоволен реакцией. Но на этот раз лишь глубоко вздыхает и отвлекается на забытую во время длинной речи сигарету в своей руке, наступив на пепел, который упал около его ноги.       — Я же говорил. Ты не поймёшь, — бормочет он, прежде чем выбросить окурок в шумный дождь.       Отчасти Чимину охота запротестовать, охота дать понять, что понимание к нему и не придёт, если незнакомец будет лишь жаловаться и отпускать едкие комментарии. Но не успевает он озвучить свои мысли, как парень уже подхватывает костыли, которые стояли рядом и которые Чимин до этого момента не замечал, и медленно ковыляет прочь из переулка, бормоча себе под нос, что из-за него сигарета была на вкус мерзкой. И вот так вот незнакомец проходит мимо, оставляя растерянного Чимина стоять в переулке позади церкви в это ненастное воскресенье. .       После Чимин действительно много думает над словами незнакомца, особенно когда поднимает взгляд на свисающий с потолка над алтарём крест — большой, величественный. Все кланяются этому кресту во время завершающего обряда, и Чимин даже готовится услышать ту самую благодарность в адрес четы Минов за их пожертвование, которую упоминал незнакомец, но ничего такого не звучит. Поэтому сразу после мессы по дороге домой он заводит тему о пожертвованиях Минов.       — Насколько я слышала, у них во владении множество отелей. Но они совершенно отличаются от всех этих людей из Каннамгу. Они скромные, много жертвуют нашей церкви. Добрые люди, — говорит мать.       — Но правильно ли со стороны церкви принимать так много денег?       — Конечно. Ведь их деньги также идут в фонд, который используется, чтобы помогать нуждающимся. Таких людей как Мины я уважаю больше, чем тех, кто тратит деньги на материальные ценности.       «Но разве крест с золотой отделкой не является примером именно материальных ценностей?» — хочется Чимину спросить. Он хочет поговорить чуть больше об этом кресте, прежде чем поинтересоваться, не знают ли родители что-нибудь о сыне Минов, но его прерывает воодушевлённое предложение сестры поесть на обед чачжанмёна. Тема разговора сворачивает к выбору ресторана, и Чимин сидит молча, размышляя над словами незнакомца. .       Он думает о нём даже до наступления воскресенья. Чимин задаётся вопросом, а хочет ли продолжать участвовать в их странной игре, или лучше освободить себя от саркастических замечаний, из-за которых его воскресенье наполнилось замешательством и подростковыми метаниями вместо того, чтобы оставаться святым днём Бога. Вместо молитв Чимин открывался какой-то извращённой ненависти, которая переполняла незнакомца и которую так некомфортно слушать. Но, несмотря на это всё, он не способен отрицать наличие любопытства, эдакой невидимой нити: она тянет в тот переулок, пусть даже он и знает, что идти туда — неправильно.       Чимин думает о незнакомце слишком много, и в итоге в ночь субботы лежит на кровати и гадает, а стоит ли возвращаться в аллею за церковью, чтобы продолжить их, по-видимому, бесконечную и нелепую перепалку. Где-то в разгар всего этого Чимин даже забывает, по какой причине изначально оказался в такой неловкой ситуации, которая заставила его сомневаться в истинной ценности и философском значении отделанного золотом креста. Из-за всплывших в памяти слов незнакомца даже тянет поискать, что за «инцестные» отношения описаны в священной библии, о которых тот говорил с таким презрением, попытаться найти в этой истории разумный смысл и мораль, доказать неправоту этого парня во время их очередных дебатов.       Но после замешательства, гнева и разочарования Чимин приходит к выводу, что совершенно бесполезно убеждать этого человека посещать мессу и принимать любовь Бога. Это просто не в его силах. Слова парня невероятно резки и искажены, и такое чувство, будто неважно, что Чимин скажет — тот всё равно найдёт способ выразить свою ненависть по отношению к церкви. Да, ненависть. Кажется, незнакомец так сильно ненавидит церковь, что даже не в состоянии выдержать мессу.       Чимин ведь извинился, да? Теперь нет никакой необходимости вовлекать себя в деструктивный разговор. В прошлый раз он вполне чётко выразил свою точку зрения, и незнакомец тоже решил уйти. Единственное, что Чимин сейчас может для него сделать, это молиться и надеяться, что Бог откроет его сердце и сотрёт оттуда эту ненависть.       