Мальчишка, Который Ненавидит Бога

«Оденься завтра потеплее»       Чимин получает сообщение за несколько минут до полуночи, когда выходит из студии после танцев. Полёт в Америку неумолимо приближается, и он боится, что те несколько дней, во время которых он был прикован к постели из-за простуды, будут стоить ему способного изменить жизнь прослушивания. На секунду он тормозит у двери, чтобы ответить на сообщение Юнги вопросом, к чему это всё? Объяснение приходит почти мгновенно. «Кое куда тебя отведу»       В прошлое воскресенье Юнги привёл его на урок изучения Библии, после которого они отправились в роскошный ресторан в Каннамгу вместе с Сокджином и Намджуном. Этот поход осушил месячные запасы карманных денег Чимина, отчего ему придётся пожертвовать другим: не покупать свои любимые вкусности после практик в течениe следующего месяца, чтобы запасы восполнить. При виде сообщения от Юнги он удивлённо приподнимает бровь, гадая, что же старший планирует на этот раз. На вопрос, куда они пойдут Юнги отвечает «это будет сюрприз», что только сильнее разжигает любопытство, ведь ничто, связанное с Юнги, не попадает в рамки нормального.       Следующим утром в большие дубовые двери Чимин проходит в своём самом плотном пальто, и ещё приносит с собой дополнительно пару грелок. Погода для холодного январского дня стоит довольно приятная, солнце проглядывает сквозь разбросанные по небу облака. Во время мессы Чимина никак не отпускает вопрос, куда же Юнги решил его отвести, и он понимает, что не способен скрыть своего волнения. Нехорошо желать, чтобы отец О поскорее закончил читать Евангелие, и жалеть, что сегодня в очереди так много детей, которые просят о благословении во время причастия. Тот самый циничный голос, тембром похожий на голос Юнги и живущий в его голове, более чем счастлив наблюдать, как Чимин демонстрирует своё нетерпение, как кусает губы от радости, когда отец О зачитывает последнее благословение, в то время как благочестивый набожный Чимин осуждающе качает головой. Он нетерпеливо стучит ногой по полу, пока процессия с отцом О во главе шагает к алтарю, и едва она выходит из помещения, Чимин сразу соскакивает со скамьи, чтобы отправиться прямиком к их любимому месту.       Юнги и не нужно было уточнять место встречи. Это тоже кажется Чимину немного странным: понимание, что переулок за церковью окрещён в его голове как «их место». Место, где Мин Юнги будет его ждать, прислонившись спиной к стене и держа в руке сигарету. И действительно, так оно и оказывается: Юнги его уже ждёт. Чимина охватывает какое-то тепло. То самое ощущение, какое бывает, когда приходишь домой к приготовленному мамой ужину после утомительной практики, или когда открываешь дверь и видишь широкую тэхёнову улыбку, которая обещает целый день игр в Winning Eleven. Знакомое чувство, как будто оно присутствовало в жизни долгие годы.       — Ты готов? — спрашивает Юнги, когда видит его.       — Мне прямо не терпится узнать, куда же ты меня поведешь, — отвечает Чимин.       — Что ж, вот мы и выяснили, кто сильнее рад свиданию, — Юнги шагает к нему с ухмылкой, которая заставляет совсем немножко покраснеть.       Он ведёт Чимина вокруг собора Мёндон к ближайшей автобусной станции, по прежнему не раскрывая место назначения. Юнги одет в длинную дутую зимнюю куртку, прячущую его обхваченное фиксаторами колено, и огромный шарф, который прячет его лицо. Чимин предполагает, что у Юнги — он ведь чеболь — есть личный шофёр, и ему нет нужды пользоваться общественным транспортом. Но конечно, на вопрос об этом Юнги отвечает просто: ему не нравится стиль жизни родителей.       — Они ни за что не признаются, но на самом деле они вечно недовольно фыркают, стоит мне сделать то, что они относят к разряду низшего класса, — рассказывает Юнги, когда они запрыгивают в автобус.       — И в этот список входят поездки на общественном транспорте? — уточняет Чимин.       — Они считают поездки на общественном транспорте бесполезной потерей времени, так как водитель может отвезти меня куда нужно в три раза быстрее. Для капиталистов время, проведённое в дороге от точки А до точки Б, является потерей денег. Именно такое мнение высказал мой отец и любой высокоприбыльный брокер с Уолл-стрит. Каждая твоя секунда — это, по сути, плюс цент на банковский счёт, поэтому зачем тратить время впустую, сидя в метро, слушая истории из жизни бабули с фиолетовыми волосами или пьяного мужчины средних лет? Зачем наслаждаться красотами реки Хан и восхищаться ночными огнями Фонтана Радуги*, если можно потратить это время с пользой, сидя перед компьютером и закрывая многомиллиардные сделки, прежде чем падение акций сделает тебя беднее на несколько миллионов? — начинает Юнги свой типичный монолог.       Сначала Чимина удивляет, что тот не отвечает на все вопросы о родителях простым «ты не поймёшь». Снег, выпавший только с утра, на тротуарах оживлённого города успел растаять. Чимин наблюдает за движением автобуса и понимает, что они направляются на север.       — Мой отец думает с точки зрения бизнеса, а вот мать, в отличие от него, видит всё со стороны социальной значимости. Ты бы знал, какую истерику она закатила, когда увидела, как я ем рамдон вместе со слугами за их обеденным столом. Конечно, бедную госпожу Ким она не уволила, дабы поддержать образ добросердечного и щедрого работодателя, зато мне потом прочитала целую лекцию про… — на этом моменте Юнги переходит на писк и изображает женский голос со строгим выражением лица, — то, что «следует придерживаться тех уровней социальной пирамиды, к которым ты принадлежишь, и вести себя соответствующе».       — Только не говори, что ты — эдакий шаблонный неугомонный сын из богатой семьи, путём дружбы со своим водителем и прислугой пытающийся избавиться от типичных стереотипов, под которые подходят твои родители?       — И что того самого водителя и прислугу я больше считаю семьёй, чем настоящую? Ох, Пак Чимин, мой юный падаван, как же значительно ты продвинулся вперёд. Я искренне тобой горжусь, ведь ты ещё никогда не оказывался столь прав, — отзывается тот насмешливым тоном, а завершает реплику горделивая ухмылочка на лице.       И пока автобус едет дальше на север, Юнги рассказывает Чимину типичную историю юного чеболя, пытающегося бунтовать против родителей, с кем он совершенно не чувствует близости. По ходу его рассказов о тайных походах в комнату прислуги и кромсании ножницами жакета от Армани в рамках проекта по абстрактному искусству как форме протеста несколько раз упоминается госпожа Ким. Эта женщина с тремя детьми и прикованным к койке больным мужем работает на их семью вот уже почти семь лет, и в ней Юнги видит любящую тётушку. Госпожа Ким — его напарница, она покрывает дома его выходки, которые бы родители не одобрили. Обедать же вместе со слугами в кухне, например, Юнги намного больше нравится, поскольку — как он выражается — за слишком большим столом из красного дерева атмосфера слишком ледяная, и она становится ещё холоднее, если вместе с ним там сидят и родители. Юнги со своей бунтарской натурой предпочитает есть с госпожой Ким и другой прислугой и запираться у себя в комнате, как только домой приходит отец с работы или мать со своих общественных мероприятий.       — Я с семьёй вообще никакой близости не чувствую, — говорит Юнги, прежде чем подать Чимину знак, что они выходят на следующей остановке. — Моя жизнь — как долбаная К-драма, напичканная всевозможными клише, но я хотя бы не настолько тупой и наивный, чтобы этого не признавать.       