Нелюбовь 2.0

***

      Он столько раз вплотную приближался к смерти. Он спускался в Тартар, и запах серы, которым пропитано это место, до сих пор мерещился ему во снах. Он готов был пережить гибель и последующее болезненное восстановление в безумной попытке завоевать девушку, которую желал. Он ежедневно чувствовал зловоние праха и тления во время обучения у ведьмы на Алтае. Он смотрел Смерти в глаза, когда ранил себя осколком её костяной косы.       Но теперь смерть была не просто пугающим призраком — она пришла, уселась рядом, положила сухонькую ладонь ему на плечо, впиваясь узкими зрачками в неподвижный кулёк, который Глеб Бейбарсов судорожно сжимал в руках…

***

Будет июль, яблоки в меду,

Поглядеть на тебя приду.

(Аффинаж — Котик)

🎶 Machete — Люблю

      — Бейбарсов Леопольд Глебович!       Гневно нахмурив брови, Таня молниеносно пересекла холл и в самый последний момент успела подхватить сына, который занёс ножку над второй ступенью Лестницы Атлантов. Крохотный носик Лео сморщился, и мальчик разразился недовольным визгом. Таня возвела глаза к потолку; каменные исполины, подпиравшие своды замка, равнодушно взирали на её материнские муки.       — Шшш, — предприняла она попытку угомонить ребёнка, — милый, ну, не надо. Ты ведь знаешь, что лестницы — это опасно, лестницы — это ай-ай.       Мальчик на мгновение замолк, уставившись на неё огромными прозрачно-зелёными глазами, а потом заплакал ещё горше. Таня прижала его к себе и заспешила к выходу из замка в надежде, что свежий воздух и развлечения парка изгонят из памяти малыша неприятный эпизод.       — Сыночек, не кричи так, иначе нас выгонят отсюда к Лигуловой матери, ну, сладкий мой, шшш…       — Я ведь просил тебя не сюсюкать с ним, — послышался глубокий баритон, который нельзя было спутать ни с каким другим.       Высокие двустворчатые двери были широко распахнуты, пропуская в прохладу каменного холла душное июльское марево. Таня замедлилась, потому что Лео, заслышав отцовский голос, моментально утих и, извернувшись в руках матери, потянулся к нему. Глеб подхватил сына на руки, откидывая со вспотевшего лобика чёрные кудри.       — В чём дело?       Мальчик вновь скривился, но, при взгляде на строгое лицо отца, ограничился всхлипом, ткнул пухленьким пальчиком в сторону Лестницы Атлантов и попытался объяснить произошедшее на своём языке:       — Мама… ай-ай… есица… ай-ай, Ео… есица сям… — его голосок дрожал от обиды.       — Мама не пустила тебя на лестницу, — спокойно пояснил Глеб, без труда разобравший лепет сына, — потому что это опасно. Ты ведь помнишь, мы это уже обсуждали: с папой или мамой — можно, самому — нельзя.       — Сям езя, — пролепетал Лео, комкая отцовскую рубашку и по-прежнему не сводя взгляда с желанных ступенек.       Таня, всё это время наблюдавшая за ними в немом умилении, хмыкнула:       — По-моему, ты не особо преуспел.       — По крайней мере, у меня на руках он не орёт так, что слышно на весь Буян, и для его успокоения мне не приходится прибегать к уменьшительно-ласкательной ерунде, которую ты называешь проявлением любви.       — Он успокаивается либо от ласки, либо от груди. Ты против прилюдного кормления, так что выбора не оставалось.       — У тебя из всех способов воздействия на сына — сюсюканье и грудь?       — Грудь — самый действенный способ влияния на всех мужчин в нашей семье, — съязвила Таня.       Бейбарсов усмехнулся. Они вышли под палящее полуденное солнце, сразу направившись к парку, где Лео смог бы вдоволь набегаться под тенью деревьев.       — Завтра он снова предпримет попытку, — заметила Таня, наблюдая, как мальчик нет-нет, да лукаво оглядывается в сторону удаляющегося замка.       — Разумеется, — Глеб перевёл на неё вспыхнувший взгляд. — Он же мой сын.

