In a big snowball

             - Чимини, крошка, почему ты встал? - слышу я в темноте знакомый до боли голос и понимаю, что он принадлежит моей матери. Снова кошмары. И всё вокруг резко приобретает очертания старой квартиры. Я наблюдаю за всем со стороны.       - Я слышал шум, мам, - маленький, трёхлетний я в светлой пижаме стою в дверях кухни, глядя на то, как отец молча курит у окна, а мать, сидя на коленях возле него, наспех утирает слезы.       - Нет, родной, всё хорошо. Иди спать. А завтра мы пойдем гулять и купим тебе тот набор доктора, помнишь? – она выдавливает из себя широкую улыбку, на что отец сверху как-то странно фыркает.       - Помню, - хочется покрепче прижать к себе этого ребёнка, в руках которого зажат белоснежный медвежонок, и унести подальше оттуда.       - Иди спать, и я тебе его куплю. Но только, если пойдешь спать, - мать всё ещё держит эту улыбку на лице. Такую знакомую, такую до боли в щеках ощутимую, такую нарочито счастливую и яркую. Такую, какую я двадцать четыре года знаю, а последние десять лет, изо дня в день вижу в зеркале.       - Обещаешь?       - Обещаю, Чимин-и, а теперь иди спать. Маме с папой надо закончить очень важные дела, - её хрупкие пальцы буквально впиваются в тонкую ткань белоснежной ночнушки, когда она чувствует падающий на плечо пепел с сигареты отца. И малыш Чимин-и уходит, плотно закрывая за собой дверь. Он знает, что мешать нельзя. Он знает, что вступаться нельзя. Он знает, что если он будет молчать – ему купят всё, что он попросит. Он знает, что любовь можно купить. Он знает, что его психику уже ничто не вернет.              Холодно. Очень холодно. Невероятно саднит горло от выплаканных, вероятно, недавно слез. А ещё просто нещадно болят руки, особенно кисти. Даже не двигаясь, я чувствую эту тянущую боль. И ноги. Видимо опять спал кое-как. Кажется, я уже привыкаю к тому, что закрыв глаза в одном месте, открываю я их совсем в другом. Так и сейчас, едва разлепив веки, я упираюсь взглядом в потолок, а значит – лежу на кровати. Интересно, как давно? Жмурясь, напрягаю мозг и пытаюсь понять: помню ли я что-то? Оказывается помню, потому что тусклые картинки медленно всплывают в сознании, как уведомления в телефоне, после долгого отключения. Вот я на кухне, сразу после ухода Хосока, начинаю медленно прибирать весь погром, который натворил. Помню, как сажусь на корточки и начинаю плакать. Особенно горько плачу над малиновым пирожным, потому что вспоминаю, что это любимый десерт Хо. Вспышка. Уже стою в ванной, опёршись руками о раковину, глядя вниз, как светло-розовые ручьи стекают по керамическим стенкам, сразу под ладонями. Вспышка. Сажусь на пол, напротив входной двери, и рассматриваю забинтованные левую ладонь и пальцы правой руки. Вспышка. И я снова открываю глаза, пытаясь сфокусироваться. Получается с трудом, но я скольжу глазами по гирлянде на стене, которая неярко горит, освещая комнату тёплым золотым светом. Комната все еще пустая на вид, но не по ощущениям. Взгляд цепляется за летящую занавеску, а затем за огромную, полную луну, заглядывающую в окно и идеально гармонирующую с ровным профилем.       - Юнги-я? – тихо шепчу я, слегка приподнимаясь на кровати на локтях. Его ресницы едва заметно трепещут, губ касается слабая полуулыбка, но голову он не поворачивает. Сейчас он, одетый в мою широкую черную футболку и драные джинсы, сидит на подоконнике, подогнув одну ногу к себе, а вторую спустив вниз и касаясь кончиками пальцев пола. Тонкие руки расслаблены и сложены на животе. Никакого напряжения, такой естественный и прекрасный. И только сев на кровати, я замечаю то, почему Юнги так ярко и красиво подсвечивается лунным светом, а занавеска то и дело подлетает в воздух. Окно открыто настежь.       - Юнги, ты чего? Ты же замерзнешь! – но он и ухом не ведёт, все еще немного улыбаясь и сидя неподвижно. Я сползаю с кровати, касаясь босыми ногами ледяного пола и замираю, медленно опуская глаза вниз. Весь пол устлан тонким слоем мерцающих кристаллов. Присматриваюсь к воздуху вокруг и вижу, что узорчатые мелкие снежинки, также кружат в танце по всей комнате. Вот теперь я окончательно просыпаюсь.       - Господи, Юнги, ты что с ума сошел?! Хочешь заболеть и заморозить нас?! – тихо шипя от прикосновений к ледяному полу, я буквально подлетаю к Юнги, чтобы взять его за руку и стащить с окна. Но он вдруг ловко хватает меня за запястье, дёргая на себя. Я запинаюсь о собственную ногу, лечу вперёд за движениями рук Юнги и падаю животом на его, едва не нырнув носом в распахнутое окно. Страх сковывает всё тело и даже внутренности. Крепко держа меня за запястье одной рукой, второй Юнги обхватывает правое бедро, сжимая пальцы на внутренней стороне и не давая мне, тем самым, вывалиться в окно. Моя жизнь, в буквальном смысле, была сейчас в руках другого человека. Искристый снег плавно кружится, оседая на моих волосах, рукавах кофты, дрожащих ресницах. Подо мной расстилается бесконечный белый океан из снега, который, словно в негативе, отражается сверху бескрайним чёрным небом, что затянуто легкой дымкой . Дома, машины, деревья, словно игрушечные, припорошены снегом и становятся немыми свидетелями той сцены, что разворачивалась в моём окне. Всё вокруг напоминало один большой снежный шар. Снова.       - Юнги, что ты делаешь? – дрожащим и будто не своим писклявым голосом спрашиваю я, не рискуя повернуть голову. Или вообще как-либо дёрнуться, например, взяться свободной от Юнги рукой – за подоконник. Сейчас кажется, что любое движение – смерть.       - Чимин-и, сколько попыток самоубийства у тебя было? – его голос более хриплый, чем обычно, и такой тихий, что я удивляюсь, как вообще его слышу. Но вопрос будто бы раздаётся в моей голове, словно Юнги в моей голове. Как тогда, когда мы говорили по телефону.       - Я давно не веду счет, - губы начинают дрожать, а нос ловит одну из резных снежинок. Только сейчас я понимаю, что мне совсем не холодно. И вовсе не от тепла человека рядом. Он, как раз, холоден и неподвижен – как камень. И хватка его на мне неизменно крепкая. Но мне не холодно.       - Ты боишься? Сейчас? – невозмутимо спрашивает Юнги.       - Да, - честно и коротко отвечаю я, потому что абсолютно не вижу смысла врать в подобной ситуации. Страх давно пробрался под кожу и сейчас колол изнутри.       - Почему ты не боялся тогда, когда пытался убить себя?       - Потому, что я желал этого.       - Но почему у тебя так и не вышло?       - Слишком сильный Ангел Хранитель? – я бегло облизываю пересохшие губы и едва дёргаюсь от неожиданности, когда слышу утробный смех. Более того, я чувствую его сейчас всем телом.       - Чимин-и? – ласково окликает меня Юнги и, впервые позволяет руке на моём бедре чуть ослабнуть, проводя большим пальцем по мягкой ткани штанов так, что кожа под ними будто воспламеняется.       - Скажи, что ты чувствуешь сейчас?       - Страх.       - А ещё?       - Обиду.       - Ммм, - тянет блондин, будто этого ответа он и ждал. Жутко невозможно жутко понимать, что ты практически висишь вниз головой из окна, удерживаемый лишь человеком, в которого с первого взгляда влюбился пару дней назад. Невозможно жутко и не хочется верить в то, что ему эта ситуация, кажется, доставляет огромное удовольствие. Я всё же не умею разбираться в людях, черт возьми.       - Обиду на что? – продолжает он.       - На себя. Что не умею выбирать людей.       - А, а, а. Неправда, Чимин-и. Ты обижен на себя не за это. И он прав. И откуда он только это знает? Закрыв глаза, от невозможности смотреть на ослепительный, переливающийся снег подо мной, я стараюсь ответить как можно твёрже:       - Мне обидно, что, когда я хотел умереть, мне не хватало на это силёнок. Потому что... - голос резко прерывается на вздох, - потому что...       - Потому что, что, Чимин-и?       - Потому что я - чёртов слабак, - наконец выдыхаю я, опуская голову и чувствуя, как по носу стекает горячая слеза, срываясь и падая куда-то в снежный океан.       - Бинго, - шепчет Юнги и снова тихо смеётся. - Чем отличаются те сотни разов твоих попыток, от вот этого единственного и честного шанса, скажи?       - Тем, что это не будет моим желанием и решением.       - А ты привык всё контролировать, малыш?       - А я привык...       - Что останавливает тебя сейчас? Ну, кроме моих рук, которые ты можешь попросить убрать.       - У меня есть друзья, работа.       - Всё это было у тебя и год назад. Но ты позволил бедняжке Хосоку найти тебя в ванной за минуту до того, как ты окончательно, точнее тебе так казалось, решил утопиться. Значит они - не та причина.       - Теперь у меня есть ты.       - А завтра меня не станет. И ты снова пойдешь топиться? Или резать свои милые ручки?       - Ты хочешь меня бросить?       - А это всё, что тебя сейчас волнует, серьёзно? – резкий, звонкий смех Юнги неожиданно разрезает тишину ночи, отчего у меня даже искрит в глазах. - Но, хорошо-хорошо. Я отвечу на твой вопрос – нет, я не собираюсь тебя бросать, Чимин-и. Как же я могу?       - Но, Юнги, зачем ты это все...       - Понимаешь, Чимин-и, я хочу, чтобы ты, наконец, определился. Прямо сейчас я могу тебе помочь и сделать то, что ты не мог сделать последние десять лет. Ты хочешь этого?       - Нет! – ответ получается чуть громче и резче, чем я ожидал и я мысленно ненавижу себя за эту слабость.       - Ну, так скажи мне правду. Почему? Мы определились, что тебя не останавливают друзья, я, в общем-то, тоже такая себе причина.       - Юнги, ты же...ты же знаешь все эти мои состояния... – уже не скрывая слез, тихо говорю я.       - О да, Чимин-и. Очень хорошо знаю. Перед глазами снова образовывается тёмная пелена с яркими всполохами света. Искры из глаз. Вот это как.       - Юнги?       - Да, Чимин-и?       - Пожалуйста, верни меня в комнату.       - Уверен, что не хочешь умереть прямо сейчас? – и снова эта обжигающая внутренности улыбка в голосе.       - Сейчас - точно нет. На секунду отпустив мою руку, Юнги одним движением подхватывает меня под грудью, чуть толкнув назад и заставляя коснуться ногами пола. Он был так близко. Но встать нормально не удавалось, ноги просто не слушались, подгибаясь в коленях и заставляя меня падать всем телом. Но Юнги не даёт упасть. Изящной кошкой спрыгнув с подоконника, он молниеносно обхватывает меня руками и прижимает к себе спиной.       - Что ты чувствуешь сейчас? – хрипло шепчет он мне на ухо, сцепляя длинные пальцы в замок на моем животе.       - Страх. И боль.       - От чего?       - От тебя. Тихий смех обжигает ухо, заставляя тело покрыться мурашками.       - А ты долго боролся, - вдруг повышает голос Юнги, и я чувствую, как он вздёргивает подбородок, говоря эти слова точно не мне. Поднимаю непослушную голову и слежу за его взглядом, который прикован к двери в комнату. В сознании что-то резко мутится. А ещё во мне. Безудержно хочется выблевать сердце и легкие.       - Ты тоже, должен заметить, - раздаётся с той стороны комнаты голос Хосока. Что он здесь делает?       - Это была достойная война, - Юнги разве что не клацает зубами.       - И я порядком от неё устал, - поднимает руку Хосок. Он выглядит очень уставшим, таким вымотанным, будто плохо спал целую неделю. Как и я. - Почему сейчас?       - Потому, что я чувствую, что время пришло, - я невольно дёргаюсь, вжимаясь спиной в Юнги, когда его рука поднимается к моему лицу, а палец вдруг врезается мне в щеку и ведёт вниз к шее.       - Он и так страдает всю жизнь.       - И я хочу ему помочь! – тонкие пальцы больно впиваются теперь уже в мои ребра.       - Что ты творишь?       - Он и так страдает всю жизнь, а сейчас внутри него как раз тот самый момент, когда он либо сломается совсем, либо...       - Либо он откажет тебе, - отрезает Хосок. – Кроме страданий Чимин боролся с тобой всю свою жизнь.       - Что происходит... – я отказываюсь понимать происходящее, обмякая в руках Юнги, но он крепко держит, не давая упасть хотя бы на колени. Вонзившись взглядом в Хосока, я стараюсь заставить свои шестеренки вертеться, чтобы прийти в себя и, наконец, включиться в ситуацию. Но выходит только висеть тряпичной куклой в руках Юнги, улавливая слова из их разговора. Так странно и хочется спать...       - ...он так боролся, что сейчас мы оба здесь! – вдруг доносится до меня рявканье Юнги.       - Это его перепутье. Он должен решить сам. Почему я стоял в стороне?? Юнги вдруг раздаётся громким смехом, больно впиваясь ногтями мне в кожу сквозь кофту.       - В стороне?! Ты околачиваешься здесь каждый день, напоминая о себе! Ты ни на секунду его не оставил. Ты...