Мальчишка, Который Ненавидит Бога

      В воскресенье Чимин входит в церковь с гулко колотящимся сердцем и неспокойной душой. Он понятия не имеет, почему ведёт себя как девчонка перед свиданием. Этот незнакомец обязательно начнёт дразнить, если заметит.       Незнакомец.       Мин Юнги.       Чимин не собирается отрицать, что прямо после разговора неделю назад вбил его имя в поисковую строку браузера. Естественно, кроме закрытых профилей инстаграмма и фейсбука ничего особо не нашлось — только десятки статей про авторитетную и скромную чету Минов, которые пожертвовали сотни тысяч вон в фонд церкви. Покопав ещё тщательнее, Чимин даже обнаружил упоминание того самого креста, который теперь висит в соборе Мёндона. Всё прямо как и говорил их сын.       И чем больше Чимин узнавал, тем больше не понимал, почему же ребёнок Минов испытывает такую ненависть к своим благочестивым родителям, ведь они лишь щедро отдают заработанное Богу, как Он от своих последователей и ожидает, а их сын над той же самой идеей насмехается, не говоря уж о выполнении благого деяния.       Однако замешательство в тот вечер было вызвано не только этой информацией, ведь потом Чимин ввёл в поисковую строку запрос «инцестные отношения в библии». Незнакомец определённо как-то повлиял на его мозг, раз к этим словам так тянуло.       Чимин тогда открыл для себя другую сторону библии, о которой прежде не подозревал. И не потому что был по отношению к ней слеп, не потому что не замечал существование инцеста на священных страницах — всё-таки он прекрасно осознавал, что первые люди совершали это деяние, ведь без него было бы невозможно создать наследников и продолжить человеческий род. Однако Чимин не знал об истории Лота.       Лот был племянником Авраама. Он жил в городе Содоме, который вместе с Гоморрой Бог разрушил из-за нечестивого образа жизни его обитателей. Почти все христиане знали историю о том, как Бог из любви к честному и послушному Лоту отправил к двери его дома своих ангелов, которые велели бежать из города. Это Чимин прекрасно помнил ещё с тех пор, когда посещал воскресную школу.       Однако о чём не знают большинство людей — и о чём Чимин сам понятия не имел, — так это о том, что произошло далее. Потеряв жену, которая ослушалась предупреждения ангелов (её превратили в соляной столб, потому что она обернулась, когда они убегали), Лоту и его двум дочерям из страха перед нечестивыми преследователями пришлось прятаться в горах и жить в пещере, где старшей дочери Лота пришла в голову одна идея. Вечером она принесла отцу вина в надежде, что он опьянеет, а потом проскользнула в его комнату и возлегла с ним. На следующий день то же самое сделала и младшая дочь, когда отец стал невменяем после ещё одной бутылки вина. В конце истории Лот так ничего и не узнал, а каждая из его дочерей потом выносила сына, и те продолжили их род.       Всё это было неправильно, извращено. Чимин даже не подозревал о таких деталях, и теперь, прочитав историю целиком, был ошарашен. Почему Бог позволил подобному произойти? Неужели продолжение родового имени столь важно? После этого небольшого исследования появилось ещё больше вопросов.       И вот в воскресенье он говорит родителям, что во время мессы посидит с другом, к чему они сначала относятся скептически. (Мысленно Чимин подмечает, как его предлог походит на отмазку незнакомца, только без лжи.) Он садится на дальний ряд и готовится к вполне вероятному развитию событий, в котором незнакомец выходит из церкви на середине мессы. Ну, здесь они хотя бы никого не побеспокоят во время сердечной молитвы.       Вскоре в храм подтягиваются пришедшие на дневную воскресную мессу люди. Это, наверное, самая оживлённая служба: на неё в церкви собирается больше всего прихожан, часто приводят детей. Месса начнётся через десять минут, а парня нигде не видно. Чимин постоянно крутит головой, вертится, оглядывается через плечо, пытаясь отыскать знакомую фигуру среди десятков других, которые проходят через огромные дубовые врата. Пять минут до вступительного пения, дальше начнётся ритуал, а место рядом на скамье до сих пор пустует. Это никакое не свидание, однако Чимин никак не может прекратить беспокоиться: дёргает ногой, кусает губы. Может, его просто продинамили? Возможно, этот парень, как и обычно, подшутил над ним, не воспринял его предложение всерьёз?       — Знаешь, ты выглядишь как девчонка с третьим бокалом вина, которая сидит одна за столиком, потому что её парень так и не пришёл.       Чимин резко поворачивает голову в противоположную сторону, так как до этого момента пристально смотрел на дверь позади себя.       — Расслабься, тебя не продинамили. Во всяком случае, не я.       Этот странный парень. Мин Юнги. Он до сих пор с костылями и фиксаторами на колене, хотя синяки вокруг глаз и на челюсти уже почти незаметны. Должно быть, проскользнул через другую дверь, не через главную. На его лице всё та же типичная усмешка, он стоит около скамьи, пока Чимин не двигается, чтобы освободить ему место, на которое после усаживается. Их плечи слегка соприкасаются. Чимин чувствует знакомый запах сигарет.       — Я не веду себя как девчонка, — протестует. — Просто думал, вдруг ты моё предложение не воспринял всерьёз.       — Можешь расслабиться, Мин Юнги не лжец. Да, грубиян, а ещё многие называют меня мудаком, но чего я никогда не сделаю, так это не нарушу своё обещание, — отвечает тот.       — А что насчёт твоего обещания Богу? Разве ты не обещал любить Его и придерживаться Его слова?       Юнги издаёт страдальческий стон, закатив глаза:       — Я тебя умоляю. Будто ты сам не нарушал никаких обещаний своему обожаемому Иисусу, — и после этого переключает внимание на алтарь.       Чимин же только собирается привычно возразить, как по собору эхом разлетается величественный звук органа, знаменуя начало мессы.       Люди поднимаются со скамей, поворачиваются лицом к торжественно шествующему от двери священнику и двум следующим за ним служкам. Чимин тоже встаёт, при этом косится на Юнги, который лишь молча подбородком дёргает в сторону своего колена. Он даже мысленно себе представляет, какими словами старший бы наверняка сейчас ответил: «я из-за колена стоять не могу, ты бы лучше радовался, что я на этой службе вообще появился.»       Месса начинается с обычных приветствий и песнопений. Чимин крестится, при этом краем глаза наблюдая за Юнги. Тот делает то же самое, и в голове мелькает глупая мысль: а не охватит ли его сейчас пламя? Прямо как Чимину думалось тогда, когда старший ступил на священную землю церкви. Но естественно, ничего подобного не происходит. Чимин быстро отводит взгляд, когда Юнги смотрит на него, вопросительно вскинув брови, так как заметил эти не слишком скрытные наблюдения.       Юнги тихо сидит на протяжении всех вступительных обрядов (молчит даже во время Кирие элейсон, которое сам Чимин напротив поёт от всего сердца), и открывает рот только во время первого чтения. Сегодня звучит история Иова, которая знакома каждому католику: знаменитый пример неослабевающей любви к Богу. Иов был богатым почтенным человеком; он любил Бога, и Бог любил его. Но однажды Бог решил проверить Иова, заставить доказать свою любовь, поэтому сначала забрал у него всё богатство. Иов, будучи бедным, всё равно любил Бога. Потом Бог забрал у него жену и умертвил сыновей. Иов продолжал любить Бога, даже любил ещё сильнее, оставшись бедным и одиноким. И затем Бог поразил его кожу жуткой болезнью, оттолкнул от него людей ещё дальше, однако Иов не прекращал любить своего Бога, и тот, убедившись в его любви и преданности, вознаградил Иова, приумножив все богатства, что у него были раньше. Бог излечил его от болезни и дал другую жену, которая родила много сыновей. Вот так в награду за свою неугасающую любовь к Богу Иов зажил процветающей жизнью.       — Понимаешь, насколько это извращённая история? — говорит Юнги. — Получается, бог просто решил взять и проверить Иова, чтобы посмотреть, реально ли он его любит. Это то же самое, как когда какая-нибудь сучка рвёт с тобой, желая увидеть, останешься ли ты верен ей, что, естественно, просто бессмысленно.       — Но Бог в итоге его вознаградил. Иов — образец любви и преданности Богу. Эта история учит католиков оставаться на верном пути, несмотря на искушения и страдания.       — Потому что в конце бог нас вознаградит? Ой, да ладно. Ну всё равно получается, что бог забрал у Иова его жену, а потом дал ему новую. Но новая жена ведь не может быть такой же, как прежняя. Нельзя просто так заменить одного человека другим.       Видимо, Чимин во время дебатов повышает голос, потому что сидящая с другой стороны аджума поворачивает голову и недовольно зыркает на них обоих. Он шёпотом извиняется, и потом смотрит строго на алтарь, где лектор ещё читает отрывок. Юнги же наклоняется ближе — по-видимому, всё равно желает продолжить дискуссию. Опять чувствуется запах сигарет.       — Ладно, может, ты назовёшь мои аргументы слишком логичными, но я бы точно не стал отдавать своё сердце тому, кто сегодня меня любит, а завтра награждает проказой. Получается, бог по своей сути — высокомерная сука.       — Эй, это грубо, — Чимин поворачивается к Юнги, который только что описал Бога столь ужасным словом. Уже даже снисходительно не получается реагировать. На самом деле, он отчасти ждал чего-то подобного. — И для справки, Бог это сделал, чтобы увидеть, верны ли мы Ему. Он причиняет нам боль в качестве урока. Это такая же ситуация, когда отец просто наблюдает за падающим с велосипеда сыном и ничего не делает, чтобы ребёнок сам научился ездить.       