***

      Действительно, Леопольд Бейбарсов внешне получился вылитый отец, если не считать каре-зелёных глаз, но характером пошёл в мать. Неугомонный, неуправляемый, озорной, уже с первых дней жизни проявлявший своенравие. Однако, встав на ножки и побежав, Лео стал для родителей не только большой радостью, но и бесконечной головной болью. Он хулиганил, дразнил циклопов и своими шалостями доводил до белого каления поборника порядка Поклёп Поклёпыча.       Вот и теперь бывший некромаг, сощурив глаза, наблюдал, как Таня, нервно сдувая чёлку, несёт зарёванного Леопольда, которому явно помешали осуществить очередную пакостническую идею.       Прошёл месяц после инцидента с лестницей Атлантов. Стоял душный августовский вечер, а под Лукоморским дубом царила приятная прохлада. Там и нашли своё пристанище повзрослевшие друзья: Катя Лоткова с Ягуном, Гробыня и Гуня. Вокруг бегало их многочисленное потомство. Глеб смотрел на эту картину с затаённым теплом, изредка переводя взгляд на драконбольное поле, которое с этой точки хорошо просматривалось. В его левой руке была зажата кожаная папка с листами, а в правой — грифельный карандаш, быстро порхавший по листку, на котором вырастал купол поля, трибуны и маленькие фигурки игроков. Русалка Милюля, свесившись с ветвей, комментировала тренировку, внося в окружающую обстановку изрядную долю сюрреализма.       — Что на этот раз? — хмыкнул Глеб, откладывая рисунок и принимая успокоившегося сына из рук жены.       — С чего бы начать, — недовольно пробурчала Таня. — За ужином он схватил и оттаскал за хвост одну из жар-птиц. Естественно, всполошились и остальные. Пока я помогала ликвидировать этот кошмар, он умчал к Лестнице и добрался на этот раз аж до шестой ступеньки, где стал щекотать стопу одного из Атлантов. Тот разозлился, начал топтаться на месте, стены пошли ходуном. Прибежал Поклёп и разорался так, что даже Атланты испугались и притихли.       — Мой Клёпа такой несдержанный, — хихикнула сверху Милюля.       — Пока я разбиралась с Поклёпом, — продолжала Таня, недовольно поглядывая на мужа, — твой сын опять удрал и залез в кладовку со старыми пылесосами, где чуть не обрушил на себя гору этого нелетабельного старья — я успела в последний момент.       — Я слышал слово «пылесосы»? — встрепенулся Ягун, сидевший неподалёку.       Таня отмахнулась от него, а Глеб с усмешкой заметил:       — Ты так произносишь «твой сын», словно забываешь, что он ровно настолько же мой, насколько и твой.       — Ты меня обманул. Лео не от меня, — отрезала девушка, однако её губы тоже тронула лукавая улыбка.       Временами она вспоминала, что они с Ванькой и Ягуном были такими же дурными и неугомонными. Постоянно лезли, куда не надо; исследуя замок, попадали в переделки. Дразнили Атлантов, бесили Усыню, Горыню и Дубыню, и точно так же им не раз приходилось удирать от Поклёпа или прятаться от Медузии, чтобы не получить нагоняй в виде сглаза за очередную шалость. А ещё раньше, за много десятилетий до рождения Лео, другой юноша, в честь которого мальчик получил своё имя, сбегал по ночам из Тибидохса на Лысую Гору. Все они представляли разное поколение, но были из одного племени бунтарей, хулиганов и нарушителей спокойствия.       Убаюканная воспоминаниями, Таня перевела взгляд на друзей. Лужайка под Лукоморским дубом звенела от детского смеха. Ягун играл в догонялки с подросшим Николаем и тремя девочками Гломовых: Елизаветой, Софьей и Анной. Катя Лоткова наблюдала за ними со стороны, поглаживая недавно округлившийся животик. Чуть поодаль, по-кошачьи лениво щуря глаза, раскинулась Гробыня, изредка подначивая дочерей колкими замечаниями. Гуня кормил её с рук виноградом и громогласным басом объявлял счёт.       — Ладно Катя, но вот уж никогда бы не подумала, что Склепова станет многодетной мамой, — заметила Таня, глядя на обтянутый ярко-розовым коротким платьем живот подруги: Гробыня даже в таком положении не изменяла своему стилю. — Но ей идёт, как ни странно.       Обернувшись, Таня заметила странный взгляд Глеба, но разгадать его не успела — отвлёк Лео. Воспользовавшись тем, что родители на минуту потеряли бдительность, он с радостным воплем удирал в сторону океана. Пока Таня ловила сына, Гуня начал очередной разговор о пацанах. Он, мечтавший о сыне, очень привязался к мальчикам Глеба и Ягуна. Но если завладеть вниманием подросшего Коли было уже невозможно, то вот Лео, шебутной и озорной, Лео, с его серьёзно насупленными бровками и внимательными зелёными глазами, вызывал у Гломова особый восторг.       — Я ему грушу боксёрскую подарю! У меня аж целых две лишних. Одну покупал, когда Гробка ещё первый раз брюхатая… прости, милая, — исправился Гуня, получив ощутимый тычок от жены, — беременная ходила. Думал, мужика мне родит! Другую — когда второго ждали.       — Почему ж в третий раз покупать не стал? — не выдержала Таня, сбагрив сына Бейбарсову.       — В третий я уже не надеялся, — обречённо вздохнул Гуня, и Таня с Глебом переглянулись, старательно пряча улыбки.       — Не отчаивайся. Глядишь, в четвёртый повезёт! — обнадёжил бывший некромаг.       Гломов с тоской посмотрел на огромный живот Гробыни, который, по его мнению, ничем не отличался от предыдущих трёх, и, снова вздохнув, перевёл взгляд на Лео.       — Научу его приёмчикам всяким, чтоб вертушечку при случае смог отработать.       Глеб, который чрезмерное внимание к своему сыну, исходящее даже от друзей, не особо жаловал, отрезал:       — Не надо учить его никаким вертушечкам. Он маг, а не дворовая шпана.       — Да я ведь в хорошем смысле, — Гуня вскинул ладони, — чтоб там без всяких этих, чтоб нормальным пацаном рос, короче!       Бейбарсов хмыкнул: такое он понимал. Решив немного отвлечь сына и тем самым выгадать себе пять минут спокойствия, он зачаровал лежавший поодаль камень в резиновую лягушку, которая не могла упрыгать дальше пары метров. Лео взвизгнул и принялся носиться за лягушкой, не выходя при этом за пределы заколдованного круга.       — Ты так и не сказала, каким образом в итоге угомонила его? — поинтересовался Бейбарсов.       Таня напряглась, словно приготовившись к битве:       — Я взяла его полетать.       — Таня! — голос Глеба стал угрожающим, а глаза сузились, и это был вовсе не тот ленивый прищур, которым он смотрел на мир пять минут назад: по сероватой радужке расползалась гневная поволока.       Эта тема не впервые становилась причиной их ссор. Таня была помешана на том, чтобы Лео стал драконболистом. Малышу не было и года, когда она впервые взяла его полетать в ступе Глеба. Скандал, разразившийся тогда между молодыми родителями, заставил стены Тибидохса сотрясаться не меньше, чем встревоженные Атланты.       — Давай не здесь, — тихо попросила девушка, оглянувшись на друзей. — Не при детях.       Но так легко успокоить Глеба было невозможно. Таня посмотрела на резвившегося Лео, схватила мужа за руку и увлекла за широченный ствол Лукоморского дуба, скрывшись от посторонних взглядов. Она хотела тут же применить тактику нападения, но Глеб ей этого не позволил: положив ладони на шершавую кору дерева, он вжал в него Таню, нависнув сверху грозовой тучей.       — Глеб, я не могу говорить в таком положении…       — Другого не будет, — отрезал он. — Только так ты не сбежишь при первом же неудобном вопросе.       Она хотела возмутиться, но вовремя прикусила язык: такая привычка за ней действительно водилась. Но отдавать Бейбарсову преимущество в этом разговоре Таня не желала принципиально.       — Послушай, я была осторожна. Я помню все наши беседы.       — Видимо, периодически тебе стоит напоминать подробности. Это наш сын, а не просто твой очередной ученик!       — Спасибо, что напомнил! — она нахмурилась, однако начавший было закипать ответный гнев внезапно испарился, и её голос стал совсем тихим: — Это не блажь, Глеб, а нечто гораздо большее. Нечто важное. Драконбол — огромная часть меня, тебе это известно, как никому другому. Я хочу, чтобы сын пошёл по моим стопам. Я чувствую, что это судьба Лео. Если ты не веришь моему тренерскому чутью, поверь материнскому. Ты ведь и сам видишь, что его тянет к полётам.       Бейбарсов тоже резко остыл, ведь в словах Тани была правда. Лео действительно проявлял интерес к небу и буквально всем летательным средствам передвижения. А когда однажды тёплым весенним вечером он, сидя на руках у матери, увидел отца верхом на драконе, в маленьком сердце мальчика возникла мечта, которая вырастет вместе с ним.       Глеб устало провёл пятернёй по волосам, взъерошив их, и Тане нестерпимо захотелось прижаться губами к тёплому темечку. Что она и сделала, обхватив и пригнув голову мужа, вдыхая его родной запах. Этот милый жест вызвал у Глеба тихий смех, и он прижал Таню к себе.       — Я знаю, что иногда перегибаю со своим контролем…       — Это ещё мягко говоря, — хмыкнула Таня.       — Мне трудно, — было очевидно, что даже само признание далось ему непросто. — Я не знаю, как быть хорошим отцом. У меня не было перед глазами достойного примера. Никакого не было… Я хочу всё сделать правильно. Я хочу уберечь своего ребёнка от беды, от тех ужасов, что пришлось пережить мне.       Таня отстранилась от его груди и взглянула в льдисто-серые глаза, без труда отыскивая там тревогу.       — Глеб, ты хороший отец, — в её голосе не было ни капли сомнения. — Ты любишь Лео, и он это знает. Ты заботишься о нём, учишь его. Но ты не в силах оградить его от всех опасностей на свете. Вспомни, как ты боялся его падения, когда он только начал ходить? Сколько раз он с тех пор падал, ударялся и плакал? Но ты всегда был рядом, утешал его, помогал пережить обиду и боль. Просто будь рядом, ему будет достаточно знать, что отец всегда стоит у него за плечом в готовности протянуть руку.       Таня сама не знала, что значит быть хорошим родителем. Но её волнение меркло на фоне болезненных переживаний Глеба. Возможно, ей помогало фирменное гроттеровское легкомыслие, которое всегда служило хорошую службу, позволяя не зацикливаться на чём-то слишком сильно. Бейбарсов же всегда и ко всему относился чересчур серьёзно.       По его взгляду невозможно было догадаться, достигли ли её слова цели, но мышцы спины под Таниными ладонями слегка расслабились. Глеб опустил голову, касаясь чувствительной кожи её шеи, и она рассмеялась.       — Это запрещённый приём.       — Знаю, — хрипло шепнул он, потянувшись за поцелуем в губы.       С той стороны дуба раздался недовольный плач Лео: заряд магии исчерпался, и лягушка снова превратилась в камень.       — Иди займись ребёнком.       — Хочу тобой заняться, — недовольно пробурчал Глеб, скрываясь за пологом зелёной листвы.       Таня покачала головой: он до сих пор мог сделать с ней это — заставить одной фразой дрожать от желания, посреди дня, почти на глазах у друзей. Девушка улыбнулась, предвкушая ночь, во время которой она заставит его позабыть обо всех претензиях.       Однако у их сына оказались другие планы: набегавшись за день, вечером Лео ни в какую не желал укладываться спать. Он вылезал из кроватки, капризничал, просился по очереди кушать, в туалет, играть с «цикопами». Таня, вконец измучившись, прикрыла дверь в детскую под аккомпанемент бодрой болтовни Лео. За окном сгущались тяжёлые тучи и слышалось угрюмое ворчание грома. Приближалась гроза.       — Может, вернем его, пока ещё возможно? — вздохнула она.       — Поздно, — заявил Глеб, растягиваясь на кровати, — срок гарантийного возврата уже истек, и я выбросил коробку.       — Может, на него наложили сглаз? Заклятие гиперактивности? Завтра подойду к Зубодерихе.       Таня подозрительно посмотрела на устроившегося со всеми удобствами мужа — Бейбарсов закинул руки за голову и положил ногу на ногу, по его лицу бродила счастливая улыбка — и вскинула брови:       — Я так понимаю, помогать ты не идешь?       — Нет, — ещё шире улыбнулся бывший некромаг.       Таня понимающе кивнула. Уже на выходе из спальни она буркнула:       — Откажусь от родительских прав и разведусь заодно. Снова буду свободной женщиной!       Её догнал смех Глеба, потонувший в очередном громовом раскате. Спустя два часа Лео крепко уснул, сжимая в кулачке заколдованную резиновую лягушку. Таня, уморившаяся так, что ни о каких постельных авантюрах уже даже не помышляла, с трудом доковыляла до кровати. Бушевавшая за стенами Тибидохса буря не думала утихать.       — А здорово всё-таки, когда у детей есть братья и сёстры, — заметил Глеб. — Они могут быть лучшими друзьями, и отвлекать друг друга, когда родители готовы лезть на стенку.       Он помог Тане снять ботинки и теперь массировал её гудящие ступни. Девушка блаженно откинула голову, закрыла глаза и промычала что-то утвердительное, а потом, подумав, добавила:       — Надо отметить, что я сама росла с Пипой. Но это плохой пример, и он не считается. Так что соглашусь, хорошо, если малыш растёт не в одиночестве.       Глеб улыбнулся и вкрадчиво прошептал:       — Лео у нас тоже один.       Таня непонимающе приоткрыла один глаз:       — Что…       — Он ведь спит?       — Глеб! — У неё вырвался неловкий смешок.       — А в чём дело? — мягко продолжил он, поиграв бровями и взглядом указав на постель.       Таня с трудом подавила приступ хохота:       — Слушай, прекрати! Бейбарсов, я не шучу, — она выставила вперёд руку, — что ещё за глупости!       — Я предельно серьёзен, — он сгрёб её в охапку, утыкаясь носом в шею: — Танька, роди ещё одного ребёнка…       — Ну разве что только одного, — хмыкнула она, запуская пальцы в чёрные волосы.       Глеб зарычал и повалил её на кровать, а через минуту им обоим было уже не до смеха. Между ними, между их губами невидимой золотистой пылью повисли слова, самые важные, самые трепетные.       Таня любила изысканное бессилие, до которого Глеб доводил её своими руками, ртом, языком, всем, чем только мог осязать, что мог использовать, как инструмент. Она сжимала ногами его бёдра так же крепко, как гриф контрабаса. Она взлетала под самый купол, доходила до самого края, слушая его хриплый шёпот, цепляясь за его напряжённые плечи.       Эта игра, в которую всегда играют двое, нравилась Тане больше всех прочих. Она могла бы рассказать, каково играть в неё с Глебом, но не станет. Не станет описывать, какое это блаженство, когда его смуглая, покрытая тёмными волосами ладонь властно обхватывает подбородок, приникая к приоткрытому в стоне Таниному рту, или как он скользит в него языком, словно берёт её не только там, внизу. И вот уже вся её дерзость блекнет, съёживается под безжалостным маскулинным натиском, и Таня сдаётся, покорная воле Бейбарсова, потому что в этот момент он точно знает, что ей нужно. Он всегда знал её лучше неё самой, и это касается не только секса.       Низкое ворчание грома заглушало их стоны. Громада острова трепетала в страстном природном единении: дождь любил землю, она принимала его в себя.       Через месяц Таня, не скрывая радости, тихо прошептала Глебу во время вечерней прогулки: «Это случилось», и он подхватил её на руки, закружил над землёй. Лео, глядя на родителей, верещал от радости, хотя и не понимал причину их счастливого смеха.