Минут через двадцать после того, как они покинули территорию Мёндон, они выходят из автобуса на станции Ёсинэ. Юнги ведёт его к другой остановке, где они почти сразу садятся на другой автобус. К этому моменту Чимин уже начинает подозревать, что его тащат к Пукхансан, однако старший на озвученное предположение лишь пожимает плечами. Вторая поездка длится всего лишь минут десять, после чего они выбираются из транспорта на остановке храма Самчунса. Воздух здесь — у горы — значительно холоднее, если сравнивать с оживлённым Мёндоном. Ходят группы людей, а какофония, звучащая в центре города, сменяется белым снегом, лежащим на покачивающихся деревьях. Юнги ведёт Чимина к пустой дорожке, по которой они поднимаются к Пукхансан.       Спустя минуты три он замечает, насколько же тут холодно, и что Юнги сразу после выхода из автобуса даже не потянулся за сигаретой. Старший держит руки в карманах своей зимней куртки, а половина его лица прячется под огромным шарфом. Из-за колена Юнги идёт довольно медленно, и Чимин начинает сомневаться, действительно ли идея хорошая. Пейзаж меняется по мере того, как они приближаются к горе. Белый снег укрывает одеялом дорожку, и по следам видно, что совсем немногие решили сегодня посетить это место. Чимин всё гадает, думает ли сейчас Юнги про прекрасные виды Пукхансана, пока они не приближаются к знакомой арке буддистского храма.       — Ты ведёшь меня в храм? — подаёт голос Чимин после семи минут молчания постоянного озноба.       Глаза у Юнги из-за шарфа едва видно. Он отвечает:       — Когда эта идея пришла мне в голову, она казалась превосходной, — бормочет, после чего вздыхает.       — Дай угадаю. С холодом ты просчитался, так ведь, хён? — Чимин смеётся, на что в ответ удостаивается очередного движения плечом. — Очень по-минюнговски.       — Что по-минюнговски? Оказаться неподготовленным к дерьмовой погоде? И забыть про искалеченную ногу, которая пиздец как болит? — спрашивает тот.       — На самом деле, нет. Очень по-твоему — выбирать для свиданий нестандартные места. Ты используешь шанс нам с тобой провести воскресенье не в церкви, чтобы отвести меня в храм.       — Да-да. Готовься, Пак Чимин, в следующее воскресенье я поведу тебя в мечеть. Мин Юнги — настоящее олицетворение религиозного разнообразия, — парирует тот.       По Пукхансану раскиданы десятки храмов, и некоторые из них Чимину знакомы, но конкретно этот — храм Джинванса — нет. Они проходят в ворота, и Чимин видит впереди небольшой храмовый комплекс, где основной двор обнесён стеной. Из-за стены выглядывает крыша главного зала, которая по мере приближения становится всё больше. Основное здание располагается слева от них, а справа — ручей. И других туристов не видно — только они вдвоём.       — Знаешь, я люблю приходить сюда летом, но ненавижу снующих всюду туристов, — замечает Юнги, когда они движутся к главному зданию.       Чимин, будучи набожным католиком, всегда считал такие храмы скорее туристической достопримечательностью. Сюда ходят школьники и выбираются летом семьи, тут проходят исторические экскурсии и читаются нудные лекции. Он не бывал здесь безмятежным холодным воскресеньем, и, что самое главное, с ним не было Мин Юнги, который сейчас шагает по двору и печальным взглядом осматривает каждый уголок.       — Летом здесь проходит фестиваль. На деревья развешивают фонари, и во время фестиваля всё вокруг в цветах. Настоящий взрыв насыщенных оттенков, — говорит Юнги, когда они останавливаются посередине дворика внутри храмового комплекса.       Здесь есть несколько разных храмовых зданий, и все закрыты. Довольно трудно представить описываемую Юнги картинку, когда снег окрасил всё вокруг в белый — даже дерево гинкго с голыми ветками, растущее в другом конце двора.       — Пойдём, покажу тебе тут всё, — говорит Юнги, и Чимин шагает вслед за ним вокруг здания.       Кажется, Юнги много раз здесь бывал. Он показывает и поясняет назначение разных залов, описывает основную часть храма, которая посвящена богу Шакьямуни в Денджен, и Зал Шакьямуни, который, к сожалению, сейчас закрыт для посетителей. Он рассказывает историю этого места как настоящий гид, что Чимина особенно впечатляет.       — Король Седжон во время династии Чосон построил здесь библиотеку для школяров-конфуцианцев, — говорит Юнги после того, как они проходят почти по всем залам, и возвращаются туда, откуда пришли: на главный двор. Здесь стоит тишина — лишь они между собой разговаривают, и иногда ещё слышно чириканье птиц. — Ты слышал легенду о его секретной лаборатории? — спрашивает Юнги. Чимин мотает головой, и он продолжает: — Как тебе наверняка известно, в эру Чосона смелая идея короля Седжона создать корейский алфавит повлекла за собой негативную реакцию доминирующего в те времена Китая. Поэтому, чтобы всё осталось в тайне, король приказал школярам работать в секретной лаборатории, которая находилась где-то в Корее. Школяры трудились на протяжении долгих месяцев, создавая простой фонетический алфавит для всеобщего использования, который позже стал известен как хангыль.       Юнги ненадолго останавливается во дворе, оглядывает один зал за другим, будто специально делая паузу, чтобы история успела улечься в голове — даёт Чимину время представить, как это место выглядело много лет назад, когда здесь сновали монахи и госслужащие в официальных одеяниях.       — Большинство здешних зданий было разрушено во время Второй мировой войны. Поэтому да, то, что ты сейчас видишь, не является стопроцентно теми самыми кирпичами и деревом, из которых храм состоит уже сотни лет. Но во время его отстройки были найдены старые бумаги и документы, которые могли означать, что в храме Джинванса действительно располагалась тайная лаборатория короля Седжона, — Юнги снова делает паузу. — Эту теорию поддерживает один интересный факт: в те времена при постройке значимого для власти здания перед ним всегда сажали дерево гинкго, — теперь Юнги отворачивается от зала и доказывает свои слова, посмотрев на дерево гинкго, растущее прямо напротив главного строения. — Конечно, это может оказаться просто легендой. Каждый храм продаёт такую информацию туристам и с её помощью повышает свою историческую значимость. Этот факт может быть как реальным шокирующим открытием, так и белой ложью, которая как минимум подарит туристам радость и удовлетворение после посещения храма. Или же эта деталь может оказаться совершенно незначительной, и большинство туристов её даже не запомнят. Но почему-то момент про дерево прочно отложился у меня в памяти, — рассказывает Юнги. Под конец его голос переходит на шёпот, будто он предаётся печальным воспоминаниям о прошлом.       — Почему, хён? — непонятливо хмурится Чимин.       Некоторое время Юнги молчит. Он шагает к усыпанной снегом скамейке, которая стоит под деревом гинкго. Чимин следует за ним. Собираясь садиться, старший лишь неопределённо ведёт плечом, после чего отвечает:       — Представь, что ты копаешься в телефоне, читаешь всякую всячину, которую выложили люди, или что твой друг мимоходом упоминает такой факт в разговоре. На самом деле, неважно, как это происходит. Ты просто каким-то образом натыкаешься на кусочек информации — на что-нибудь такое любопытное про тайную лабораторию короля Седжона или какой-нибудь другой исторический факт, который, по сути, никак не влияет на твою жизнь и не значим для тебя. Потом проходит время, ты напрочь забываешь об этой информации, однако по странному стечению обстоятельств снова натыкаешься на тот же самый факт, будто это было предопределено, хотя на деле два события между собой совершенно не связаны и никак не зависят друг от друга. В такой момент на тебя будто озарение нисходит. Это похоже на дежавю — или глюк в матрице, — говорит Юнги.       — Твои речи смахивают на речи сторонника теорий заговоров, хён, — хихикает Чимин.       — Я знаю. Обычно я не верю, что какая-то магия судьбы творит чудеса в жизни людей. Всё в этом мире происходит по череде случайностей — даже то, что люди считают чудом или невероятным совпадением, — Юнги усмехается.       