Видимо, Чимин снова повышает голос: аджума опять возмущённо косится. Он тут же замолкает, и как раз в этот момент подходит к концу первое чтение, после которого лектор спускается с постамента от алтаря. Дальше предстоит респонсориальный псалом, поэтому все снова встают. Сегодняшний кантор — красивый молодой человек с прекрасным нежным голосом. Чимин откликается на гимн наряду с сотнями других людей. Краем глаза видит, как сидящий на скамье Юнги спиной откидывается назад — наверное, для церкви даже чересчур сильно съезжает вниз. Его уголок рта насмешливо приподнят, а тёмные глаза смотрят прямо на Чимина.       Чимину из-за этого почему-то не удаётся вытянуть высокую ноту. Он торопливо кашляет, пытаясь скрыть заминку.       Рядом с Юнги как-то сложнее сконцентрироваться. Отчасти Чимин ждёт очередной остроумной шпильки или ехидного замечания, которое может прозвучать в любой момент, или комментариев каждой мелочи, которую скажет или сделает пастор. Другая часть напоминает, что сегодня всё ещё воскресенье — тот самый день, который должен быть посвящён восхвалению Господа.       — Видишь ли, католики просто с ума сходят из-за идеи терпеть пытки и боль, — шепчет сидящий рядом Юнги во время второго чтения. — Ты верно говоришь: может, бог действительно заставляет нас страдать в агонии и причиняет боль, чтобы научить. Всё-таки только после ошибок люди реально учатся. Но дело в том, что католики развили этот принцип ещё дальше: они каждую боль соотносят с богом и называют страдания, через которые проходят, священным даром.       Звучит одно из писем Павла из Новых заветов. Если честно, Чимину оно не кажется особо интересным.       — Они же прямо текут при мысли о том, как мучаются ради их любимого бога. Блин, а ты когда-нибудь слышал про Опус Деи и их практики унижения? Они себя каждый день хлестают плётками, утверждают, что это для искупления своих грехов. Готов поспорить, этот культ основал какой-нибудь эмо из восемнадцатого века.       — Что? — Чимин никогда не слышал ни про Опус Деи, ни про их странные обычаи. Он собирается заявить, насколько всё это нелепо, но, вспомнив историю Лота, начинает как-то опасаться слов Юнги. Как бы странно и неправильно это ни звучало, утверждения старшего могут действительно оказаться правдой. — Католики не… Мы не истязаем себя ради веселья.       — Ну, ты — нет, но последователи Опус Деи — да, хотя это зависит от их трактовки слова «веселье», которая, полагаю, радикально отличается от моей. Но я не о том. Я имею в виду, что бог одержим болью и страданиями. Подразумевается, что недуги и самопожертвование обязательно требуются для звания хорошего католика.       — Откуда вообще эта теория? — шепчет Чимин, предварительно убедившись, что не слишком нашумит.       — Серьёзно? Да она ж в этой ёбаной библии везде. Я по этой теме могу целый тезис накатать. Выдели время и почитай целиком Новые заветы, посмотри значение выражения «нести свой крест», и потом, соединив это всё с историей Иова, ты увидишь, как бог обожает каждого бедолагу-страдальца. Словно хочет, чтобы ты страдал, и только через кровь и жертвы можно добиться его любви.       — Бог любит всех, кто страдает во имя Его имени. Он не причиняет боль человечеству намеренно, просто ради того, чтобы посмотреть, как мы извиваемся в муках.       — Ну с Иовом-то он именно так и поступил. Он поступил так с каждым из нас.       — Бог таким образом нас только испытывает, чтобы посмотреть, реально ли мы его любим. Если мы справимся, как справился Иов, тогда он щедро нас вознаградит.       В лице Юнги что-то меняется во время этого объяснения, и после он отвечает, только вот на лице больше нет прежней усмешки, теперь тон голоса ниже и брови чуть изогнуты:       — Тогда скажи мне, что же твой обожаемый бог подразумевал, когда допустил изнасилование десятилетнего ребёнка? Здесь у него тоже хорошие намерения? Он наградит этого ребёнка, вернув ему в два раза больше девственности?       По двум причинам Чимин сейчас пялится на Юнги, приоткрыв от удивления рот и потеряв дар речи. Одна из них — это сам вопрос, в ответ на который никак не выходит отыскать толковый аргумент. Но сильнее всего его ошеломляет взгляд Юнги. Он кардинально отличается от того, который у старшего бывает во время их шутливых перепалок. Чимин пытается подобрать слова, какое-нибудь объяснение или что-то ещё, способное растопить этот жёсткий обвиняющий взгляд, только вот все слова застревают в горле.       А то, что происходит дальше, можно расценивать как спасением, так и позором, ведь та самая аджума, которая ещё с ранней стадии дебатов бросала на них недовольные взгляды, наконец-то громко заявляет, что они могли бы и покинуть церковь, если собираются продолжать (её слова) «создавать тут балаган и нарушать гармонию мессы.» Чимин мямлит какие-то извинения, а его взгляд мечется от кипящей аджумы к повернувшимся в его сторону лицам и обратно. Юнги же лишь молча сидит рядом, не произнося больше ни слова, что Чимина немного бесит, ведь старший тоже ответственен за привлечённое ими внимание, он должен взять на себя половину вины или хотя бы вести себя соответствующе.       