***

Сквозь каждое сердце, сквозь каждые сети

Пробьётся мое своеволье.

Меня — видишь кудри беспутные эти? —

Земною не сделаешь солью.

(Марина Цветаева. Кто создан из камня)

🎶 Mujuice — Юность

      — У меня на носу матч с командой Брянских оборотней.       Глеб сжал переносицу, изо всех сил сдерживая раздражение, но оно уже прорывалось в реальность грубым тоном, жёсткими словами.       — Таня, я терпел, когда ты чуть ли не с рождения таскала Леопольда на тренировки. Молчал, хотя ты всю беременность провела на драконбольном поле, закладывая виражи на своём чудовищном инструменте. Но я не позволю тебе на сносях играть матч!       Последнюю фразу он выкрикнул, и Таня зашикала, напоминая, что в соседней комнате спит сын. Она была непоколебима; как и в первую беременность, она чувствовала себя прекрасно и не собиралась бросать любимую работу. Тем более это был важный отборочный матч перед чемпионатом Европы по драконболу. Оставлять команду в такой ответственный момент, команду, которая за последние годы наконец сыгралась и стала подавать большие надежды —нет, этого Таня не могла допустить! Однако Глебу её доводы не казались весомыми.       — Послушай, — попыталась она зайти с другой стороны, — я понимаю твои отцовские переживания. Но и ты пойми: я его мама, я прислушиваюсь к своим инстинктам. Неужели ты думаешь, что я намеренно сделала бы что-то, что могло бы навредить нашему ребёнку? Не позволяй страху превратить тебя в параноика, пожалуйста.       Бейбарсов вздохнул, нехотя признавая её правоту. Таня обняла его, пряча лохматую голову на груди. Руки мужа нежно погладили её по тугому животу, обтянутому драконбольным комбинезоном, пошитым специально с учётом её положения.       Таня не хотела, чтобы Глеб видел её глаза. Она сказала ему чистую правду: годы практики научили её интуитивно чувствовать все опасности сложной игры, знать меру нагрузок, которую она может вынести без последствий, а контрабас давно стал продолжением Таниного тела, и они всегда играли в лад. Однако на этот раз что-то всё же смущало её. Какое-то неясное предчувствие и тревога, словно предгрозовые тучи, омрачали безоблачность их существования.       Но когда Тибидохс зашумел сильнее обычного, принимая игроков и гостей, Таня отвлеклась от мрачных мыслей. Она с интересом приглядывалась к команде Брянских оборотней, которые прибыли в своём волчьем обличии. Огромные серые звери, расхаживающие по замку на задних лапах, пугали младшекурсников, и даже некоторым игрокам сборной Тибидохса стало не по себе при взгляде на них.       Во время торжественного ужина по случаю предстоящей игры в небе над Буяном почти не гасли радуги Гардарики. Одна из них возвестила появление Ваньки Валялкина. Таня с радостным смехом бросилась ему на шею, не сразу разглядев за его плечом смущённую улыбку Лизы Зализиной. Она обняла и её, и это было так же естественно, как сомкнуть пальцы вокруг смычка. Лиза казалась заколдованной принцессой, с которой, наконец, спало проклятие.       — Вы, я смотрю, времени даром не теряли, — усмехнулся Ванька, пожимая Глебу руку и приобнимая его за плечо.       — До нас им далеко, — заявила стоявшая тут же Гробыня. — А вы с Лизон чего отстаёте?       Их с Гуней четвёртый ребёнок оказался долгожданным мальчиком, которого без затей назвали Гуней-младшим. И теперь счастливый Гломов, без того обожавший жену, буквально носил её на руках и готов был исполнять любое её желание. Желания Склеповой, одно экстравагантные другого, включали поездки по всему миру с грудничком на руках. Разумеется, масштабную игру, проводившуюся в Тибидохсе, она тоже пропустить не могла.       — То, что вы с Гломовым не можете вовремя остановиться, все уже и так давно поняли, — хмыкнул Глеб и перевёл тему.       Таня знала причину: Бейбарсов не забыл, как тяжело им было от подобных разговоров в ту пору, когда Лео ещё не пришёл в их жизнь, и не желал другу таких переживаний. Поймав благодарный Ванькин взгляд, Глеб хлопнул его по спине, и вчетвером они направились к мосту через ров. Во время этой недолгой прогулки Таня ощущала странную сюрреалистичность, прокручивая в голове картину двух их семей, прежние обиды, ревность, безумную вражду. Можно ли было сейчас поверить, что когда-то Глеб жил с Лизой? Можно ли представить, что он готов был убить Ваньку из дикой злости на то, что тот украл его любимую женщину, а сам Ванька ненавидел Глеба настолько, что готов был сам лишиться магии, отняв её таким образом и у своего врага? Можно ли было узнать в нежной красоте и спокойных манерах Лизы Зализиной ту дёрганую, несчастную девушку, которой она была все годы обучения в Тибидохсе? А в шагавшей с ней рядом длинноволосой девушке в простом льняном платье, девушке, поглаживающей круглый живот и ведущей за руку маленького мальчика — разве можно было узнать прежнюю девчонку-подростка, не знавшую, чего она хочет?       Как же сильно перекрутила их жизнь, сплела нити их прошлого и будущего. Из той далёкой точки пять лет назад, из точки, в которой все четверо были глубоко несчастными, выбрав не того человека и не тот путь, невозможно было разглядеть это счастливое настоящее. И, минуя распахнутые двери замка в сопровождении людей, которые были ей по-настоящему дороги, Таня Гроттер ещё раз поблагодарила судьбу за шанс, который она ей когда-то подарила.