Поэтому в четвёртое воскресенье Чимин в своём решении уверен. День снова солнечный. Он гадает, курит ли незнакомец сейчас спокойно в переулке, а ещё интересно, стало ли ему лучше с коленом, побледнели ли у него на лице синяки. Чимин честно себе признаётся: мысли возвращаются к этому человеку на протяжении половины мессы, особенно когда тот самый крест с золотой отделкой оказывается прямо перед его взором, выступая в качестве постоянного сильного напоминания.       Любопытно, конечно, узнать, как дела у незнакомца, но никогда ещё любопытство не бывало так сильно, не тянуло столь упорно в сторону переулка. Нет, Чимин, на самом деле, вполне доволен тем, как ему удаётся сидеть на скамье и не обманывать, мол, нужно в туалет, но глубоко в душе задумывается, а не ждёт ли его незнакомец. И тут же мотает головой: эго этого человека слишком велико, и существование Чимина, как и их еженедельные беседы, могут быть для него всего лишь своеобразным развлечением.       Поэтому после мессы он ощущает некую гордость за себя, воспринимая это как достижение, после которого решает ещё помолиться у святыни Девы Марии, и сообщает о своих планах родителям, которые с радостью соглашаются подождать его чуть дольше. Святыня располагается на западной стороне храма, чуть дальше от основного здания, в небольшом саду. В углу возвышается павильон, где после службы вечно собирается народ: люди приносят букеты и зажигают множество свечей перед статуей, чтобы помолиться и выразить своё почтение святой Богоматери.       Он уже на полпути к алтарю, шагает с улыбкой на лице, когда его хватают за локоть и довольно-таки резко тянут назад.       — Вот ты говнюк, — звучит знакомый голос.       Обернувшись, Чимин видит самодовольное лицо, ненавидящее службы — то самое, на котором рассечена губа и виднеются синяки, хотя уже не настолько яркие, как неделю назад. Парень до сих пор с костылями и обручами вокруг предположительно сломанного колена.       — Я ждал тебя, и на мессу во время причастия зашёл, когда понял, что ты, наверное, сегодня не притащишь свой жалкий зад. Думал даже, может, ты сегодня вообще в церковь не собираешься, но такая набожная потерянная душонка как твоя ни по какой причине не пропустит священный день. Вот я и подумал: где такой человек будет после мессы? Ну естественно, он будет около алтаря зажигать свечи и складывать ладошки перед всемирно известной девственницей.       В Чимине просыпается множество реакций. Первая — раздражение, ведь он-то думал, что хотя бы на это воскресенье освободится от незнакомца, хотя внимание больше привлекает мысль о том, что этот парень его ждал. И, если говорит правду, то даже пошёл на мессу в его поисках. В некотором смысле своим исчезновением Чимин определённо заработал одобрение от живущих наверху ангелов, ведь привёл отбившегося от стада ягнёнка обратно в любящие руки Бога.       Он собирается запротестовать, сказать хоть что-то, только вот парень тянет его обратно к церкви.       — Что ты делаешь? — возмущается Чимин. Хочется вырвать руку, но он себя сдерживает.       — Замолчи и иди за мной, — говорит незнакомец, и ещё бормочет, мол, нельзя доставлять калеке вроде него с всего одной функционирующей ногой больше трудностей, чем уже есть.       Поэтому Чимин закрывает рот, позволяя незнакомцу тянуть себя обратно к главному зданию, идёт мимо людей, которые двигаются в противоположном направлении. Месса уже закончена, и она была последней на сегодня. Когда они делают шаг в собор, Чимин невольно поворачивает голову и переводит взгляд от висящего впереди креста на парня, вспоминая об их разговоре. На мгновение в голове даже мелькает нелепая картинка, как парень вспыхивает, переступив порог священной земли, ведь если исходить из их произошедших за последний месяц разговоров, у незнакомца будто бы чрезвычайно сильная аллергия на всё церковное. Но нет, парень просто продолжает хромать к задней части храма, так и таща Чимина за собой мимо составленных в ровные ряды скамей.       