Выручает их Аллилуйя. Все снова поднимаются со скамей. Тот самый красивый молодой человек занимает место около алтаря и начинает петь. Сразу после идёт чтение Евангелия. Чимин же не решается даже повернуть голову к Юнги, боясь снова привлечь к ним посторонние взгляды.       Даже не получается сконцентрироваться на Евангелие, которое читает священник. Мысли перескакивают со слов Юнги на тревожный взгляд его глаз. Чимин даже не замечает, что Евангелие подходит к концу. Когда все снова занимают свои места и наступает очередь проповеди, он поворачивает голову и обнаруживает рядом с собой пустое место. Оглянувшись, он замечает, как Юнги хромает со своими костылями к выходу.       Чимин разрывается между желанием остаться сидеть здесь и догнать его. Старший точно не говорил, что собирается уйти, и Чимин не обязан следовать за ним. Вряд ли Юнги будет сильно против, если он просто останется здесь сидеть, как порядочный католик, коим и является. Он понимает, что должен поступить именно так. Правда, если уж признаться честно, Чимин в последние несколько недель совсем не чувствует себя порядочным католиком.       Юнги уже с трудом на своих костылях выбирается из тяжёлых дубовых дверей. Чимин снова поворачивается к алтарю, к висящему наверху кресту. Тот напоминает всевидящее око, которое наблюдает за каждым шагом, и в голове роятся мысли. Почему это вообще такой выбор?       Вздохнув, Чимин решает подчиниться интуиции, поднимается со скамьи и направляется к двери — параллельно замечает, как та самая аджума снова на него недовольно смотрит. «Я совсем ненадолго,» — убеждает себя. Это то же самое, что отлучиться в туалет, да и после неприятностей с аджумой им с Юнги лучше найти себе другое место.       Проскользнув через дверь, он обнаруживает старшего снаружи. Тот уже поджигает сигарету.       — Почему ты ушёл? — спрашивает Чимин, подойдя ближе.       — Проповеди смертельно скучные. Я мог там рядом с тобой на лавке уснуть, а мой храп ту долбаную аджуму точно бы в восторг не привёл, — отвечает Юнги, после чего затягивается сигаретой.       Типичный резкий ответ. Снаружи ярко сияет солнце, около церкви слоняется несколько человек. Один мужчина в форме — наверное, охрана — смотрит в их сторону, а Юнги шёпотом выдаёт «блять», после чего поспешно хватает костыли и неуклюже ковыляет подальше от главной двери. Чимин же просто идёт за ним. Они снова шагают к маленькому переулку — в то место, где впервые встретились.       А пока они идут, мысли возвращаются к озвученному ранее вопросу Юнги и к тревожному взгляду, который столь сильно взволновал Чимина. Мысленно он снова проигрывает их разговор. Боль. Это и правда центральная тема в католицизме — даже сам Иисус прошёл через множество страданий, а кульминацией стало его распятие. Боль происходит либо если Бог их проверяет, либо если они от Бога отошли. А ещё если зло сеет свой хаос. Но это не значит, что Бог позволяет детям страдать намеренно. Всё всегда случается по какой-то причине, ради какого-то общего блага, которое Бог предопределяет им в жизни.       Хочется спросить, что же Юнги имел в виду под своими словами о насилии. Узнать охота сильнее, чем продолжать их спор: вот настолько Чимина встревожила его неожиданная реакция.       Он, наконец, набирается храбрости и задаёт вопрос:       — Кстати, а что ты имел в виду, когда говорил про насилие?       Юнги отвечает не сразу: сначала прислоняется спиной к стене и медленно затягивается сигаретой. По лицу ничего не понять. Чимину уже кажется, будто он задал неправильный вопрос, особенно после того взгляда, что нёс в себе значения, которые никак не получалось уловить.       — Ты не смотрел фильм «В центре внимания»? — наконец подаёт голос Юнги. Окурок сигареты он бросает на землю и наступает на него ботинком.       Чимин признаётся честно:       — Никогда о нём не слышал.       И после этого на лице старшего появляется та самая насмешливая снисходительная улыбка.       — Ну естественно, ты не слышал. Наверное, этот фильм наряду с Кодом да Винчи и Ангелами и Демонами в вашей фильмотеке объявлен запрещённым. Чёрт, да ты, наверное, даже в Assassin’s Creed не играл, просто потому что поп там — плохой парень, — говорит он. Что ж, видимо, обычный ухмыляющийся ублюдок Мин Юнги вернулся.       Чимин складывает руки на груди, поджимает губы и бросает на Юнги выразительный взгляд, напоминая, что эти слова граничат с оскорблением, и вообще выражение его лица начинает раздражать.       Старший улавливает посыл. Он издаёт тихий смешок и добавляет:       — Извини, не хотел быть мудаком. Просто никак не могу сдержать свою бессмертную любовь к Дэну Брауну.       — Ты любишь всё, что подрывает авторитет католической церкви, разве не так?       — Я фанат всех доказательств безнравственности католической церкви, а Мартин Лютер и Жан Кальвин — мои образцы для подражания. Бунтари, которые поносят церковь. Но ладно, вернёмся к фильму, — говорит он, наконец, не позволяя себе отвлечься ещё сильнее. — В центре внимания. Просто почитай про него или, если лень, поищи в интернете про бостонский церковный скандал, и тогда поймёшь, о чём я. Лучше ты узнаешь обо всём сам, а потом я уже смогу постоянно душить тебя своими антагонистическими взглядами на церковь, — Юнги вытаскивает из пачки новую сигарету и суёт в рот.       А Чимин до сих пор не понимает, что же довело Юнги до такого извращённого видения, и отчего же всё, что слетает с его губ, это то ли оскорбления, то ли критика.       — Почему тебе обязательно быть антагонистом? — бурчит.       — Потому что если католическая церковь олицетворяет всё хорошее в нашем мире, тогда должен быть человек, который живёт, лишь дабы доказать обратное, открыть её недостатки. Думаю, это попросту справедливо.       — Так получается, ты сейчас предаёшь Бога?       Как Люцифер, который подверг сомнению божественный авторитет и отрёкся от Его слов.       Юнги усмехается в ответ на этот вопрос, который сам Чимин определённо не считает смешным.       — Я не предаю бога, — он наконец зажигает торчащую изо рта сигарету. — Это бог меня предал.       Чимин удивлённо вскидывает брови. Юнги делает затяжку, потом снова выдыхает в воздух дым.       — Это… — неправильно, абсурдно, и любое другое прилагательное, которым можно описать инквизиторность такого ответа. Чимин, услышав его, даже разочаровывается. — Ты не прав. Бог бы никогда не покинул своих детей.       — Про какого бога ты говоришь? Бог из Ветхого завета любил не только бросать людей, он, по сути, на тебя ад обрушивал за непослушание. Ну, бог из Нового завета определённо намного гуманнее и милосерднее, весь такой за любовь и преданность. Но позволь сказать тебе одну вещь, Пак Чимин, и слушай внимательно, — он поворачивается в сторону Чимина с поучительно приподнятыми пальцами, в которых зажата сигарета. — Единственное, что бог когда-нибудь сделает в твоей жалкой жизни, это выебет тебя в задницу. Это самое реальное и самое хорошее, что ты от него когда-либо получишь.       С этими словами Юнги затягивается табаком, после бросает взгляд на часы на своём запястье, которые наверняка сообщают, что проповедь скоро завершится и лучше идти. Вот так разговор резко завершается, а растерянный и разочарованный Чимин остаётся стоять и гадать, какая же причина может скрываться под этими саркастичными усмешками и тревожными взглядами. .       На протяжении оставшейся части мессы Юнги мало говорит. Они уселись в последних рядах в другой части храма — его костыли и повреждённое колено послужили идеальным предлогом, а также заработали к себе достаточно жалости от людей, которые предложили уступить место. Теперь вот начинается обряд причастия, большинство прихожан поднимаются, чтобы принять божественную плоть, а Юнги просто откидывается на скамье, устраиваясь поудобнее.       — Ты не собираешься на причастие? — удивляется Чимин.       — Не. Своё обещание я сдержал, вместе с тобой мессу высидел. Ты же дашь мне небольшую поблажку, закроешь глаза на эту мелочь, правда?       У Юнги явно нет никакого желания получить на сегодня благословение.       Поэтому Чимин отходит от скамьи и встаёт в очередь вместе с сотнями других католиков, желая воссоединиться с их Богом, а потом, вернувшись на своё место, закрывает глаза и молится. Он выражает благодарность за данную Им возможность ощущать удовольствие от жизни, за еду, которую можно вкушать, за воздух, который можно вдыхать, даже за компанию Юнги. И естественно, в конце молитвы, после мыслей о семье и друзьях, после пожелания, чтобы в университете, как и в жизни, всё сложилось хорошо, Чимин молится за Юнги, надеясь, что Бог поможет растопить его ледяное сердце, что, возможно, когда-нибудь этот человек примет любовь Бога и…       — Ты там случайно за меня не молишься?       И весь поток мыслей в голове резко пресекается небрежным комментарием. Чимин до сих пор стоит на коленях около скамьи, сложив руки и закрыв глаза, но внезапное вмешательство рушит его искреннюю молитву, а ещё нагреваются щёки и изгибаются брови. Чимин не профессионал в лжи, эмоции свои определённо плохо умеет скрывать, что объясняет следующие слова Юнги, которые смущают его ещё сильнее.       — Чёрт. Ты реально это и делаешь, — усмехается тот.       Отвечает ему Чимин молчанием. (В принципе, только такой ответ он и способен дать во время молитвы.)       «И пожалуйста, Господь, если можешь, прошу, скорректируй его поведение и сотри с его лица эту ухмылку, а то она меня до ручки доведёт.»       Чимин искренне надеется на немедленное исполнение просьбы, когда завершает молитву, открывает глаза и возвращается на своё место, но, естественно, так скоро ничего не произойдёт: на них не обрушится ливень, молния не поразит этого самодовольного черноволосого сидящего рядом парня . Поэтому когда его встречает та же самая усмешка, из-за которой возникает странное желание ущипнуть самого себя за щёку, Чимин просто страдальчески стонет, осознавая, что наверняка потребуется ещё раз двести повторить «Отче наш» и раз пятьсот «Аве Мария», чтобы это выражение с лица Юнги стёрлось.       