***

      Тёплый майский вечер, на который была назначена игра, выдался ясным, но ветреным. Ангары, окутанные чёрным дымом, тряслись от хриплого рёва драконов. Стоя неподалёку, Таня видела, как трибуны постепенно заполнялись болельщиками. Её лицо и руки были покрыты пахучей мазью из упырьей желчи. Радостный гул наполнял воздух, предвкушение любимой игры будоражило кровь. А сердце Тани сжимало дурное предчувствие.       Из ближайшего ангара вышел Глеб, так же затянутый в кожу: явно напутствовал Раду перед матчем. После знаменитого поединка с боевыми магами, произошедшего почти пять лет назад, он стал постоянным наездником Рады. Так, как Глеба, скальная дракониха не любила никого. Соловей мог бранить её и управлять ей на поле, Тарарах мог вылечить воспаление, если что-то застревало между роговыми пластинами её чешуи. Но лишь Бейбарсову было дозволено седлать её, лишь его она поднимала в воздух, облетая Буян.       Заметив жену, Глеб приблизился, погладил её по предплечью, заглянул в глаза. Таня отвернулась, делая вид, что оглядывает команду противника, но ощущала его тяжёлый взгляд.       — В чём дело? — тихо спросил он. — Тебе нехорошо?       — Всё в порядке, — её голос прозвучал на удивление бодро, без фальши.       — Я думал, мы это уже проходили, Таня. Не лги мне. Что происходит? Тебя что-то беспокоит, я же вижу. Можно отменить игру, ещё не поздно. Или попроси Соловья заменить тебя.       В ушах у неё зашумела кровь. Она резко выдернула руку из его захвата и отступила на шаг.       — Заменить… меня? Меня? Я лучшая нападающая Тибидохса! Я капитан сборной школы! Я готовилась к этому матчу, не жалея ни себя, ни команду! А ты предлагаешь мне отступить в последний момент из-за лёгкого волнения? Я не трусиха! Иногда мне кажется, что ты меня совсем не знаешь!       Она знала, как жестоко и несправедливо прозвучали последние слова, но не стала дожидаться реакции на них. Развернувшись, Таня зашагала к Ягуну, бросавшему тревожные взгляды в их сторону. Она не видела, как побелело лицо Глеба, как он сжал челюсть, силясь взять себя в руки, а потом направился в противоположную сторону. Поравнявшись с играющим комментатором, она услышала тихое «Ты в норме?» и молча кивнула головой.       Игроки уже заняли исходные позиции. Смычок привычно лёг Тане в руку. Круглый, как мячик, живот ничуть не мешал ей, она приспособилась, она могла играть в любых условиях, при любом самочувствии, в любом настроении. Она была профессионалом, именно это определяло её, Таню Гроттер. И она докажет, в очередной раз докажет всем, кто она есть: противникам, болельщикам, фанатам. И Глебу.       Таня обвела глазами свою команду и вспомнила, что точно так же когда-то смотрел на них, юных драконболистов, Соловей: с трепетной надеждой. Поймав полыхающий взгляд единственного глаза тренера, его исполненный спокойной уверенности кивок, она в последний раз огладила живот и шепнула:       — Всё будет хорошо, малыш…       Ворота ангаров со скрипом распахнулись, являя всем огромного дракона команды оборотней по кличке Зелёный. Он рвался с цепей, которые с трудом удерживало не меньше дюжины джиннов. Когда в противоположном конце поля показалась Рада, стало очевидно, что она почти вдвое меньше Зелёного. Однако её умные красные глаза смотрели на мир с не меньшей свирепостью. Глеб Бейбарсов подошёл к самой морде драконихи, погладил костяные шипы на её голове и что-то сказал. А затем умелым движением сдёрнул с неё намордник, и джинны отпустили удерживающие Раду цепи. Она тяжело взмахнула кожистыми крыльями и поднялась над полем. За драконами в воздух взмыли арбитры, выпуская мечи. Игра началась.       Сборная оборотней тут же выдвинулась вперёд, применяя свою фирменную атаку клином. Танина команда, задолго до матча изучившая тактику противника, была готова к подобному трюку. Они, наоборот, рассредоточились, выпуская на передний план защитников и нападающих. Полузащита стерегла дракона. У сборной Тибидохса была хорошо выстроена оборона, и волки это поняли, однако у них в запасе было ещё немало козырей. Ягун, метавшийся над гигантской головой Рады, как всегда неистовствовал:       — Дражайшие дамы и господа, наши мохнатые друзья из Брянских лесов с наскока дают понять, что они явно не пальцем деланные! Их капитан Эмилио Тобуш использует заговорённый пас и ловко обходит нашего нападающего Карима Амирхана! Если бы Карим следил за игрой, а не за красоткой Сарой Цойфер, он бы, возможно, не профу… прощу прощения, не пропустил пламягасительный мяч!       Таня заложила крутой вираж, чтобы не тратить время на разворот, и стрелой полетела к другому концу поля. Кивнула Вике Рыжовой, которая страховала её, и они блестяще разыграли множество раз отработанный фокус с правдой-неправдой, используя дар Вики. Капитан оборотней, заметив, что его плотным кольцом окружила защита противника, бросил заговорённый пас своему нападающему Тушу. Тот произнёс правильно контрзаклинание, однако, едва зелёный мяч оказался в его руках, тот слетел с блестящего пылесоса последней модели. Вика проводила его довольным взглядом, подхватывая выпавший мяч, и устремилась к дракону оборотней.       — Так-так, а ветер-то переменился! — вещал Ягун. — Блестяще сработанная атака нашего бессменного капитана Татьяны Гроттер-Бейбарсовой и полузащитницы Вики Рыжовой дарят сборной Тибидохса шанс. Брянский нападающий Туш аккуратно отдыхает на песочке рядом со своим пылесосом… а модель-то знатная! Четыре мусоросборника, хромированная труба! Специальное напыление от драконьего пламени! Не пылесос — конфетка! Но я, кажется, отвлёкся… Потому что мяч уже в руках Карима Амирхана…       Таня видела, как наперерез полузащитнику бросились несколько смазанных серых фигур на блестящих пылесосах. Она подрезала одного из них, и мощный поток воздуха закружил оборотня, сбив с курса. Краем глаза Таня отметила, как Карим свесился с ковра-самолёта и мощным броском закинул мяч в пасть Зелёного. Сверкнула белая вспышка, и трибуны взорвались криками.       — Три-ноль в пользу сборной Тибидохса! Карим, беру свои слова назад, смотри на Сару, сколько хочешь, если после каждого жаркого взгляда будешь забрасывать по мячу!       Ветер усиливался, то и дело сбивая контрабас с курса. Капризная удача, подарив команде Тани три очка, тут же повернулась своим двойным ликом к соперникам. Прорвав защиту, капитан оборотней Эмилио Тобуш подлетел к Раде максимально близко, смазанный рывок, — и из распахнутой пасти дракона повалил лиловый дым, а затем раздался оглушительный рёв, заменяющий у крылатых ящеров звук чиха. Счёт почти сравнялся, став три-два в пользу сборной Тибидохса.       Поднявшись почти под самый купол, Таня видела, как на поле лежит Соловей — он часто следил за матчем именно в этой позе. Тренер подавал ей какой-то знак, и она пустила контрабас в штопор, опускаясь к земле. В этот момент мимо проскочила яркая жёлтая вспышка, и Таня заложила вираж, ощущая, как неприятно скрутило все внутренности. Живот пронзила вспышкой боли. От неожиданности она дёрнулась, рука, сжимавшая смычок, дрогнула, и контрабас бросило вперёд, так, что юркий мяч будто сам прыгнул в ладонь девушки. Она не стала проверять, зовёт ли её по-прежнему Соловей. Завладеть обездвиживающим почти в самом начале матча — редкая удача, и Таня её не упустит.       Низ живота вновь прошила судорога. Хлещущий ветер растрепал заплетённые в тугую косу волосы, в ушах свистел воздух. Таня видела, как впереди вырастает гигантский дракон оборотней. Он злобно размахивал хвостом и щёлкал зубами, разевая пасть. Это будет не так трудно. Она ловко огибала пытающихся идти в контратаку оборотней, а потом по правую руку от себя заметила Машу Феклищеву. Девушка кивнула ей, вырываясь вперёд, чтобы прикрыть.       Таня сделала свою ставку, как говорится, all in*. Не сосчитать, сколько матчей она уже отыграла, сколько раз пролетала над этими самыми трибунами, когда они сверкали вспышками колдокамер, пестрили яркой униформой болельщиков; над сотнями людей, скандировавших её имя. Перед глазами ярким видением встала фигура Гурия Пуппера, он клонился к метле, сливаясь с ней, в стёклах его очков Таня видит свой силуэт. Вспышка — и её тень уже мечется в глазах Леопольда Гроттера, он ловит её отчаянный, полный тоски взгляд. Вспышка — и такой же взгляд она встречает в тёмных зрачках некромага, отдавшего ей своё чёрное сердце под громовые аплодисменты.       Мельтешение кожистых крыльев перед глазами напоминало калейдоскоп. Таня видела, что Витя Кубинцев на своём новом пылесосе «Лопух-дизель» страхует её с левого фланга. Воспользовавшись мгновением, она резко поднырнула под крыло дракона, уже зная, что победа близка, — остаётся лишь обогнуть толстенное туловище и, поднявшись прямо над глазами дракона, дождаться, пока тот поднимет голову и разинет пасть. Этот трюк Таня проворачивала не раз. Однако Зелёный внезапно громко взревел и заметался из стороны в сторону. Таня увидела, как гибкий, словно хлыст, драконий хвост стеганул по Вите, и тот, перевернувшись в воздухе, стал падать.       Озарение пришло такой же яркой вспышкой: зверя чем-то опоили. Таня слышала, как зашумели трибуны, слышала голос Ягуна, кричавшего что-то о нарушении правил. Она хорошо знала это поведение обозлённого допингом дракона, и знала, как действовать. Но очередная волна резкой боли застала её врасплох, и это промедление было роковым. Она не ощутила боли, не почувствовала удара мощного крыла, выбившего её с контрабаса, но у неё вдруг потемнело в глазах. Она кружилась в воздухе бесконечно долго, зная, что страховочное заклинание непременно сработает, не может не сработать, и ей чудилось, что среди криков сотен болельщиков она слышит один-единственный голос, хрипло выкрикивающий её имя…       Рада издала протяжный рёв, из запертых ангаров ей вторили сыновья Гоярына. Таня лежала на песке драконбольного поля, её тело сотрясали мучительные спазмы. Она пыталась сфокусировать взгляд: к ней бежали какие-то люди, вот они склонились над ней, чьи-то руки легли ей на живот. В следующие мгновение все отступили, будто откинутые в сторону мощной силой. Таня не могла разглядеть лица Глеба, глаза ей застилали пот и слёзы, но она слышала, как он отчаянно просит её о чём-то. Он много раз просил её, а она почти всегда отказывала. И вот к чему это привело. Её сознание стало уплывать куда-то, хотя она изо всех сил цеплялась за эту реальность, в которой её ребёнок боролся за свою жизнь. Отчаяние охватило всё её существо, и последним усилием она слепо ухватила ладонь Глеба.       — Прости меня, — Таня была рада, что успела сказать это, прежде чем спасительная темнота забрала её к себе, туда, где не было страха, боли, стыда и мучительного чувства вины.