Потом жестом велит сесть на третью с конца — Чимин подчиняется. Осмотревшись вокруг, замечает несколько человек, которые или тоже сидят, или чинно на коленях, сложив руки в молитвенном жесте, склоняют головы к земле. Остальные, как и он, на лавочках, словно чего-то ждут. Два мальчика-слу́жки ходят впереди туда-сюда, протирают алтарь от пыли. Чуть позже женщина в простой чёрной юбке и белой блузе подходит к алтарю, проверяет микрофон. Чимин вспоминает, что она проводила сегодня чтение.       — Она начнёт с Розария, так что у нас есть около получаса, если ты сможешь говорить тихо и не особо высовываться, — вдруг произносит незнакомец, который возится в своём телефоне. Краем глаза Чимин замечает, как он шлёт кому-то короткое сообщение. — А, и предупреди родителей, что ты на Розарии. Или можешь им соврать и сказать, что на учениях по библии. Любой вариант подойдёт, — добавляет тот, пряча телефон в карман джинсов.       — Что? — Чимин удивлённо вздёргивает бровь.       Женщина впереди уже собирается начать молитву песней. Конечно же, Аве Мария.       — Эй, я хотя бы честно притащил тебя сюда во время Розария, ты же своим родителям врать не способен. Ты и правда на молитве, хотя, естественно, участия в ней принимать не будешь.       И Чимин ощущает вину за то, как в собственной голове ругается на абсурдность ситуации. Его будто заставили принимать участие в махинациях незнакомца вопреки своему желанию. Он подумывает прямо сейчас выйти из церкви, положа конец чужому плану, но потом понимает, что в следующее воскресенье тот ведь точно будет его искать.       Поэтому Чимин вздыхает и подчиняется: вытаскивает телефон и печатает короткое сообщение родителям, в котором говорит, что вернётся домой сам после молитвы.       — Отлично. Теперь я спокоен, — незнакомец наблюдает, как Чимин печатает, словно желает убедиться, что он сделал точно, как было сказано.       Люди впереди начинают петь. Здесь в большом помещении собралось человек тридцать, включая их двоих. Все заняли первые ряды, и только они сидят далеко сзади.       — Так вот, — начинает незнакомец, повернувшись к Чимину корпусом. — Как тебя зовут?       Такого вопроса Чимин не ожидал, хотя он в принципе-то не мог предвидеть, о чём парень хочет поговорить и почему вообще его сюда притащил. Но имя — неплохой старт. Поэтому отвечает:       — Чимин. Пак Чимин.       — Ты же мне не хён? А то совсем уж неловко получится, — уточняет тот.       — Я в девяносто пятом родился.       Незнакомец облегчённо выдыхает:       — Хорошо. Я бы ни за что не принял тот факт, что у человека старше меня такое детское личико.       — Зачем ты меня сюда притащил? — спрашивает Чимин. Пение подошло к концу и со знака креста началась молитва.       — Зачем? Поговорить, естественно. Я ждал тебя сегодня, но ты поступил как говнюк и не явился, — парень отворачивается в сторону алтаря, но взгляд у него сфокусирован будто бы на чём-то далёком.       — Ты ждал меня?       — Ох, ещё как ждал, — отвечает тот мгновенно. И почему-то у Чимина лицо теплеет. Он быстро мотает головой, пытаясь отогнать прочь нелепые мысли, однако сказанная дальше фраза определённо не помогает: — Всё-таки ты — лучшее, что происходит со мной в воскресенья.       И челюсть буквально падает. Кажется, он ослышался.       — Не пойми меня неправильно. Мои воскресенья и до твоего появления были адски скучные, но забавно, когда мне в лицо каждую неделю выдают всякую снисходительную чушь, которую я и так знаю, — продолжает незнакомец с ухмылкой.       Наверное, странно так реагировать, но помня всё, что этот человек говорил за последний месяц — во всяком исходя из тех нескольких разговоров, которые у них случались, — его слова звучат даже как комплимент. Или же просто у Чимина откуда-то чувство, будто он уже знает этого человека. (Полнейшая глупость, ведь как можно знать человека, которого до сих пор считаешь незнакомцем?) Если бы он услышал эти слова в самое первое воскресенье, то наверняка бы оскорбился.       — Ты в курсе, что краснеешь сейчас, как девчонка?       Чимин вскидывает ладонь к щеке и мотает головой:       — Замолчи, — шипит. — Не краснею я.       