Чимин предполагал, что старший уйдёт немедленно по завершении мессы, однако тот просто сидит, сложив руки на груди, и ждёт, когда он закончит молиться. Потом они ждут ещё немного, пока основная масса людей не рассосётся и все не выйдут из главных ворот, и прямо когда они поднимаются, Чимин видит двух юношей, которые от алтаря идут прямо к ним и зовут Юнги по имени.       — Я сплю или взаправду вижу Мин Юнги на воскресной мессе? — тянет один из них.       Чимин переводит взгляд с молодых людей обратно на Юнги. Тот морщится. Эти двое одеты довольно официально: белые рубашки на пуговицах, чёрные штаны. Немедленная реакция Юнги сразу выдаёт, что он действительно с ними знаком, а их приветствие его будто бы даже слегка раздражает.       — Говорил я тебе, это Юнги, — добавляет другой.       Лица этих двух людей кажутся знакомыми, и лишь через пару секунд Чимин осознаёт, что один из них сегодня выступал лектором, а второй — кантором. Ну конечно, то самое красивое лицо с ангельским голосом. Такое непросто забыть.       Юнги в ответ лишь цокает языком, явно не слишком радуясь проявленному к своей персоне вниманию, а двое молодых людей после этого смотрят на Чимина.       — Это кто у нас здесь такой? — спрашивает тот, который с красивым лицом, разглядывая его. — Ты друг Юнги?       Чимин не знает, что ответить, учитывая, что знаком с Юнги лишь несколько недель по их случайным встречам (а имя вообще лишь неделю назад узнал).       — Он просто очередной святоша, который одержим идеей проповедовать любовь своего бога моей обречённой душонке, — отвечает за него Юнги.       — О нет, хён. Только не говори, что ты его развращаешь, — обращается к нему на этот раз лектор. — Прошу, не обрекай его на вечные адские муки. Не всем хочется добровольно становиться такими же сатанистами, как ты, хён.       — Эй, мы же вокруг нарисованных кровью пентаграмм не собираемся, — протестует тот.       Кантор переводит взгляд на Чимина:       — Что бы там у Юнги ни было на повестке дня, я думаю, нельзя забывать один нюанс: его новый друг умудрился сделать невозможное и притащил его на мессу. Чимин заливается лёгким румянцем из-за ласковой улыбки и дружелюбного взгляда. Уже по этим чертам складывается впечатление, что по характеру этот человек — полная противоположность Юнги.       — Меня зовут Ким Сокджин, его — Ким Намджун, — представляет юноша их обоих. — А тебя?       — Чимин. Пак Чимин, — отвечает он негромко. — Вы же сегодня проводили чтение и гимн, верно?       — Ну, если я не слепой и если мы не сидели на другой мессе, тогда я бы сказал, что да, ясен хуй, это были они, — фыркает вместо них Юнги.       Чимин закатывает глаза, а взгляд Сокджина ужесточается.       — Не выражайся, Юнги, — говорит тот чуть более строгим голосом, приподняв палец. Юнги же кривляется, насмешливо передразнивая его слова, прямо как сделал бы недовольный ребёнок, когда мать его отчитывает. Чимина это немного забавляет: более старший человек бранит Юнги, а тот вот так комично реагирует. — И да, Чимин-ши, я кантор здесь уже два года, хотя не всегда по воскресеньям, — рассказывает дальше человек по имени Сокджин.       — И ещё он чертовски этим гордится, — добавляет Юнги.       — Я бы обязательно гордился, если бы у меня был такой прекрасный голос, — отвечает ему Чимин, после чего поворачивается к Сокджину: — Ты просто удивительный, Сокджин-ши.       — Спасибо. И можешь опустить формальности. Любой друг Юнги — мой друг, — говорит тот.       Друг. Чимин ждёт, когда же Юнги запротестует против этого слова, однако возмущения так и не звучат.       — А расскажи-ка мне, Чимин, как ты умудрился затащить Юнги на службу? — интересуется Сокджин.       — Мы с ним дружим уже много лет. Поверь, ты сотворил практически магию, — добавляет второй юноша по имени Намджун.       Из-за этих слов лицо снова нагревается. Чимин бы начал заикаться, если бы не уже привычное вмешательство:       — Вы преувеличиваете, ребята, — говорит Юнги торопливо. — Я иногда ходил на мессы.       — Ну, ты просто приходил и стоял в углу минут пять. Это не считается. А в последний раз на скамье и со сложенными руками от вступительных обрядов и до последнего Аминь я тебя видел на утренней мессе в десятом классе, то есть почти пять лет назад, — парирует Намджун. — И то не будь посещение обязательным, ты бы, наверное, там бы вообще не появился.       — Обязательное посещение?       — Ага. Мы обязаны были посещать утренние мессы каждый день в полвосьмого, а по воскресеньям в восемь. Если хоть одну пропускали без уважительной причины, то потом приходилось целую неделю стирать или выполнять какое-нибудь другое наказание, которое придумывали пасторы, чтобы сделать нашу жизнь чуть более невыносимой, — объясняет Намджун. Только вот в голове Чимина после объяснений появляется лишь больше вопросов. — Вот такие особенности посещения католической школы-интерната, — добавляет Намджун в конце.       