Осколки, собранные после взрыва

Мы с Борисом в Петербурге. Он хохочет, тянет меня с поезда не в отель, а сразу на Невский. Петербург он сокращенно называет «Piter», и это звучит забавно в его произношении. Он шутит какие-то совсем глупые и непонятные мне шутки про то, что два века назад меня обязательно надо сводить на Ligovski prospect, вот там бы я повеселился. Я поднимаю бровь исключительно по-борисовски, но он только машет рукой, ничего толком не объясняя. Меня останавливает какой-то пацан, начинает тараторить что-то, размахивая руками. Я улавливаю слова «chay» и «degustasia» — это мне знакомо. Я собираюсь уже пойти за пацаненком, который тащит меня в подворотню, но Борис перехватывает мою ладонь одним властным жестом.  — Drugim budesh etu huinu predlagat'. Eshe ras na glaza popadeshs'a — malo, bluat', ne pokashetsa. Pizdui' otsuda, — говорит Борис, наклоняясь к пацану, так тихо и холодно, что его моментально как ветром сдувает. Я половины и разобрать не смог.  — Блять, Поттер, — Борис смотрит мгновенно потеплевшим и повеселевшим взглядом на меня. — Если тебе предлагают что-то на Невском и предлагают куда-то пойти, не иди. Сразу нахуй шли, понял? Этот чай, который они тебе предлагали — наркота. На деньги тебя разведут только так, хорошо, если не грохнут. Всему, сука, учить надо. Мне хочется сказать, что в жизни я выжрал столько наркоты, что этого чая мне выпить как воды, но молчу и киваю — а Борис уже травит очередную байку из жизни и тащит меня вперед. Мы выходим к Эрмитажу, переходим дорогу, он не затыкается ни на минуту, но я его особо не слушаю, хотя вещает он о какой-то своей очередной большой любви. Около памятника — я так и не понял, кому — мы останавливаемся. На раскладном стуле сидит уличный музыкант, дышит на озябшие руки. Молодой парень с гитарой, колонкой и микрофоном, но вокруг него собирается маленькая толпа.  — То есть, как чай пить, так шли нахуй, а как уличных музыкантов слушать — пожалуйста? — моя бровь непроизвольно дергается вверх.  — Ничего ты в этой жизни не понимаешь, — Борис трясет кудрявой головой, совсем как мокрая собака. Он обводит рукой площадь. — Вот это Питер, понимаешь? Не эти пафосные рестораны, музеи, картины Васнецова там. Нет. Питер здесь, Поттер. И в метро. И в старых коммуналках, где курят один косяк на двоих. Понял? Здесь все настоящее. Парень перебирает онемевшими руками струны, чуть фальшивит и начинает напевать что-то, незнакомое мне. — С причала рыбачил апостол Андрей, а Спаситель ходил по воде. И Андрей доставал из воды пескарей, а Спаситель — погибших людей… Я вижу, как у Бориса загораются глаза. Он начинает подпевать тут же, будто ждал удачного момента. Я не понимаю почти ни слова, но взгляд Бориса, его пальцы, между которыми блуждает сигарета, которой он время от времени медленно затягивается в перерывах между словами и, не глядя, протягивает мне, зная, что я затянусь.  — Видишь, там, на горе возвышается крест, Под ним десяток солдат. Повиси-ка на нем, А когда надоест, возвращайся назад, гулять по воде, гулять по воде, гулять по воде со мной! Борис поет — низко и полногрудно, голос растворяется в ледяном воздухе. Борис поет — отдаваясь словам целиком и полностью, всем телом, громко и страстно. Борис поет — запрокинув голову, глядя не на музыканта, но на чернильное вечернее небо. Нам волосы треплет холодный, влажный ветер с Невы, я страшно замерз, но взгляда от Бориса оторвать не могу. От такого Бориса — распахнутое пальто, черная рубашка, откинутая голова, беззащитно обнаженная шея, через которую свободно проходят звуки. И слезы на глазах. Я вижу, как Борис смотрит сияющим от слез взглядом, будто молитву повторяя припев, улыбаясь растерянной, но радостной улыбкой. Мне, наверное, не понять его, но когда взгляд обращается ко мне, я думаю, что наплевать. Потому что Борис кажется совсем ребенком. Таким чистым, таким восторженным, что мне невольно передается его восторг.  — Видишь, там на горе, возвышается крест… — шепчет он и хватает меня за руку. Не смотрит на меня. Смотрит на небо. На гитару в руках пацана. Куда угодно, но не на меня. А я переплетаю наши пальцы, вынимая из них сигарету. Потому что это мне кажется правильным. И то, как вздрагивают губы Бориса, сдерживая улыбку, подсказывает, что я прав. Мы гуляем до поздней ночи, а потом приходим в хостел, который, по выражению Бориса: «vremen tsar'a Goroha». Когда он закрывает дверь, я разворачиваю его к себе, беру лицо в свои руки и целую его. Борис пахнет пеплом, водкой и теплым телом, и запах настолько привычный, что я сразу возвращаюсь домой. Когда наши губы размыкаются, Борис часто дышит, тыкается лбом в мой лоб — ни дать, ни взять щенок новорожденный, улыбается растерянно.  — Поттер… — шепчет, когда моя ладонь ложится на его шею. — Я хочу…  — Да, я знаю. Знаю, — в ответ говорю я и целую его еще раз. На этот раз он отвечает и улыбается в поцелуй. За окном шумит Нева.