Незнакомец ухмыляется, отклоняется на скамье назад и опирается на свои руки:       — Тебя на удивление легко читать.       — Читать легко? Ты обо мне ничего, кроме имени, не знаешь, — фыркает Чимин.       — Я знаю, что ты — благочестивый католик, который так и стремится распространять везде слово Божье и быть Его любящим последователем, — отвечает тот своим типичным насмешливым тоном. — Даже не удивлюсь, если у тебя на груди татуировка шестнадцатым стихом из третьей главы от Иоанна.       — От Иоан…       Чимин уже готов спросить, ведь он не знает наизусть каждый библейский стих, когда парень слегка поворачивает к нему лицо, на котором читается веселье.       — «Ибо так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего Единородного, дабы всякий верующий в Него не погиб, но имел жизнь вечную.» Самая важная часть библии. Конечно, утверждение спорное, но ты что, серьёзно не знаешь про этот стих? Ох, и кто из нас тут ещё благочестивый католик?       — Быть благочестивым католиком — не означает, что надо помнить наизусть все библейские стихи, — возмущается Чимин.       — Ну, тебе не нужно запоминать каждое слово, которое написано в этой твоей священной книжечке, а то тогда ты бы был мусульманином, а не католиком, но это определённо не значит, что надо ходить на мессу каждую неделю со слепой верой без собственного восприятия библии, — замечает тот быстрым шёпотом, который Чимину едва удаётся разобрать. — Ты либо читаешь библию очень редко, либо просто проглатываешь слова и ублажаешь ими свой слух каждое воскресенье, что нетерпеливая проститутка делала бы с каждым членом, когда на самом деле тебе стоило бы почитать библию самому, без влияния посторонней интерпретации. Только тогда ты сможешь обдумать её критически.       — Обдумать критически? Нельзя критиковать…       Но парень поднимает палец и раздражающе машет им, будто учитель, поправляющий допустившего ошибку ученика:       — Критиковать библию тебе, на самом деле, как раз-таки стоило бы.       — Это же глупость. Содержание библии не оспаривается, — протестует Чимин.       Парень поворачивается к нему всем телом. Видимо, готов начать свою лекцию.       — Послушай меня. Библия создана человеком. Она написана людьми, составлена людьми, и именно люди должны говорить, что в ней следует быть, а что — нет. Твоя горячо любимая библия претерпевала десятки изменений, и кто знает, сколько смысла ещё было утеряно при переводе. Только потому что книга утверждает, что тебе следует подставлять свою правую щёку после того, как тебя ударят по левой, ещё не значит, что нужно поступать именно так.       — Это только метафора. Под словами, что нужно подставить правую щёку под удар, Иисус имел в виду…       — Быть щедрым, молиться за тех, кто тебя ранил, возлюбить врага своего… Короче, он говорит тебе быть садомазохистом. И, к твоему сведению, поищи старые заветы и объясни мне, какая метафора заключена в том, чтобы спать с собственным пьяным отцом ради продолжения рода.       Чимин, конечно, сначала порывается запротестовать, ведь он даже не знает никакую упомянутую в библии историю об инцестных отношениях, однако потом понимает, что этот парень всегда отыщет какое-нибудь противопоставление его словам. Неважно, что за аргумент он озвучит: итог разговора уже предрешён.       — Ну ладно. Католическая церковь — настоящее зло, я ошибаюсь, а ты прав. Как хочешь, — он разочарованно машет рукой. Сейчас даже правда охота помолиться, чтобы это неприятное чувство исчезло. — Тебе не обязательно было тащить меня аж сюда, если ты хотел только доказать, что всё, во что я верю — неправильно, — Чимин складывает руки на груди и откидывается назад, признавая поражение в споре.       Дальше следует молчание, во время которого церковь наполнена лишь унисоном негромких шепотков других людей, взывающих к Богоматери с чётками в руках. Чимин думает, что это может стать их последним спором. Во всяком случае, должно стать.       