Мальчишка, Который Ненавидит Бога

      Юнги сообщил Чимину, что больше не сможет сидеть вместе с ним во время воскресных месс, а на вопрос, почему так, лишь вздохнул и ответил, мол, он не поймёт, однако после прозвучавшего в тяжёлой тишине «кхм» Юнги опять вздохнул и наконец признался, что у родителей зародились подозрения, и они хотят поддержать образ дружной сплочённой семьи.       Семья — это ещё одна тема, которой Юнги редко касается, а если и упоминает то в такие моменты его голос всегда становится жёстким и беспокойным. Поэтому Чимин не давит, не расспрашивает. Чтобы расколоть старшего, торопиться не нужно. Когда правильное время наступит, он сам изольёт душу.       Они не могут сидеть вместе на мессе, зато Юнги предлагает встретиться после её окончания. «Где обычно», — пишет он, и на лице Чимина невольно расползается улыбка. Немного странное ощущение. У них есть общая, понятная лишь им двоим тема; эдакое тайное укрытие, принадлежащее лишь им и никому другому, пусть даже в качестве укрытия служит обычный закоулок за церковью.       Чимин с нетерпением ждёт первого воскресенья января, и было бы ложью заявить, что предвкушение не идёт по большей части из перспективы увидеться с Юнги. Некоторая доля его радости — это желание встретиться с Богом, отпраздновать библейскую субботу, в очередной раз принять священную плоть. Ещё до знакомства с Юнги последний день недели для Чимина никогда не казался полноценным без похода в храм. Эта привычка в нём уже запрограммирована, а месса — это такая же важная часть недели, как утром чистка зубов. Мин Юнги — лишь новая переменная в уравнении. Его существование для Чимина просто по случайности навеки привязалось к седьмому дню недели.       Однако в тот самый момент, когда по собору разносится первый аккорд органа и священник делает первый шаг через большие дубовые двери, Чимин чувствует: что-то изменилось. Что-то грызёт его грудь изнутри, будто заноза, от которой не получается избавиться. Сначала Чимин списывает это ощущение на тот факт, что просто Юнги нет рядом, однако как только наступает пора Причастия, как только вскидываются вверх все руки, а головы склоняются перед священной плотью, он понимает, что дело в другом. Внезапно Чимин замечает, насколько сложнее ему закрывать глаза, произносить молитву, смотреть на святого отца О и становиться на колени перед скамьёй наряду с сотнями других прихожан. Память подкидывает картинки плачущего Юнги и звук разбивающих сердце извинений, которые он бесконтрольно бормотал.       Ему теперь сложнее молиться, сложнее находиться в соборе, смотреть на пастора, на алтарь и на людей на мессе, так как сердце щемит, и разум невольно возвращается к сломленному Мин Юнги. Такое чувство, словно Чимин смотрит на прежний пейзаж, только через стёкла других очков. Алтарь не изменился, как и старый добрый отец О, который за ним стоит. Перед глазами всё точно такое же, каким было и раньше, однако сердце отказывается успокаиваться.       Он говорит матери, что после мессы встретится с Юнги, на что старшая Пак гордо улыбается — наверняка она по-прежнему думает, как же хорошо повлияет на сына дружба с человеком из уважаемой семьи. Вот таким образом в первое воскресенье года Чимин с гулко колотящимся сердцем шагает по территории храма и обнаруживает привычную картину: Мин с зажжённой сигаретой, прислонившийся спиной к стене. Теперь мессу он проводит рядом с родителями, а значит, приходится одеваться в церковь официальнее: сейчас у него аккуратно уложены волосы, и рубашка заправлена в штаны. Серьёзное отличие с прежним Юнги — отсутствие костылей, хотя обручи с колена пока не сняли. Чимин сглатывает. С чего вдруг сердцу обязательно надо заколотиться чуть громче, а ладоням потеть каждый раз, стоит ему увидеть перед собой Мин Юнги?       Ладно уж, если это явление объяснить чересчур сложно, тогда Чимину хочется хотя бы узнать, когда оно закончится. Когда он прекратит выставлять себя перед этим человеком дураком?       — Ну что, — тянет Юнги, наступив на окурок ботинком, после чего подходит к Чимину. — Скажи родителям, что собираешься на занятие по изучению библии.       — А что мы будем делать-то? — уточняет тот.       Юнги удивлённо вздёргивает бровь:       — Ты глухой? Я же только что сказал.       Чимин тихонько фыркает, насмешливо приподняв уголок губ, ведь ну реально, когда это Юнги реально подразумевал буквальное значение своих слов, если дело касалось религии?       — Ага, хён, конечно. Учить Библию пойдём?       Должно быть, он задумал какую-то уловку. Хотя даже если они действительно собираются на изучение Библии, то наверняка ситуация будет такая же, как с Розарием: Юнги потащит его туда, только чтобы посидеть и поболтать.       