Только тогда Чимину удаётся сложить в голове все кусочки в одну картинку. В очень абсурдную и странную картинку, поэтому он немедленно уточняет, желая убедиться, что не просто вообразил себе всё это:       — Погодите. Вы что, все учились в католической школе-интернате?       — Ага. Там и познакомились. Юнги с Намджуном были вместе в классе ниже, но я с Юнги вместе жил в комнате, — отвечает теперь уже Сокджин.       Чимин немедленно разворачивается к черноволосому парню с вопросительно вздёрнутыми бровями и широко распахнутыми глазами. Тот вздыхает, уже прекрасно зная, какой сейчас прозвучит вопрос.       — Ты ходил в католическую школу-интернат?! — Чимин голосом выделяет «ты» и даже пальцем тыкает в старшего, который явно недоволен внезапным разоблачением.       — Худшие девять лет моей жизни, — Юнги изгибает губы, строя гримасу. — И хватит так удивлённо смотреть. Противно аж.       Недоумение на лице Чимина тотчас меняется на широкую улыбку, ведь для него эти новости по-настоящему уморительны. Просто невероятно. Ошеломляющий поворот сюжета. Он бы никогда не подумал, что такой человек как Мин Юнги учился в католической школе-интернате с обязательным посещением месс. А Намджун с Сокджином над реакцией Чимина даже посмеиваются.       — Но это ведь ты, хён. Представить не могу, чтобы такой человек как ты ходил в частную католическую школу.       — Я это тоже с трудом представляю, — отвечает тот. — Но выжил там девять лет.       — Поразительно, — Чимин не может успокоиться. — Серьёзно, не могу поверить.       — Ну, я там был, и могу тебе подтвердить: это действительно правда, — смеётся Намджун.       — Он всегда таким был? — на этот раз Чимин спрашивает уже двоих ребят.       — Самым главным борцом против Бога? Тебе будет сложно поверить, но наш Юнги-хён раньше сам был служкой. А ещё добровольно играл для церкви на органе, если его хорошенько попросят.       — Не пойми меня неправильно. Просто на органе играть лучше, чем сидеть на лавке, — протестует Юнги.       — Служка? Ты?! — Чимин в этот раз даже специально утрирует свой шок, прекрасно зная, как это Юнги бесит. Просто вишенка на торте.       Старший шипением выражает своё очевидное отвращение.       — Ладно. С меня достаточно. Я покурить, — он вскидывает руку в воздух, после чего разворачивается к двери. Видимо, не желает больше лицезреть реакцию Чимина и выслушивать насмешки, которые бы определённо последовали дальше.       — Ох, хён, ну не дуйся, — тянет Намджун.       Он подбегает к Юнги — тот, не обращая на него внимания, медленно ковыляет к двери, а улыбающийся юноша идёт рядом. Ну, Юнги хотя бы на самом деле на них не злится.       — Я знаю, это представить нереально, но Юнги не всегда таким был, — говорит Сокджин чуть мягче, чем раньше. — А ты давно его знаешь?       — Всего несколько недель, — честно отвечает Чимин. Признаваться как-то стыдно, ведь он разговаривает с человеком, который знаком с Юнги уже много лет. — Я встретил его, когда он курил в заднем переулке во время мессы, а потом мы как-то незаметно начали спорить по поводу церкви.       Сокджин издаёт короткий смешок:       — Типичный Юнги.       Чимин смотрит на старшего, который уже дохромал до двери вместе с Намджуном. Однако какой бы смешной ни казалась эта новая информация, что-то в ней тревожит, прямо как в тот день, когда Юнги с улыбкой признался, что жалок. Чимин вновь поворачивается к Сокджину:       — А с каких пор он…       Охота договорить — «изменился», — только вот кажется, будто так неправильно. Это ведь совершенно не его дело, хотя любопытство покалывает в сердце каждый раз, когда он видит эту усмешку.       Сокджин всё понимает — во всяком случае, Чимину так кажется, когда тот вздёргивает брови, переводит взгляд на дверь, за которой только что исчез Юнги, а потом смотрит снова на Чимина.       — Ну, Чимин, жизнь меняет людей, — отвечает он чуть тише. Видимо, серьёзнее. — Но это не значит, что Юнги не может снова измениться, — добавляет в конце.       И этот ответ заставляет улыбнуться, даёт толику надежды, что всё время, которое Чимин провёл, слушая слова Юнги, не канет в лету напрасно. Несмотря на резкие слова, саркастичную усмешку и ненависть, которую Юнги чётко выражал, он всё равно уверен, что глубоко внутри у этого человека осталась частичка, готовая опять открыть сердце.       — Я тебе правда благодарен. Ты привёл Юнги на мессу, а нам с Намджуном, сколько мы ни старались, ничего не удавалось. Но будь с ним полегче, ладно? Он, на самом деле, хороший человек, просто боится это показывать, — Сокджин снова одаривает его своей вежливой тёплой улыбкой, после чего опускает взгляд на часы на своей руке, затем смотрит на закрытую дверь, за которой курит Юнги, и, наконец, снова на Чимина. — К сожалению, сейчас мне пора идти. Розарий начнётся через пару минут, я там сегодня заменяю госпожу Сон. Было приятно с тобой познакомиться, Чимин, — и после этих слов он протягивает руку.       