Но незнакомец, наконец, открывает рот и произносит такие слова, которые Чимин от него совершенно не ждёт:       — Прости, если задел, — говорит он практически шёпотом. Голос звучит сдержанно — полная противоположность резкости и раздражению, которое он обычно несёт с уверенностью. — Слушай, я не хотел тебя обидеть. И если я это сделал, то прошу прощения, — продолжает парень, повернув голову, уже чуть громче. — Я действительно хочу извиниться, правда. Ты вот тогда даже извинялся, когда назвал меня жалким. Полагаю, мне тоже следует извиниться за то, что я на прошлой неделе так резко ушёл.       Чимину серьёзно кажется, что он ослышался, ведь опять же, зная (скорее, сформировав в своей голове определённую личность из замеченных предрассудков) этого человека, извинений он от него точно не ожидал.       — Может, что-то из сказанного мной тебя задело, — продолжает тот. — Я на самом деле мудак, но хотя бы не делаю ничего специально, просто из желания испортить людям жизнь.       Чимин вздыхает. Смотрит незнакомцу в глаза. Видит, что сейчас тот честен и искренен — во всяком случае, Чимину так действительно кажется.       — Не портишь ты мне жизнь. Не надо столько драматизма, — отвечает он, после чего копирует усмешку, которая вечно красуется на лице парня.       А тот, осознав, что он творит, легонько пихает его кулаком в плечо и тихо бормочет: «вот ведь говнюк».       И они оба улыбаются. Чимин до сих пор не может понять, что же его так тянет к незнакомцу, из-за чего же он по своей воле выслушивает его извращённые слова, если сам же из-за них в итоге расстраивается. Однако теперь Чимин уже добровольно отдаётся на эту пытку абсурдностью и распущенностью.       Или же это призвание — задание, данное Богом. Может, через его слова и с помощью их знакомства парень увидит свет, пусть даже сейчас такое кажется совершенно невозможным? Однако тихий голосок в сердце рьяно повторяет: может, действительно так и есть. Может, всё это задумка Бога.       — Приходи на мессу на следующей неделе, — предлагает Чимин.       — Назови хоть одну вескую причину это сделать.       — Ты сможешь сесть рядом со мной где-нибудь на заднем ряду и шептать все свои контраргументы на любое слово пастора. Ну, что думаешь?       В глазах незнакомца загораются искорки. Он улыбается:       — Хм. Мне нравится твой ход мыслей. Получается, ты добровольно приносишь себя в жертву влиянию сатанинских речей?       — Если это способно привести твою заблудшую душу обратно к Богу, тогда да, я на это готов, — Чимин отражает его улыбку.       Тот насмешливо фыркает:       — Как хочешь. Хотя был я когда-то около Бога. И возвращаться туда не собираюсь.       Ну, на этот раз Чимину хотя бы легче, и отчасти он доволен. Теперь действительно кажется, что у их разговора есть цель, причём неважно, развлечение это для парня или же возложенная на Чимина божественная миссия. Сейчас он всецело верит в последнее.       — Хорошо. Тогда договорились на воскресенье, — отзывается незнакомец, после чего медленно встаёт, мучаясь со своими костылями и коленом. — А теперь мне ужасно нужна сигарета, — бормочет.       Молитва ещё не завершилась, однако Чимин покорно следует за ним. Оставаться тут не особо охота.       На выходе из церкви их приветствует мёрзлый осенний ветерок. Людей уже не так много, как было полчаса назад. Незнакомец, естественно, быстро тянется к своему карману, вытаскивает оттуда пачку сигарет и зажигалку, и вскоре воздух снова наполняется запахом табака.       Чимин собирается уходить. Ему этот запах совершенно не нравится, а ещё он практически не сомневается, что на территории церкви курить, вообще-то, запрещено. (Сейчас парень курит на довольно открытом месте, совсем не хочется попасться вместе с ним за нарушение.) И в самый последний момент он понимает, что не узнал самого важного:       — Кстати, а как тебя зовут?       Незнакомец, оборачиваясь, удивлённо вскидывает брови. На этот раз Чимин пытается запомнить его внешность, готовится наклеить на чёрные взъёрошенные волосы, бледную кожу и раздражающую ухмылочку определённое имя. Они почти одинакового роста, и Чимин не может не заметить, насколько бледной выглядит у парня кожа под солнечным светом.       Тот сначала затягивается сигаретой, зажимает её указательным и средним пальцами, после чего отвечает:       — Мин Юнги.       Мин Юнги. Его дикое кощунственное воскресенье с фингалом под глазом и сигаретой в зубах носит имя Мин Юнги.