Чимин искренне не верит, что Юнги серьёзно потащит его на изучение Библии. Если уж признаться честно, то ему хотелось бы провести с ним время как-нибудь по-другому… как-нибудь поинтереснее и повеселее. Да даже просто пообедать или поболтать, сидя в кафе. Здорово было бы. Они ведь ни разу не встречались за пределами церкви. Поэтому когда Чимин оказывается в маленькой комнате вместе с десятком других людей и таким же количеством экземпляров Библий, то он даже не знает, расстраиваться или нет.       — Поверить не могу, что ты реально притащил меня на изучение Библии, — шепчет он сидящему рядом Юнги.       — Ну естественно. А что? Ты разочарован? Неужели хотел, чтобы я сводил тебя в кино на свидание? — отзывается тот.       Голову Чимину поворачивать не обязательно: он и так знает, что на лице у старшего хитрая усмешка. Лучше отвернуться в противоположную сторону в попытке спрятать тут же залившиеся алым румянцем щёки. Жаль, что нельзя отменить мысли, а в данном случае не озвучивать в своей голове именно такую надежду.       Перед ними несколько больших столов, сдвинутых в центр комнаты, которые образуют прямоугольник, где с каждой стороны расставлены стулья. Всего здесь двенадцать человек, хотя некоторые места по-прежнему пустуют; две белые доски отодвинуты к стене вместе с лишними столами и стульями. Эта небольшая комнатка расположена на втором этаже административного здания в том же самом комплексе, что и принадлежащий церкви собор. Тут таких комнат десятки — используют их разные группы людей, то ли для изучения Библии, то ли в качестве классов для детской воскресной школы.       Юнги сидит на углу стола рядом с Чимином, а дальше идёт несколько пустых сидений. Чимин украдкой косится на незнакомые лица вокруг, среди которых в основном девушки и парни примерно их с Юнги возраста: ученики старших классов и студенты. Все опрятно официально одеты. Чимин уверен, что они все присутствовали на одной мессе. Некоторые ребята тихо переговариваются со своими соседями, с которыми явно уже знакомы, остальные то ли играют на телефонах, то ли просто ждут — значит, они тоже здесь впервые, как и он сам. Чимин бросает взгляд на часы на запястье, гадая, чего же все ждут и сколько ещё осталось дожидаться.       Когда он поворачивается к Юнги с вопросом, зачем тот его сюда притащил, Мин отвечает усмешкой, а ровно в двенадцать дверь открывается, и в комнату входит хорошо знакомая фигура.       — Всем доброго дня. Готовы к нашей первой встрече в новом году? — объявляет энергичный позитивный голос.       В дверях стоит полный энтузиазма Ким Намджун с улыбкой на лице, Библией в одной руке и папкой в другой. Видимо, в этом кружке он вроде лидера, и именно его они все ждали.       — Добро пожаловать на изучение Библии. Как вы уже знаете, в этом году я заменяю господина Кима. Так, вижу среди вас ребят с прошлого года, здравствуйте Икдже и Донхёк, Минджу и Юджин, рад, что вы по-прежнему здесь. И вижу несколько новых человек!       Ким Намджун, который однажды проводил мессу, где Чимин присутствовал, и был давним другом Юнги ещё со школьных времён, приветствует и их. Чимину он улыбается радостно и понимающе, после чего переводит взгляд на Юнги, слегка изогнув бровь. Однако в следующее мгновение это выражение стирается с его лица вместе с улыбкой. Он явным образом демонстрирует недовольство и удивление при виде старого друга, который ждёт его на библейских учениях. Старый друг, да к тому же Мин Юнги. А тот спокойно сидит себе на стуле и весело глядит на Намджуна, скрестив руки.       — Предлагаю для начала всем представится, ведь приятно как и о Библии побольше узнать, так и познакомиться с новыми людьми, — говорит Намджун, занимая пустое сиденье рядом с Чимином.       Начинает он с себя. Намджун рассказывает, что изучает в сеульском университете право (что Чимина несколько удивляет) и помогает в храме проводить лекции и уроки изучения Библии. Дальше представление двигается по часовой стрелке: получается, Чимин окажется последним. В этот день ему приходится уложить в голове десять новых имён. Самую симпатичную девушку с невероятно доброй и тёплой улыбкой зовут Минджу, она изучает в университете экономику. Суджи — самая младшая из присутствующих, робкая девочка, которая, как оказалось, ходит в одну школу с Тэхёном и Чонгуком (Чимин сделал мысленную пометку рассказать потом об этом лучшему другу). Икдже и Донхёк, которых Намджун упомянул в начальном приветствии, кажутся знакомыми. Чимин предполагает, что видел их на каких-то церковных мероприятиях, куда его давно таскала мать. Намджун поддерживает расслабленную и дружелюбную атмосферу, задаёт всякие дежурные вопросы типа «на какую специальность дальше собираешься поступать» после «я в этом году заканчиваю старшую школу» или «за какую болеешь команду» после «в свободное время я смотрю футбол».       Юнги представляется коротко и просто: называет своё имя, не говоря фамилию. Наверняка намеренно опускает эту деталь.       — Так уж сложилось, что Юнги — мой давний друг. Мы шесть лет учились в частной католической школе-интернате, — тепло добавляет Намджун, а следующую реплику адресует уже конкретно Юнги: — И будучи твоим другом на протяжении шести лет, я вынужден попросить тебя сегодня взять себя в руки, не сеять хаос и не отравлять эти прелестные юные умы, хён.       Чимин — единственный, кто после этих слов улыбается, в то время как остальные ребята удивлённо вскидывают брови, услышав шуточку, которую способны понять лишь несколько человек.       — Не переживай, сегодня я не изображаю из себя дьявольское воплощение. Обещаю, Намджун, этот урок изучения библии портить не стану, — Юнги с усмешкой на лице поднимает руку, глядя на скептично настроенного Намджуна.       И заканчивается круг Чимином. Раздаются несколько охов и ахов, когда он отвечает на вопрос Намджуна, в какой универ надеется поступить. Видимо, Джульярдская школа известна даже простым обывателям.       После знакомства Намджун расписывает детали встреч. Они будут собираться каждую неделю в одно и то же время по воскресеньям. Изучение Библии — это свободное место, где любой может высказать свои мысли и вынести на обсуждение любую тему. Намджун также предоставит листы бумаги со списком тем и вопросом, которые они будут каждую неделю обсуждать.       После разъяснений следует молитва, знаменующая официальное начало урока изучения Библии. Намджун просит всех сложить ладони вместе, склонить головы и помолиться, после чего сам громко и уверенно начинает молитву, провозглашая свою благодарность Богу за то, что тот сегодня собрал их здесь по такому поводу. Чимин следует его примеру.       Правда, на середине молитвы Чимина почему-то тянет открыть глаза и покоситься на одного определённого человека, потому что очень уж любопытно увидеть, какое у него выражение лица. И он, прямо как маленький ребёнок, который решается стащить последний кусок шоколада, который мама запретила брать, приоткрывает глаз и поворачивает голову к Юнги. Он не удивляется, увидев, что глаза у того широко открыты. Взглядом Юнги с укором окидывает все сложенные в молитве пары ладоней, а руки у него по-прежнему скрещены на груди. Чимин пытается понять, что же у него на уме, какую суть он передаёт своим пронизывающим взглядом, только вот молитва слишком быстро подходит к концу.       — Ну, думаю, будет символично начать в новом году изучение Библии с нескольких отрывков из Бытия, — говорит Намджун, раздавая всем по листку бумаги с ручками.       У тех ребят, которые раньше уже посещали уроки, Чимин замечает с собой маркеры, тетради и разноцветные ручки, прямо как у прилежного студента на важной лекции.       «Тема дня — первородный грех», — видит Чимин на листке, а потом они все вместе по очереди зачитывают вслух отмеченные внизу стихи, листая Библию. Чимин, у которого с собой книги нет, быстро открывает установленное на телефоне приложение. (Юнги, понятное дело, насмешливо фыркает, в ответ на что Чимин лишь закатывает глаза.)       Отрывок Чимину знаком — его бы узнали даже нерелигиозные люди. Это классическая история о живущих в Эдеме Адаме и Еве, где Бог сказал им, что можно есть любые фрукты в саду, кроме одного самого прекрасного и соблазнительного плода, дерево с которым растёт в самом центре. Бог установил людям всего лишь одно правило, однако их лживая натура всё равно толкнула их к греху. Конечно, есть ещё часть, где Еву на грех подбивает змея, однако совершён он был всё равно руками человека. Одно простое правило — не есть то, чего есть нельзя, — а человек всё равно его нарушил, за что пришлось заплатить колоссальную и несоизмеримую ни с чем цену. Адама с Евой навеки изгнали из Эдема, и всё потому что они не послушались Бога.       После начинается дискуссия, и первые пятнадцать минут Чимин с Юнги просто слушают мнения других. У парня по имени Икдже энтузиазма тут больше всех: он целых пять минут без перерыва рассуждает на тему того, какое же подходящее Бог выбрал наказание, и что хаос с непослушанием действительно заложен у людей в ДНК. На вопрос «поступил бы ты так же на месте Адама?» он сразу же безо всяких колебаний отвечает «конечно», и после подчёркивает, что человеку необходим Бог, который поможет сдерживать названные ранее пагубные инстинкты.       Почти все в группе соглашаются, а девушка по имени Минджу даже замечает, что слова Икдже идеально отражают идею: человеческая суть есть грех, и лишь с помощью Бога можно от него избавиться.       — Знаешь, я бы поддержал точку зрения того, что в нашей природе заложена греховность, — шепчет ему Юнги, когда Донхёк задаёт Намджуну вопросы про роль змеи, выступающей в качестве адвоката дьявола в этой истории. — Но я бы не сказал, что бог здесь пострадавший. Скорее уж наоборот. Думаю, в этой притче бог совсем не такой невинный, каким кажется.       — Ты о чём? Бог установил чёткий свод правил, которые люди нарушили. Всё однозначно, — отзывается Чимин.       