Чимин её пожимает:       — Мне тоже.       Сокджин разворачивается и возвращается обратно к алтарю, оставляя его стоять посреди храма. Большинство людей уже покинули здание, если не считать тех немногих, кто теперь расселся по первым рядам и приготовился слушать Розарий. Так как делать тут больше нечего, Чимин выходит через главные двери, намереваясь отыскать Юнги.       Для этого приходится лишь проследить за запахом табака: старшего он обнаруживает тут же сбоку около стены вместе с Намджуном, который тоже держит в руке сигарету.       — Ну как, Сокджин не рассказывал тебе ничего смешного про наши прекраснейшие годы жизни в качестве соседей по комнате? — интересуется Юнги, когда его видит.       — К сожалению, нет.       — Хорошо. А то мне пришлось бы сначала убить его, а потом и тебя.       — Сокджин-хён уже ушёл на Розарий? — теперь вопрос звучит от выбросившего окурок в ближайшую мусорку Намджуна.       По сравнению с Юнги он хотя бы заботится о чистоте окружающей среды. Чимина же так огорошило красивое лицо и тёплая улыбка Сокджина, что до этого момента на Намджуна он как-то не обращал особого внимания. Тот, судя по его речи, младше Юнги, и кажется немного более расслабленным, шутливым по сравнению с Сокджином, от которого прямо-таки исходит аура стабильности и сдержанности.       В ответ Чимин просто кивает, после чего Намджун поправляет свою рубашку и вытаскивает телефон — видимо, проверить время       — Тогда я тоже лучше пойду, — говорит. — Было очень приятно с тобой встретиться, Чимин. И не поддавайся пагубному влиянию речей Юнги.       — Эй, я его не развращаю, — протестует тот.       — Само твоё существование — уже порок, хён. Вот меня ты даже сегодня заставил курить!       — Ой, да ладно, сигарета — едва ли порок. Я ведь — просто внутренний голос, который озвучивает все твои потаенные желания.       — Вот видишь, о чём я? — Намджун смотрит на Чимина и рукой указывает на Юнги.       Тот усмехается:       — Вали уже.       Юноша в ответ лишь смеётся, а потом шагает обратно ко входу. Чимин успевает повернуться к Юнги, когда снова слышит его голос:       — Кстати, хён, просто из любопытства, — Чимин опять поворачивает голову. Намджун стоит около открытой двери. — Твой отец всё ещё играет в гольф?       Странный вопрос. Чимин смотрит на Юнги, который отвечает не сразу. И вот снова: короткая пауза и резкий взгляд, после которого старший-таки отвечает Намджуну чуть более низким голосом:       — Да, играет. А чего ты ожидал? — его лицо не выражает никаких эмоций. — Будто он внезапно заимеет новое хобби.       Намджун стоит на месте, будто желая что-то сказать ему в ответ, но потом просто поджимает губы и машет им обоим, а когда, наконец, исчезает из поля зрения, Чимин осознаёт, что снова стоит около церкви вместе с курящим Мин Юнги.       Вскоре тот нарушает тишину:       — Чёрт. Надо было заранее проверить, будут ли они проводить службу, прежде чем я вообще согласился на твоё предложение. Я этого всего боялся ещё с того момента, когда увидел их у алтаря.       — Почему? Очень милые ребята.       — Верно, но только если не касаться темы мессы. Мне обычно не приходится волноваться о том, что один пацан, которому я дал обещание, встретит двух моих друзей из старшей школы, которые тут же начнут трепаться о позорных фактах из моей личной жизни.       При упоминании старшей школы Чимин снова невольно расплывается в улыбке. И, естественно, не может не подколоть:       — Кстати об этом. Католическая школа-интернат, да?       Юнги поджимает губы, недовольно на него зыркнув:       — Стыдно признавать, но, тем не менее, правда. И прежде, чем ты меня спросишь: да, я когда-то был служкой, пока не понял, что играть на органе менее мучительно.       На самом деле, это объясняет хорошее знание библии. У Юнги есть опора для каждого своего слова благодаря соответствующему образованию. Хотя Чимина всё равно поражает, как человек, который вырос при столь сильном католическом влиянии, мог стать таким, какой Юнги сейчас.       — Но как ты стал… таким?       Тот фыркает:       — Это наоборот должно быть понятно. Знаешь, Пак Чимин, большинство самых ярых противников церкви раньше были её частью, ну или как минимум многое о ней знают. Я думаю, как раз логично, что бывший священник резко превращается в атеиста или самый верный проповедник — в отчаянного ненавистника, ведь ты бы не стал ненавидеть и презирать каждую существующую в религии мелочь, если бы не испытал на своей собственной шкуре её изъяны.       — Как ты тогда сказал, Бог лично тебя предал?       — Именно, — говорит Юнги, после чего бросает окурок на землю. — Как я и говорил, всё, что бог может сделать с твоей жизнью, это выебать тебя в задницу.