Они стоят теперь под деревом гинкго рядом со скамейкой, укрытой снежным покрывалом. Юнги наклоняется и отряхивает его, чтобы не отморозить себе зад.       — Ты много раз здесь бывал, хён? — интересуется Чимин.       Усаживаясь на скамейку, старший отвечает с усмешкой:       — Раз десять. Точно не знаю.       Чимин только собирается спросить, почему, но Юнги вытаскивает пачку сигарет и зажигалку, и у него начинают вертеться шестерёнки в голове. Юнги, который ненавидит сидеть на мессе и вечно прячется в переулке за церковью; Юнги, который ненавидел проводить школьные каникулы дома и который даже в канун Нового года нашёл, куда ото всех сбежать. Чимину легко представить, как он шагает по той же дороге, где они шли сегодня, и неважно, зима это, лето или весна. Легко представить, как Юнги идёт в одиночку, совершая своеобразное паломничество в место, которое сам окрестил своим.       — Я мог бы куда угодно пойти, на самом деле. Но однажды в воскресенье, когда мать напускала на себя важный вид, а отец безнадёжно проигрывал в гольф, я просто решил сесть на случайный автобус. Мне было всё равно, куда он меня привезёт, и после прогулки длиной в несколько часов я оказался тут, — говорит Юнги. Чимин усаживается на скамейку рядом.       Старший поджигает сигарету, после чего продолжает, не отводя взгляда от возвышающихся перед ними храмовых зданий — он будто вспоминает те дни, когда всё произошло.       — Одна добрая монашка проводила здесь экскурсию. В тот день здесь было немного иностранных туристов, а я просто сидел вот тут же, под деревом гинкго, и курил. Монашка подошла ко мне. Сначала она сказала мне, что курить запрещено. Я извинился и решил уйти поискать другой спокойный храм, где можно покурить — я уверен, Пукхасан тысячами таких ребят усеян, — Юнги смотрит на тлеющую в его руке сигарету с усмешкой из-за иронии происходящего.       Чимин может только мысленно посмеяться. Это ведь так в стиле Юнги: осквернить любую святую землю сигаретным дымом.       — Я развернулся и собирался уйти, но не знаю, может, она что-то почувствовала. Монашка меня окликнула снова и спросила, не хочу ли я присоединиться к экскурсии. Она сказала: «Через десять минут экскурсия начнётся, хотя она будет на английском. Если у тебя нет проблем с языком и если хочешь побольше узнать об этом месте, то добро пожаловать». В тот момент делать мне было нечего, поэтому я пошёл на экскурсию. Я сильно не вдумывался. Храм прекрасен, история у него интересная. Я не обращал особого внимания, пока в самом конце она не рассказала про тайную лабораторию короля Седжона и дерево гинкго. И этот факт меня просто поразил, так как я о нём уже слышал. Мне об этом когда-то рассказали, и этот кусочек информации был таким мелким и бесполезным, что мой разум его просто забыл, и не помнил, пока я не оказался здесь и не услышал об этом во второй раз. Было такое чувство, будто кто-то просто взял пригоршню моих старых воспоминаний, резко вытащил из старого ящика откуда-то изнутри головы и положил прямо перед моими глазами, чтобы всё внимание устремилось на них, — Юнги замолкает на некоторое время и докуривает сигарету. Окурок он кидает в центр двора, где тот исчезает в белом снегу. Потом делает глубокий вдох и продолжает: — Просто легенду о тайной лаборатории я узнал от Хосока. Этой теме было посвящено одно из его последних эссе по истории. Мы сидели в библиотеке на рождественских каникулах — я домой не хотел, а Хосоку было некуда уезжать. И он меня спросил: «Юнги, а ты ничего не знаешь про тайную лабораторию короля Седжона?». На экскурсии меня словно швырнуло в прошлое. Я практически увидел перед собой прежнего Хосока, который улыбался и которого переполняла энергия. На самом деле, последнее Рождество мы провели вместе. Мы вдвоём сидели в пустой библиотеке, а снаружи валил снег. Я бы об этом и забыл, если бы судьба не решила вернуть это воспоминание — ткнуть меня в него мордой и напомнить о жизнерадостном человеке, которого больше нет.       