***

      Таня не кричала. Боль накатывала на неё, подобна океанским волнам, сбивала с ног, вышибала дыхание, а схлынув, оставляла опустошённой, обессиленной. Всё было иначе, чем в прошлый раз, когда она рожала Лео. Тогда закатное солнце золотило высокий потолок магпункта, за дверями которого любимый мужчина ждал её с волнением и затаённым счастьем.       Сейчас стены Тибидохса сотрясались от грома, и потолок время от времени освещался кривой вспышкой молнии. За двустворчатыми дверями ждал Глеб, содрогавшийся от страха и ярости.       Ветер, поднявшийся к началу матча, принёс с собой бурю. Таня думала о ночи, когда ребёнок был зачат, о том, что тогда на остров обрушился такой же сильный шторм. Но буря, что бушевала в её душе, была куда более устрашающей. Стихия успокоится, и к утру Буян, умытый дождём, согреется под лучами благодатного солнца. Таня же не получит избавления от бремени так скоро и легко.       Она слышала жёсткий голос Ягге, её отрывистые приказы, и когда уже знакомая боль вновь расколола её тело на тысячи осколков, Таня резко подалась вперёд, ощущая ни с чем не сравнимое облегчение. Но ещё до того, как липкое тельце положили ей на живот, она поняла: что-то не так. Ребёнок не кричал, не шевелился. В неверном дрожании свечей Таня видела, как слабо пульсирует пуповина, соединяющая две жизни в одну.       Покрытые старческими пятнами руки схватили новорожденного, одним движением перерезав пуповину. Кто-то крикнул «Быстрее!», и Таня узнала голос Сарданапала. Его силуэт расплывался, сливался с фигурой Ягге. Когда он успел появиться здесь? Послышался топот ног, захлопали двери. Перед больничной койкой возник Глеб, и даже в полумраке было заметно, как с его лица сошли все краски. Бледные губы шевелились, он что-то говорил Тане, но она не могла разобрать. Тогда Бейбарсов метнулся к столу, над которым склонился Сарданапал. Руки академика кружили над крохотным тельцем, вспыхивали искры.       В ушах Тани шумел океан. Она не ощущала болезненных спазмов, сопровождавших завершающую стадию родов. Всё её тело стало лёгким, невесомее пылинки, что танцует на свету в солнечный день. Она не слышала своего дыхания или сердцебиения, лишь нарастание шума в ушах. И когда этот шум достиг предела, когда он затопил её всю до краёв, из-под этой толщи боли и страха раздался, наконец, душераздирающий крик:       — Что с моим ребёнком!..