ты даже сейчас здесь, - выплёвывает он слова.       - Я всю жизнь с ним. Равно, как и ты. Но это должно когда-то кончиться.       - О, да. И это кончится прямо сейчас, да, Чимин-и? – Юнги слегка встряхивает меня, заставляя повернуть к нему голову и уставиться в чернильные глаза.       - Юнги, что происходит? – жалобно шепчу я, находясь уже на грани слёз.       - Я никогда не брошу тебя, Чимин-и, ты же понимаешь? Как я могу? Как могу, когда я – твоя самая главная страсть. Я веду тебя по этому миру уже двадцать четыре года. Я все те боль и слёзы, что топят тебя, в первую ступень приступа, заставляя захлёбываться. Я вся та злость, что кипит в тебе во вторую ступень, заставляя людей бояться, а руки крушить всё вокруг. Я вся та твоя апатия, что накрывает после, словно одеялом. Так бережно и нежно, - шепчет Юнги мне в самые губы. – Я – твоя паранойя, Чимин-и. И ты меня так сильно любишь... Но прижаться к моим губам ему не даёт Хосок, внезапно налетевший на отвлёкшегося Юнги и схвативший его за грудки. Я с гулким грохотом падаю на пол, мгновенно отползая к стене и вжимаясь в нее спиной. Передо мной сейчас дрались мой возлюбленный и лучший друг. Дрались не на жизнь, а на смерть, разнося друг другу лица в кровь и стирая костяшки пальцев. Белоснежная одежда Хосока уже начала покрываться пятнами крови, и даже на черной футболке Юнги виднелись тёмные брызги.       - Хватит, прошу вас... – но они меня не слышали, пытаясь разорвать друг друга на части. Как можно крепче обхватив голову руками и вцепившись онемевшими пальцами в волосы, я начал трястись всем телом и шептать себе, что всё будет хорошо. Слёзы полились градом, а мышцы лица сводило судорогой, перекидываясь и на другие конечности. Снова нервный тик. Каждый раз в приступ. Приступ. Кажется, снова начинается.       - Я боролся за его ясность столько лет не для того, чтобы сейчас ты задурил ему голову и оставил здесь навсегда! – ревёт Хосок диким зверем, впечатывая Юнги в стену.       - Столько лет труда, а я меньше, чем за неделю почти смог уговорить его запереть нас здесь и никогда больше не выбираться на свет, - окровавленные и распухшие губы блондина растягиваются в наглой ухмылке, которую я могу рассмотреть сквозь пелену слез.       - Это его выбор. Ты грязно играешь!       - Никто и не обещал тебе честности, крошка. Психика нашего Чимин-и всегда нестабильна, уж кому, как ни тебе это знать.       - Он должен выбрать сам!       - Это же не последняя наша война. Ты же знаешь, что я наберусь сил и вернусь, если он вдруг выберет тебя? Через несколько лет, я снова ворвусь к нему и попрошу остаться со мной, закрыться в себе, здесь, в нашем мире. Ему же тут так нравится, - улыбка так и не сползает с лица, и по ней же проезжается кулак Хосока.       - Он столько лет тебе сопротивляется. С чего ты решил, что у него не хватит сил запереть тебя навсегда?       - А у кого-то хватало? Самостоятельно, без таблеток? Во второй удар кулак Хосока замирает у скулы Юнги. Рука заметно вздрагивает.       - То то и оно. И как только наш маленький Чимин-и снова возьмет длительный перерыв в употреблении медикаментов, я буду тут как тут. Постепенно, минута за минутой, час за часом, я буду напоминать о себе, возвращаться, питаться и крепнуть, чтобы однажды – навсегда забрать его с собой, - шипение Юнги буквально отдаётся от стен и оглушает меня, даже сквозь прижатые к ушам ладони. Он отпихивает от себя Хосока, ухмыляясь кровавым ртом, подходит спиной к окну, а затем просто ныряет туда.       - Юнги-я! – кричу я не своим голосом, подрываясь с места и бросаясь к окну, но руки Хосока тут же перехватывают меня, сковывая. – Пусти! Пусти меня! Юнги!       - Чимин, пойми, это ты. Ты сделал этот выбор. И ты молодец, - быстро шепчет Хосок. – Чимин, ты такой молодец, что приходишь в себя. Чимин...Чимин...ты приходишь в себя... Оседая в руках друга, я уже почти не слышу его голос. Перед глазами все моментально чернеет, а затем вновь взрывается ярким белым светом. Распахивая глаза, я вдруг вижу над собой огромную лампу, слепящую белоснежным светом, такой же белый потолок и... две внимательно следящие пары глаз.       - Где я..?