Чимин удивлённо распахивает глаза, слушая историю. Он видит, как мрачнеет лицо Юнги, как поджимаются губы после произнесённых слов. Он торопливо ищет взглядом чужие пальцы, гадая, не дрожат ли они, однако старший держит руки в кармане — то ли чтобы не мёрзли, то ли чтобы скрыть дрожь. Точно Чимин определить не может.       Возможно, Юнги видит, что он за него переживает, потому что добавляет:       — Всё нормально. Я вполне могу об этом говорить.       — Необязательно говорить, если тебе некомфортно, — всё же мягко замечает Чимин.       — Да, но я хочу рассказать, — отвечает Юнги. Он делает ещё один глубокий вдох, вытаскивает из кармана пальцы, прячет лицо в ладони и убирает волосы назад. — Я чувствую, будто обязан ему. Не знаю. Я не верю в судьбу и глупые утверждения, будто мы должны сделать нечто определённое в своей жизни, но мне кажется, это место что-то значит — словно бог взял красный маркер, обвёл им этот храм на моей карте и ещё пририсовал рядом кучу восклицательных знаков. И потом я тоже приходил. Может, из-за свежего воздуха, плюс здесь спокойно, никто не беспокоит, и никто не подумает, что я буду здесь. Но ещё из-за Хосока. Странным образом это место связано с ним, и одновременно не имеет к нему никакого отношения.       Впервые Юнги так много говорит без сарказма и оскорблений по отношению к чему-либо. Яда в голосе нет, звучит его голос искренне, но и не сломлено. Он рассказывает о себе так честно, как никогда ранее не говорил. Это тот самый Юнги, который предложил Чимину сигарету — самая любимая чиминова версия Юнги, которая открывает себя и свои чувства; тёплая, однако в то же время печальная.       — Знаешь, Чимин, всем вечно повторяют, что надо разговаривать, что всё нормально, что это будет первый шаг. Но иногда тебе банально не приходит в голову мысль поговорить. Ты просто хочешь обо всём забыть и никогда больше об этом не думать. Хосок был ярким жизнерадостным человеком, я им восхищался. Вот сейчас я обо всём думаю и понимаю, что нам стоило поговорить, ведь я был единственным, кто понял бы его, и наоборот. Но после случившегося я просто не мог на него смотреть да и сам не хотел попадаться ему на глаза, потому что он знал, и я тоже знал. Может, если бы я попытался с ним поговорить, если бы…       Юнги прерывается на середине предложения. Чимин опять видит в нём трещину. Эмоции превращают слова в неразборчивую мешанину звуков. Старший снова делает глубокий вдох, будто бы подталкивает себя вперёд, заставляет говорить дальше и держаться за трезвость рассудка.       — Мы изначально не были лучшими друзьями, но после этого перестали друг с другом разговаривать. Хосок вообще прекратил разговаривать, со всеми. А потом однажды он просто… прекратил. Совсем. И никто не знал, почему, кроме меня. До того дня знал я один, — после этих слов он опять останавливается.       На этот раз Юнги долго молчит — он как будто раздумывает, хватит ли ему сил продолжить. Он смотрит сначала на храм, потом переводит взгляд на укрытую белым покрывалом землю и вздыхает, рукой снова касаясь волос.       — Знаешь, церковь не благосклонна к людям, совершившим самоубийство, — замечает Юнги. — Раз жизнь — это бесценный дар от бога, то самоубийство означает попытку человека завладеть тем, что принадлежит богу. И раз человек погиб, то нельзя в последний раз нажать на кнопку сброса, которая освободит от грехов. Говорят, что суицид — прямой билет в ад. Конечно, это лёгкий способ напугать людей, чтобы они такого не совершали, но если предположить, что всё правда, тогда получается, тот, кто совершил самоубийство, обречён попасть в ад, в то время как насильник покается на смертном одре и обретёт своё место на небесах? И шанс этого ещё выше, если тот самый грешник всю жизнь служил богу?       