***

Да. Лучше поклоняться данности

с убогими её мерилами,

которые потом до крайности,

послужат для тебя перилами

(хотя и не особо чистыми),

удерживающими в равновесии

твои хромающие истины

на этой выщербленной лестнице.

(Иосиф Бродский. Одиночество)

🎶 polnalyubvi — Любовь

      Это была девочка. Её крохотная головка запрокинулась, глаза были прикрыты полупрозрачными веками, и невозможно было разглядеть их цвет. Однако Таня видела, что и на этот раз гены Бейбарсова оказались сильнее, потому что темечко их дочери покрывал густой тёмный пушок.       Рассеянный свет весеннего утра не мог пробиться через плотные шторы магпункта, он был ярким, но менее беспощадным, из-за чего всё вокруг казалось окутанным золотой дымкой: шеренги аккуратно застеленных кроватей, белые ширмы, стеклянный шкаф с какими-то пузырьками и сушёными травами и колыбель с новорожденной девочкой. Всё её личико закрывала воронкообразная маска, через которую из магических мех поступал воздух.       — Гуферро Лизидум, наше с Ягге усовершенствование заклинание. Работает по принципу лопухоидной искусственной вентиляции лёгких, — пояснил Сарданапал, как всегда, неслышно появившийся словно из ниоткуда. Поймав пустой Танин взгляд, он вздохнул: — У неё не билось сердце, но мы всё сделали быстро. Мы успели. Сейчас ей ничего не грозит. Но нужно время. Дай ей время. А себе дай прощение. Не кори себя.       Таня продолжала молчать. Накануне, после того, как всё закончилось, и опасность миновала, в магпункт принёсся Ягун. Не отошедший ещё от запала игры, напуганный и возмущённый всем произошедшим, он нервно поведал, что оборотни использовали желчь старого скряги, из-за чего их дракон стал злее и потерял управление. Команду оборотней отстранили, сборная Тибидохса выиграла. Это известие оставило Таню совершенно равнодушной. То, ради чего она несколько часов назад готова была рискнуть всем, потеряло вдруг всякий смысл, поблёкло, словно краски на старом полотне. Она смотрела, не мигая, в противоположный угол, туда, где над реанимированной малышкой склонился Глеб.       С того момента, как он бледной тенью, непохожий на себя, ворвался в магпункт, и до нынешнего утра Таня не слышала от него ни слова. Когда она, ещё не оправившись после родов, попыталась встать, чтобы добраться до колыбели, он помог ей, аккуратно придерживая за плечи. Стоя над ребёнком, она ощутила на затылке робкий поцелуй, и под её веками вскипели слёзы. Она знала, что буря вновь грядёт, видела её прогнозы в скупых движениях Глеба, его сурово сжатой челюсти и глазах, полных отчаянной боли.       И буря разразилась, едва Таня переступила порог их комнаты через три дня после родов. За это время она видела Лео всего несколько раз, когда он вместе с отцом навещал её в магпункте, тянул ручки к сестрёнке, не понимая, почему с ней нельзя играть. Детский разум не мог охватить происходящего, но Лео ощущал, что мама с папой злятся друг на друга, из-за чего его крохотное сердечко билось чаще обычного. Таня надеялась компенсировать все переживания последних дней, прижать к себе мальчика, успокоить его, лаской и тёплыми словами дать понять, что всё всегда будет хорошо, что он в безопасности и любим. Однако его не было ни в детской, ни в их с Глебом спальне.       — Где Лео? — чуть дрожащий голос выдал её нервозность.       — Я отправил его погулять с Катей и Ягуном, — пояснил Бейбарсов.       Он сидел за письменным столом, сложив руки на груди, и его лицо не выражало ничего. Тот, кто плохо знал его, мог бы подумать, что он расслаблен и спокоен, но Таня прекрасно понимала, что последует за этим обманчивым видом.       — Не надо, — покачала она головой.       — Я ещё ничего не сказал и не сделал.       — Вот и не начинай.       Бейбарсов медленно поднялся и откинул со лба неизменную чёлку. В его прозрачно-серых глазах застыло странно знакомое выражение, Таня уже видела его когда-то, но не могла вспомнить, где и при каких обстоятельствах.       — Твоё упрямство едва не стоило жизни нашего ребёнка.       Правда, сказанная холодным, безэмоциональным тоном, повисла в раскалённом воздухе комнаты, от неё уже нельзя было спрятаться. Но, как любой человек, загнанный в ловушку, припёртый к стенке неудобной истиной, первое, что Таня ощутила, — желание защищаться.       — Это жестоко, — она хотела звучать твёрдо, но голос подвёл её. — Ты знаешь, что я никогда намеренно не подвергла бы детей опасности. Это жестоко, даже для тебя.       — Ты знала, что играть на таком сроке опасно. Знала, что я против, — я буквально просил тебя не делать этого. Знала, что я не разделяю твоего безрассудства там, где вопрос касается безопасности детей.       — Я никогда не хотела, чтобы случилось несчастье, — губы Тани дрожали, и она хорошо знала это состояние, столь же сильно накрывавшее, сколь редко посещавшее её. — Я живой человек, я не всё могу предугадать, я просто ошиблась!       — Дело не в том, что ты ошиблась, а в том, что свои желания ты поставила выше всего прочего: выше семьи, моих просьб, детей, — голос Глеба тоже стал громче, и воздух в комнате сгустился. — Твои амбиции, твоя гордыня…       — Ты говорил, что любишь меня такой! Клялся, что никогда не станешь меня переделывать! А я — вот она, никогда не была домашней зверушкой и не буду. Если такая жена тебя не устраивает, можешь искать себе другую!       Она совершила ошибку, не придав значения двух тёмным уголькам, затлевшим в глубине расширившихся зрачков. Эти зрачки почти поглотили знакомую серую радужку, и оттуда, со дна, из глубин прошлого, на неё взглянул беспощадный некромаг Глеб Бейбарсов.       Таня, столько раз оттачивавшая скорость и ловкость на драконбольном поле, не успела отследить смазанный рывок его тела. Она лишь ощутила, как горячие руки сжали её: одна ладонь сдавила шею, другая — плечо. Резко стало нечем дышать, в горле защипало, а над самым ухом раздался свистящий шёпот:       — Вот только я пошёл на это — для тебя, Таня, ради тебя. Я отрёкся от того, что составляло основу меня и моего могущества, оставил прежние порывы, день за днём укрощая зверя, что жил внутри с тех пор, как я себя помню.       Она вцепилась в его ладонь, царапая острыми ногтями длинные пальцы, сжимавшие её горло, но Глеб не отпускал, найдя баланс той боли, которую она могла вынести: боль не чтобы наказать и унизить, а чтобы достучаться.       — Ради тебя я оттачивал свой характер, ломая свою природу. Я хотел, действительно хотел измениться, и причин тому было много, но прежде всех них была ты. Я предал свою суть, стал домашней зверушкой. Лишь бы быть с тобой, заслужить право называть тебя своей, видеть, как растут наши дети.       Таня с трудом повернула голову: её глаза застилали слёзы от нехватки кислорода. Она хотела произнести имя Глеба, как будто таким образом могла воззвать к его разуму, но там больше не было её всепрощающего мужа: из страшно потемневших серых глаз на неё смотрел зверь. Смотрел знакомо, и это узнавание обожгло внезапной страстью. Они с этим зверем много горестей вынесли вместе; этот зверь столько раз угрожал смертью ей, себе и всем, кто был Тане дорог. Знакомый зверь, любимый зверь, в конце концов сдавшийся, покорившийся, свернувшийся клубочком у её ног, сейчас восставал перед ней во всей своей устрашающей мощи. Эта жестокая сила сквозила прежде в тёмных, без блеска зрачках некромага Бейбарсова: когда он играл голубой искрой на глазах у всего Тибидохса в день прибытия в школу; во время злосчастной дуэли с Ванькой в ночь выпускного; после окончания матча со сборной вечности, когда он оставил её с разбитым сердцем.       Глеб склонился совсем низко, почти касаясь губами её раскрытых губ, их шумные дыхания смешивались в одно, странным образом напоминая ночь, когда они под рычание грома зачали новую жизнь. А затем крепкая рука разжалась, и Таня пошатнулась, хватаясь за шею. Глеб даже не обернулся посмотреть, всё ли с ней в порядке: дверь за ним захлопнулась с громким треском, оставляя девушку наедине с осуждающей тишиной. Горло жгло, а из глаз катились слёзы обиды и злости. Свидетельства того, как сильно она недооценивала ту тёмную суть, что по-прежнему жила в бывшем некромаге, и как сильно переоценила собственное влияние на него.       Он всегда понимал её лучше всех. Но, может, дело в том, что Таня сама перестала себя понимать? Она знала, кто сможет указать ей путь во тьме.