Юнги наклоняется ближе, после чего продолжает:       — Есть тут один интересный момент. Попытайся рассуждать рационально. Зачем бог из всех деревьев и растений в эдемском саду сделал запретным именно то, которое стояло в самой середине, и на котором висел настолько прекрасный фрукт? То есть, он же выбрал его в качестве запрещённого, правильно? Если да, тогда почему он не запретил уродливый мелкий кустарник где-нибудь в углу сада, или не запретил срывать противный плод на тернистой ветке? Если же бог не выбирал и всё-таки был не вправе решать, какое именно дерево должно стать запрещённым, и так уж случайно получилось, что им стало именно это прекрасное и легкодоступное дерево, тогда не стоило ли построить вокруг него заграждение и намеренно не давать Адаму с Евой подходить близко?       — Что? Абсурд какой. Бог предупредил их, что нельзя есть фрукт. Чем бы помогло заграждение? Человек не несёт ответственность за ребёнка, который утонул в его бассейне, если спасатель заранее предупредил его родителей, что там бродить опасно, — возражает Чимин.       — Зато родители могут засудить хозяина бассейна за то, что он не поставил нормальное заграждение, которое бы не позволило детям подойти к бассейну, и в юридических терминах это зовётся административной ошибкой, — говорит Юнги.       — Так ты пытаешься перекинуть вину с Адама и Евы на Бога? — переспрашивает Чимин.       Намджун в этот момент объясняет остальным символизм наготы в стихе, и Чимин чувствует на себе чужие взгляды, в которых присутствует как любопытство, так и лёгкое недовольство, ведь они, сидя на общем собрании, погружены в собственную дискуссию. Однако Намджун хорошо знает Юнги, поэтому не мешает им.       — Вовсе нет. Ты меня не так понял, Чимин. Я не говорил, что Адам с Евой в этой истории невинные овечки. Они виновны, на чём мы все здесь и остановились. Я намекал тебе на то, как бог будто бы специально позволил Адаму и Еве грехопасть. Не знаю, наверное, можно посмотреть на него как на арендодателя, который устал от жильцов и установил им специальную ловушку, чтобы выселить, обрекая как самих Адама с Евой, так и их детей на жизнь без крыши над головой.       — Так по твоим словам Бог всё это провернул умышленно, чтобы выгнать людей из Эдема? — уточняет Чимин. Голос у него не особо весёлый, ведь точка зрения просто абсурдная.       — Сам подумай. Сначала самый чудесный фрукт, ну и так далее, зато вспомни, что произошло после того, как Адам его съел, — Юнги замолкает, и лишь через несколько секунд до Чимина доходит, что старший желает услышать ответ от него.       — Адам с Евой поняли, что они голые, — говорит Чимин.       — И?       — Они застыдились и спрятались от Бога.       — И всемогущий всесильный всезнающий бог… Что он сделал дальше?       Чимин отвечает лишь после паузы, так как до сих пор не понимает, к чему Юнги клонит:       — Бог спросил, где они.       — Ага. Точно. Тебе это не кажется странным? Бог, который должен знать всё, что произошло в мире, который должен видеть наши самые сокровенные мысли и слышать невысказанные молитвы, и этот бог не знал, где прячется Адам? Видишь ли, вопрос-то был с подвохом. С его помощью бог зародил в Адаме чувство вины, и Адам, как от него и ожидалось, признался, что они прячутся. Бог поинтересовался, почему, на что Адам сказал: потому что они обнажены. Видишь, этого признания бог и ждал. Он ждал доказательства, чтобы подготовить записку о выселении. Ты когда-нибудь задумывался, что бы произошло, если бы бог изначально не установил правило не есть плод? Привлекло бы тогда вообще дерево внимание Адама и Евы? Если бы не существовало никакого закона, разбудившего в них непослушание, жили бы дальше поколения людей в Эдеме? Но нет, со всеми условиями, которые я тебе расписал, получается, что бог решил сыграть по-другому сценарию. Всемогущий всезнающий бог установил правило, которое люди заведомо — и он косвенно в этом убедился — нарушат, чтобы можно было обрушить на них наказание.       Лишь сейчас Чимин замечает, что все остальные молчат. Он слышит, как кто-то тихо кашляет, вежливо предостерегая их двоих, потом бросает быстрый взгляд, которым сразу же натыкается на недовольного Икдже. Чимин смущённо улыбается, после чего тихо бормочет свои извинения. Намджун, улыбнувшись в ответ, продолжает урок, давая Икдже возможность опять пуститься в разглагольствования (они уже на четвёртом вопросе, в рамках которого глубже рассматривают концепт первородного греха и разбирают разницу между «иметь грех» и «совершить грех»).       Чимин слушает очередной пятиминутный монолог Икдже о первородном грехе. Католическая церковь верит, что Адам с Евой, съев запретный плод, совершили непростительный грех, который навеки лишил человечество благословения, а их изгнание стало доказательством впадения в немилость, и через последующие поколения каждому рожденному человеку приходится нести в себе этот грех. Значит, ребёнок сразу рождается с грехом (что и определяет термин «иметь грех»), однако сам пока акта греха не совершил. Через второй контекст дети безгрешны, однако в них всё равно есть унаследованный грех Адама и Евы.       — Именно поэтому Бог является для нас жизненно необходимой частью жизни. Каждому ребёнку, каждой появившейся на свет душе нужен Бог. Единственный способ стереть этот грех — крещение. Католическая церковь позволяет нам спастись от ужасной ошибки, которую мы унаследовали от предков, от чуть ли не естественного греха, который закодирован у нас в генах, — говорит Икдже.       Его речь и выбор сложных слов напоминает Чимину типичного проповедника. Легко представить, как Икдже посещает пасторскую школу и произносит искреннюю эмоциональную проповедь.       Юнги рядом издаёт тихий смешок (который привлекает внимание и других ребят, однако их старший игнорирует), после чего наклоняется к Чимину и снова шепчет:       — И вот тут мой разум орёт, как же так? Почему бог, которому мы все поклоняемся, на самом деле такая тварь, раз не может снять с тебя проклятие, которое наложил на твоего пра-пра-пра-пра-пра-прадедушку, когда тот съел что-то из его сада? Ты бы такое поведение назвал справедливым? Наказывать ребёнка за то, что сделали родители? — с усмешкой тянет Юнги.       Чимин как и обычно собирается запротестовать, однако вселенная стечением обстоятельств прерывает его. На этот раз Икдже вежливо — однако с заметной пассивной агрессией — спрашивает, не обсуждают ли они что-то интересное и весёлое, и не хотят ли поделиться со всеми присутствующими.       — Нет, ничего интересного. Я обещал Намджуну не портить его урок, так что прошу, продолжайте. Извините, что прервал, — хитро отвечает Юнги, однако его извинение сглаживается ухмылкой, которая с лица так и не ушла.       Напряжение в комнате ощутимо подскакивает. Икдже явно бесит поведение Юнги, а Юнги его недовольство открыто и непринуждённо игнорирует в своей излюбленной манере. К счастью, в щепетильную ситуацию быстро вступает Намджун, предлагает перейти ребятам к пятому вопросу, и вскоре дискуссия возобновляется.       Юнги больше не пытается заговорить с ним, однако Чимин, сидя рядом в тишине на протяжении оставшегося занятия, серьёзно обдумывает сказанные им слова. Аргументы Юнги сводятся к простому вопросу, которым католики очень долго задаются. Почему Бог позволил подобному случиться? Почему Бог намеренно оставил людей упадку, если знал, что произойдёт дальше? Пастор бы ответил, что он сделал это, так как людям следовало усвоить урок, ведь ситуация тут прямо как у родителя, который воспитывает ребёнка. Бог не может постоянно держаться за руль, иначе ребёнок не научится сам ездить на велосипеде. Он будет падать, царапать колени, иногда плакать и звать родителей, однако однажды после многих попыток велосипед прекратит вилять из стороны в сторону, и ребёнок наконец-то проедет на нём заветные три метра, после чего радостно рассмеётся. Да, это всё было лишь тестом, как в случае с несчастьями Иова, как лишения, которые пережил Павел, как крест, который пришлось нести Иисусу, и всё во имя глобальной цели.       Однако почему тогда Бог допустил, чтобы двенадцатилетнего мальчика изнасиловал священник? Почему Бог позволил ребёнку забрать собственную жизнь? Почему Бог не наказал преступника так же сурово, как поступил с Адамом за съеденное яблоко? За яблоко Адама и его потомков изгнали из Эдема, а изнасиловавший ребёнка пастор по-прежнему на свободе. Почему? Почему Бог ничего не сделал?       Почему Юнги пришлось такое пережить? .       Урок изучения Библии длится около часа. Остальные и после окончания ненадолго остаются, чтобы пообщаться, однако Юнги быстро выскальзывает на улицу, наверняка желая выкурить сигаретку. Чимин замечает, как парень по имени Икдже недовольно зыркает через стол на Юнги, когда тот выходит из комнаты.       После похода в туалет Чимин находит Юнги на улице вместе с Намджуном, у которого в руке тоже сигарета.       — Знаешь, я серьёзно не ожидал увидеть сегодня вас двоих на моём занятии, — говорит Намджун. — Лицезреть лицо Юнги на первом уроке — всё равно что почувствовать угрозу прямиком от Люцифера, который желает испытать мою веру. Хотя я всё равно должен поблагодарить тебя за то, что ты сегодня ничего не испортил, хён, — обращается он к Юнги.       Тот в ответ усмехается:       — Ну, я решил устроить тебе сюрприз. Сокджин сказал, что ты с января сам начнёшь проводить занятия, а ещё я предположил, что на уроках изучения библии Чимину будет интересно, — в конце предложения Юнги бросает взгляд на Чимина.       — Конечно, хён. Нормальные люди приглашают друзей в кино или кафе, когда хотят провести с ними время, а не на уроки изучения Библии, — протестует Чимин.       — Я просто выполняю свою часть сделки и компенсирую этими уроками все стихи и установки, которые не мог раскритиковать во время мессы, — парирует Юнги.       — Пожалуйста, не прислушивайся к его дьявольским идеям и оставайся верным католиком, Чимин, — шутит Намджун, похлопывая Чимина по плечу.       Они ещё некоторое время стоят на территории церкви, перекидываясь словами. Чимин невзначай интересуется, где Сокджин — Намджун отвечает, что тот, на самом деле, сейчас как раз дожидается, когда же он закончит с административными обязанностями, и потом выдвигает предложение пообедать вчетвером. Чимину кажется, что Юнги сразу ответит согласием, однако старший поворачивает к нему голову, словно спрашивая разрешения и сначала узнавая, какое у него мнение. Чимин, у которого после мессы не запланировано никаких дел, приглашение с радостью принимает.       В целом это и есть объяснение, как он оказался за одним столом вместе с Юнги и двумя его школьными друзьями. Они выбрали итальянский ресторанчик в Каннамгу, который, если честно, Чимин считал немного чересчур роскошным для своих стандартов. Обычно они с Тэхёном проводили время в парке у реки Хан, поедая приготовленную на вынос жареную курицу и попивая бабл-ти. Поэтому Чимин, естественно, аж немного съёжился внутри, когда Сокджин с Намджуном заказали по бокалу вина. Зато учащённое сердцебиение на этот раз хотя бы можно списать на цены, которые сожрут весь его месячный запас средств, а не на сидящего рядом Юнги.       За обедом он получше узнал двух друзей Юнги. Сокджин, как оказалось, через несколько месяцев закончит учёбу в университете искусств, где учится актёрскому мастерству и театру. Они с Намджуном оба из богатых семей, что неудивительно: эти ребята идеально подходят под определение чеболей. Отец Сокджина работает на фондовой бирже, а отец Намджуна — в юридической фирме. Хотя, судя по рассказам, семья Мин по состоянию всё равно на вершине списка.       И даже несмотря на громадную экономическую пропасть между ними, Чимин искренне наслаждался компанией. В прошлом он уже несколько раз пересекался с Сокджином, поэтому знал, что тот со своей тёплой улыбкой выступает в роли любящего старшего брата для двух младших друзей. Намджун же кажется более расслабленным и весёлым, а иногда демонстрировал даже застенчивость и остроумие своими шуточками, которые хорошо подходили к остротам Юнги, однако, понятное дело, место циничного ворчуна было занято последним. Забавно наблюдать, как тот ведёт себя в окружении старых друзей. Юнги намного больше улыбается, у него не так напряжены плечи, и шутки он отпускает комичнее. Ребята следят, чтобы Чимин тоже участвовал в беседе, а вместе с ностальгическими воспоминаниями подчёркивают в разговоре и всякие позорные моменты в надежде его рассмешить.       Сначала Чимин слушает про их старые воспоминания с некой осторожностью, ведь именно в этом месте с Юнги произошло ужасное, именно в школе он пережил те самые травмирующие события, которые его изменили. Чимин ожидает увидеть на его лице намёк на дискомфорт или боль, которую не сможет закрыть маска. Однако когда Сокджин рассказывает, как Юнги иногда громко храпел или разговаривал во сне во времена их соседства, и когда Намджун вспоминает, как их класс подшутил над директором, уверенность Чимина тает. Трое ребят делятся прекрасными воспоминаниями и погружаются в ностальгические моменты прошлого, которые приносят с собой радость и смех. На лице Юнги ни следа печали — или же он аккуратно обходит стороной опасную тему. Однако какая бы ни была причина, во время разговора он ничем не показывает, что в этот чудесный период времени случилось нечто ужасное.       — Ох, надо было видеть, как кипел от ярости директор, когда понял, что мы перед мессой залили сиденье суперклеем, — выдавливает из себя Намджун вперемешку со смехом.       — После этого он отказался играть для дневной мессы на органе, и в принципе, вот так Юнги и выступил в школе на своём первом концерте, — продолжает Сокджин.       — Я целой школе одолжение сделал, когда сыграл Кирие в два раза быстрее нужного темпа, — самодовольно тянет Юнги, который явно гордится своей шалостью.       — Так ты уже в школе был демонёнком, хён? — подкалывает его Чимин.       — Ох, ты не видел Юнги на Релике, — вспоминает Намджун. — У нас дважды в неделю проходили уроки религии, мы назвали их Релика. В принципе, это очень похоже на изучение Библии, только без обратной связи. То есть, там не было дискуссий, мы просто слушали скучные лекции учителя. В последние три года старшей школы Юнги с госпожой О, которая вела Релику, были просто заклятыми врагами. Ему чуть ли не рот запрещали на этих уроках открывать, а их жаркие споры почти всегда заканчивались тем, что Юнги каждую неделю писал эссе. Теперь представляешь, как я заволновался, когда вошёл сегодня в класс изучения Библии и обнаружил его там?       — В свою защиту скажу, со мной Релика для вас всех проходила намного интереснее. Не приходилось целый урок слушать унылый голос госпожи О, от которого в сон сразу клонит, — заявляет Юнги с ухмылкой.       Они сидят в ресторанчике почти два часа, смеясь и разговаривая, а потом, словно по сигналу, Юнги встаёт из-за стола и приглашает Намджуна выйти на ещё один перекур, так как внутри курить запрещено. Тот сначала раздумывает, явно разрываясь между двумя вариантами ответа, однако в итоге сдаётся, бросает на Сокджина виноватый взгляд и обещает, мол, это одна-единственная сигарета на сегодня. Наглая ложь. (Однако Юнги, который при этих словах с озорством подмигивает Чимину, не позволяет выдать вруна их большому брату.)       Вот так Чимин снова остаётся с Сокджином наедине. Он боится, что атмосфера станет неловкой, однако тот быстро заводит тему для разговора:       — Кажется, ты Юнги действительно нравишься.       И не то чтобы Чимин был как-то против этих слов — он просто их не ожидает, плюс ситуацию усугубляет тот факт, что он в этот момент пьёт. Он давится водой, из-за чего начинает дико кашлять и пугает Сокджина. Старший протягивает ему салфетку, чтобы он вытер слезящиеся глаза, и параллельно уточняет, хорошо ли Чимин себя чувствует.       — Я в порядке, всё хорошо, — бормочет тот. — Что ты сказал, хён?       — Я сказал, что Юнги ты, кажется, очень нравишься, — повторяет Сокджин. Во второй раз слышать такое ничуть не легче. Чимин чувствует, как по щекам ползёт румянец. «Пожалуйста, пусть Сокджин не заметит». — И, насколько я вижу, ты на него положительно влияешь. Началось с мессы, а теперь вот ещё и уроки изучения Библии. Ты обращаешь дьявола обратно в ангела, — шутит он.       Чимин лишь тихо усмехается. Если бы Сокджин знал, кто на кого на самом деле влияет, ведь, честно говоря, по ощущениям кажется, что всё совершенно наоборот.       — И он открылся тебе, а Юнги очень неохотно открывается новым людям, — добавляет старший.       Вот тогда на ум Чимину приходят воспоминания об их предыдущем разговоре. Тогда он спросил у Сокджина о Хосоке, а теперь, неделю спустя, хранит секрет, который никогда не открывали никакой другой живой душе. Он вспоминает истории ребят о старой школе. Если бы Чимин не знал о случившемся с Юнги и Хосоком, внутри бы не зудела тревога. Он бы относился к беседе так же, как к обычным историям из жизни. И внезапно его это пугает. Какую травму человек способен прятать под маской непринуждённости? Сколько людей вокруг носят такие же маски, призванные скрывать слишком глубокий большой секрет, которым ни с кем не поделиться?       — Хён, во время последнего нашего разговора я упомянул Хосока. Мне просто… любопытно, — осторожно начинает Чимин. — Ты не знаешь, что с ним случилось? Кто-нибудь вообще в курсе, почему он… пошёл на это?       Тёплая улыбка на лице Сокджина меняется на грустную.       — Знаешь, Хосок был сиротой, — говорит он, а потом делает паузу, чтобы новая информация улеглась в голове. У Чимина уже болезненно щемит сердце. — Он вырос в приюте для сирот, которым заправлял тот же католический фонд, который финансировал и нашу школу. Хосок был способным учеником, он всегда заставлял других смеяться и улыбаться.       «Пока это не произошло», — думает Чимин. Пока Бог не допустил ужасное. Собственные пальцы, лежащие на бёдрах, подрагивают. Он задал вопрос, так как надеялся, вдруг кому-нибудь в школе известна правда, вдруг у кого-то есть подозрения.       — Я не знаю, Чимин. Никто не знает. За несколько месяцев до этого у него упала успеваемость. Учителя думали, что он связался с плохой компанией, стал шляться по улицам. Такое иногда в нашей школе случалось. Ну знаешь, на человека наваливается стресс из-за тонны заданий и высоких ожиданий. Много моих знакомых по этой причине скатились. Может, Хосок думал, что ему не к кому обратиться, — шепчет Сокджин.       Он думал, ему не к кому обратиться. Фраза эхом отдаётся в голове, где мелькают кадры с Рождества. Хочется самому расплакаться, однако Чимин делает глубокий вдох и с силой сжимает кулаки.       — А школа что-нибудь предприняла? — спрашивает.       — Ну, нас собрали и провели беседу о ментальных проблемах, и даже урок Релики посвятили случившемуся. До чёртиков напугали всех вечным проклятьем, — на второй половине голос Сокджина звучит особенно уставшим и разочарованным, и причину Чимину легко понять. Суицид в католическом учении объявлен неописуемым грехом. Прямой билет в ад, можно сказать. А разговор об этой теме на уроках в принципе приравнивался обречению любимого одноклассника на бесконечные мучения в аду. — Это произошло за несколько месяцев до выпуска, но я помню, что вскоре отец Сон ушёл в отставку.       Чимин удивлённо распахивает глаза:       — Отец Сон?       — Ага. Это священник, которого ты видел на той неделе, когда мы с тобой говорили. Он был учителем в нашей школе, а во время трагедии вообще классным руководителем Юнги и Хосока. Должно быть, случившееся его сильно подкосило, раз он ушёл. Наверное, чувствовал вину, — мягко говорит Сокджин, глядя перед собой грустными глазами.       У Сокджина в глазах грусть, зато у Чимина они наполнены яростью. И после всего содеянного он просто ушёл? Его перевели в другой приход, где можно спокойно дальше совершать зверства и где его никто не остановит? А высшие чины вообще знали, что на нём ответственность за смерть ребёнка? Или его отставка как раз была их рук делом, с помощью которого планировалось закопать грязный секрет куда подальше? Однако в глазах таких людей, как Сокджин, этот человек был святым, которого чувство вины заставило покинуть пост. Они не видели бессердечного труса, убегающего от своих злодеяний, как его видел Чимин. Ох, как же он зол. Хочется и плакать, и орать, ведь это всё ужасно несправедливо, и вообще ни разу не правильно. Хочется врезать ладонями по столу и рассказать Сокджину, на какого монстра он смотрит с уважением. Хочется, чтобы знали все, чтобы все видели суть этого монстра так же, как видит её Чимин.       Однако вскоре возвращается Юнги, прежде чем Чимин успевает сорваться и рассказать, а следом за ним Намджун, и у них обоих улыбки на лицах. Они вспоминают о небезызвестной госпоже О с заметными усами на лице. После этого продолжается разговор о старых добрых деньках, а у Чимина по-прежнему крепко сжаты в кулаки руки, и он глубоко дышит, пытаясь успокоиться.       В какой то момент Сокджин бросает бомбу:       — Кстати об учителях. Ты знаешь, святой отец Сон проводил мессу в Мёндоне пару недель назад?       Чимин сразу же поворачивает голову к Юнги. Сердце бешено стучит в груди, он понятия не имеет, почему сам паникует при упоминании имени. Душу немного грызёт вина. Если бы он не спросил про Хосока, Сокджин навряд ли завёл бы эту тему, таким образом, Юнги не пришлось бы слушать и даже думать об этом человеке.       — Ага, — отвечает Юнги коротко. Спина у него напряжённая, а по выражению лица ничего не прочитать.       — Как у него дела? — интересуется Намджун. — В каком он сейчас приходе?       И Сокджин принимается рассказывать, как помогал пастору с административными делами в декабре, как сейчас тот служит в аньянском приходе, который чуть поменьше. Чимин просто не может и не желает прислушиваться к его рассказу. Взгляд сфокусирован лишь на Юнги. Он ждёт, что старший продемонстрирует какие-то признаки нанесённой в прошлом травмы, что проступит мираж второго Юнги, который едва сдерживал всхлипы. Однако тот, прямо как в рассказах, лишь неподвижно сидит, хотя на лице у него непроницаемое выражение, и крепко сжаты губы. Юнги сидит на месте, словно ничего не происходило, и будто это имя не несёт для него никакого значения.       Именно так Чимину кажется, пока он не поворачивает голову и не замечает, как у Юнги неконтролируемо трясутся лежащие на коленях пальцы. Дрожь заметна невооружённым глазом, точно так же, как было в то знаменательное воскресное утро, и сердце в груди волей-неволей разбивается, стоит Чимин подумать, как Юнги, должно быть, сейчас себя чувствует, как он изо всех сил держится, чтобы не сломаться, в то время пока всё внутри сотрясает страхом.       — И он даже вспомнил прощальный подарок от нашего класса! — продолжает Сокджин.       Чимин делает единственное, что приходит в голову. Точно так же, как в снежный рождественский день, он протягивает руку к Юнги. Он крепко сжимает трясущиеся пальцы, выражая свою поддержку, которую не может высказать вслух.       — А расскажите ещё про эту госпожу О с Релики. Что самое ужасное Юнги ей говорил? — вклинивается в разговор Чимин, меняя его тему.       Намджун вдохновенно делится историей про знаменитые дебаты сторонника абортов Юнги, которые закончилась тем, что ему пришлось каждый день в течение целого месяца ходить на исповедь. Чимин в ответ тянет своё «что?» и восклицает «да ты сумасшедший, хён!», в то время как Юнги лишь отпускает в сторону лучшего друга ухмылку, слушая отчёт о своих правонарушениях.       Дрожь прекращается не сразу, однако с каждым смешком Намджуна и Сокджина Юнги постепенно обретает контроль над собой и успокаивается. И ему не обязательно смотреть Чимину в глаза или что-то говорить. Он просто переплетает свои пальцы с чужими и тоже сжимает их крепче. Так они дальше и сидят: держатся за руки, слушают истории Намджуна и переживают нервный срыв, который никто не увидел и не заметил.       Хосок думал, ему не к кому обратиться. А Юнги? В тот день Чимин обещает себе, что у Юнги будет такой человек. У него будет тот, на кого он может рассчитывать, кто может его выслушать. Даже если Чимин будет не в силах сделать ничего другого, кроме как подержать его за руку, пока тот распадается на части, он всё равно готов повторять это тысячу раз и держать его столько, сколько потребуется, пока Юнги не сумеет сам щёлкнуть зажигалкой.