Картинка для Чимина медленно проясняется. Проступающая сквозь сарказм и иронию скрытая ненависть Юнги ко всему, что касается католической церкви — это хитрость, с помощью которой он прячет подавляемый им океан эмоций: давящая тяжесть вины, страх, душевная боль. Юнги легче злиться и ненавидеть всё, что он считает неправильным. Это защитный механизм.       — Я верю, что Бог видит всё, хён. Плюс, мы всё же не можем говорить точно, кто попадёт в рай, а кто — в ад. Человеческая логика и нормы морали не способны это определить, — говорит Чимин. — Но мне хочется верить, что Хосок нашёл для себя покой. Я хочу верить, что он больше не мучается. И в то же время я верю, что случившееся — не твоя вина, хён, и это видит и Хосок, и Бог.       Юнги издаёт тихий смешок. Чимин уверен: для старшего его слова звучали как полный бред.       — И ещё я хочу поблагодарить тебя за то, что рассказал мне, хён. Знаю, это нелегко, — добавляет Чимин.       — Такое никогда не бывает легко, — бормочет Юнги. Он вытаскивает из пачки следующую сигарету. — Но чувство внутри такое же, какое возникло, когда это место стало для меня почему-то особенным — когда я услышал историю про Ким Седжона и его тайную лабораторию.       — Ты о чём? Какое чувство? — не понимает Чимин.       Он думал, что Юнги сунет новую сигарету в рот, однако Юнги предлагает сигарету ему. Чимин берёт её. Он ещё не до конца понимает, что происходит. Зато понимает, что предложение сигареты — просто привычка. Юнги всегда так делает после тяжёлого разговора.       — Чувство, будто я должен об этом рассказать. То же самое, которое гонит меня сюда, хоть я никогда не понимал, почему и зачем. Оно говорит мне, что это место важно, и оно же требовало привести сюда тебя, — объясняет Юнги.       Чимину кажется, что сердце пропускает удар. Он медленно кладёт сигарету в рот, гадая, что же Юнги собирается сказать дальше.       — Оно утверждает, что поговорить с тобой будет правильно, хотя я точно знаю, что ты не дашь мне ни одного ответа, о котором я бы не знал или не размышлял, — продолжает Юнги с полунасмешливой ухмылкой, на что Чимин лишь закатывает глаза. — Оно просто говорит, что нужно это сделать и что это правильно, и я должен это сделать.       — И оно же велит тебе развращать меня сигаретами и другими смертными грехами? — шутит Чимин.       Он ждёт, что Юнги в ответ возразит, однако тот смотрит на него по-другому. Взгляд становится глубже, он кусает губы. Чимин такого Юнги читать не умеет, а сердце почему-то бьётся чуточку скорее.       — И оно говорит мне…       Чимин ждёт, пока Юнги щёлкнет зажигалкой, которую тот держит в руке, поднесёт к его лицу и подожжёт кончик сигарету. Старший как-то замирает, неотрывно глядя Чимину в глаза. Его фраза так и остаётся незавершённой.       — Хён?       Юнги моргает. С этим мимолётным движением он возвращается к реальности. Его взгляд меняется, он становится снова циничным Юнги с игривой усмешкой:       — Говорит, что надо тебе сказать, как нелепо ты смотришься с сигаретой, — заканчивает он фразу, прежде чем всё же поднести зажигалку ближе к лицу Чимина.       — Ага, конечно, хён, — бурчит тот, когда наклоняется чуть вперёд.       Он помнит, как Юнги в первый раз поджёг ему сигарету, придерживая его лицо рукой. Становится неловко, отчасти из-за этих мыслей. В голову лезут воспоминания, как близко пальцы Юнги были от его губ, как старший мог почувствовать кожей его неровное дыхание. Однако на этот раз внимание сосредоточено не на лице Юнги. Чимин смотрит не на несуществующие дорожки от слёз и не на краснеющие на морозе щёки. На этот раз его взгляд опускается на чужой рот, и внутри сидит то самое чувство, которое заставляет раз за разом возвращаться к Юнги, которое привязало Чимина к нему с тех пор, как он впервые увидел его с сигаретой в руках в самое первое воскресенье. И это чувство нашёптывает, что их губы друг от друга совсем недалеко, и что сократить это расстояние — не такая уж плохая идея.