Осколки, собранные после взрыва

Моей растоптанной гитаре где-то точно лет сто, Я выдыхаю кольца дыма тебе прямо в лицо, Не бойся, милая, весь этот город скоро будет наш, Ну ты чего такая хилая? Глотай свой «Garage»! алена швец – Олимпос

Боря, блять, злая. Сука, разозлить ее очень сложно, но когда это случается, лучше всем в радиусе километра валить. А Тея, сука такая, не просто не сваливает, она в этот костер бензина подливает.  — Заебала! — рычит Боря и в одну секунду оказывается рядом с Теей, хватает ее за горло тонкими разбитыми пальцами. Ибо нехуй. На самом деле, Тея заслужила. Потому что после Антверпена они так и не поговорили, видимо, Тея решила «все что случилось в Антверпене, остается в Антверпене», но Борю не обманешь, потому что подобную хуйню они проходили в Вегасе, и с другими городами это не работает. А в Антверпене они впервые переспали трезвые. И даже не упоротые. Просто Боря в какой-то момент прервала крайне интересный монолог Теи о том, как она скучает по Питу, и заткнула ее поцелуем. А Тея ответила. На утро они сделали вид, что ничего не было, и Боря готова была бы эту хуйню Тее простить, только через месяц, а собственно, сегодня, Тея начала ее стебать. «Мы недавно встретились с Питом, но я боюсь рассказывать, вдруг ты меня опять поцелуешь.» Сука. Слово за слово начался пиздец тотальных масштабов, и тогда Боря отвесила Тее очень звонкую и увесистую пощечину, а та в долгу не осталась, и вот теперь они стоят друг напротив друга, рука Бори сжимается на горле Теи, а она, блять, смотрит насмешливо. И это бесит. Боря смотрит в серые глаза, губы кривятся в ярости, Боря не видит себя со стороны, но знает, что зрелище не из лучших. Боря в ярости. А до этого состояния ее очень сложно довести. Острые ногти оставляют на коже Теи следы, которые долго теперь не сойдут, а Боре нравится. Пальцы Бори отпускают шею Теи, но перехватывает тонкие запястья, вжимают в стену, сжимают до синяков и кровоподтеков. Колено Бори ввинчивается между бедер Теи, давит, раскрывая.  — Шлюха, — выплевывает Боря прямо в лицо Теи и видит, как та вздрагивает. Потому что у Бори в глазах тьма. Бездна. И Тея стоит на краю и играет с ней. А бездна наконец-то смотрит в ответ. Боре нравится. Потому что она держала себя в руках очень долго, жалела Тею, думала, ей же забота и нежность нужны, думала, может, слишком давлю на нее, ее и так жизнь ебнула нехило, ей нужно дать понять, что я буду с ней нежной. Неа. Нахуй нежность. И Боря отпускает себя. Потому что Тея ее. Вдоль и поперек. И Боря чувствует, что свое она возьмет — всегда так было, она всегда добивалась того, чего хотела. И Тея, хрупкая девочка, куколка фарфоровая, слезы по светлым щекам, тоска по маме в глубине души, тоже то, чего Боря хочет. Боря впивается в чужие полные губы зверским поцелуем, жадно завладевает Теей, пускает кровь, чтобы было меньше помады и больше красного на губах, пробирается одной рукой ей под свитер, дергает, и ткань кружевного лифчика распадается с тихим всхлипом. А может, это всхлипнула Тея. Не поймешь. Да и понимать не хочется. Боря отрывается от ее губ и отпускает ее из своих рук. Тея отдышаться пытается, а щеку Бори обжигает пощечина. Боря улыбается, трет скулу, на которой остается красное пятно. Ухмыляется шире, почти безумно.  — Давай, Поттер, попробуй сильнее. Тея смеряет ее ненавидящим взглядом и садится на диван. Помявшись, Боря садится рядом. Тея достаёт сигареты из кармана, запаливает одну, затягивается и передает Боре. Они сидят и курят одну сигарету на двоих, и Тея кладет голову Боре на плечо. А Боря целует ее пальцы, запястье, на котором вызревают алые пятна. Тея хихикает и выдыхает дым в лицо Боре.