***

      Спящие золотые сфинксы слегка приоткрыли узкие глаза, оглядели незваную гостью, и через мгновение высокие двустворчатые двери распахнулись. Здесь всё было как всегда: тихо шуршали страницами запертые в клетке черномагические книги, в прозрачных колоннах плавали тропические рыбки, а за огромным дубовым столом сидел глава Тибидохса. Для Тани всё это было незыблемым — пройдёт много-много лет, в Тибидохс поступят их с Глебом дети, внуки и правнуки, а потом не станет и их, но всегда будет Буян, на котором гордо возвышается старинный замок, а на самом верху одной из башен будет эта комната, и в ней — неизменно мудрый и всезнающий Сарданапал. Таня приходила к нему за советом, с повинной или в поисках ответов. Но сейчас она шла, не до конца понимая, о чём попросить, в чём покаяться. Однако мудрость академика, которую он приобрёл за свою бесконечно долгую жизнь, и здесь опередила её.       — Вот и ты, — тихо сказал Сарданапал, и его глаза за стёклами очков печально блеснули. — Признаться, я ждал тебя гораздо позже.       Таня устало опустилась в скрипучее кресло напротив академика, разглядывая причудливый танец рыбок в ближайшей колонне. Девушка перебирала в уме слова и вопросы, но они сумбурно мельтешили в голове, разлетались в разные стороны, словно только что выпущенные мечи на старте драконбольного матча.       — Я пытаюсь понять, где ошиблась, — тихо и хрипло произнесла наконец Таня: горло всё ещё саднило. — В какой момент, что именно я проглядела, как допустила произошедшее. Я ведь не хотела…       Спазм, перехвативший дыхание, стал для неё полной неожиданностью, и она внезапно для самой себя захлебнулась случайно вырвавшимся всхлипом. Но привычная воля позволила Тане всего за пару вдохов подавить зарождавшуюся истерику и взять себя в руки: она прикрыла глаза, откинув голову, а когда снова встретилась с академиком взглядом, не увидела того, чего так опасалась: жалости и осуждения. Сарданапал подался вперёд, закинув свои разноцветные усы на плечи.       — Я знаю, что ты никогда не хотела навредить своему ребёнку. Такого не захочет ни одна любящая мать, а ты любишь своих детей больше жизни, и это я тоже знаю. Однако ты и себя очень любишь. И эта любовь постепенно стала затмевать для тебя всё прочее. Наверняка твой муж сказал тебе то же самое. Не перебивай! — Академик поднял руку, заметив готовое сорваться с губ Тани возражение. — Это так, и в глубине души ты знаешь, что я прав. Должен признаться, отчасти в этом есть и моя вина. Я был одним из тех, кто долгие годы давил на тебя, заставляя принимать решения не в пользу тебя самой, а в пользу общего блага. Ты много лет подавляла всё, чего хотелось тебе самой. Но, связав свою жизнь с Глебом, ты вместе с любовью обрела свободу от предрассудков. Он позволил тебе быть собой и наслаждаться этим. Однако человек — существо алчное. Нам всегда мало. Мы всегда переходим границы. Вот и ты не заметила, как их перешла.       Таня молчала, обдумывая сказанное. Всё это действительно было правдой, каждое слово — правда. Как она могла быть так слепа? Она, всю жизнь пытавшаяся соответствовать чужим ожиданиям, всегда выбиравшая не себя, словно забыла про окружающий мир. В какой-то момент здоровый эгоизм перешёл всякие границы и превратился в преступное равнодушие. Только её желания, только её потребности стали иметь значение. На задний план отошли не только друзья, знакомые, но и самое дорогое в её жизни: Глеб. Их с ним дети.       Она перестала замечать свою семью, мужа, то, как много и самоотверженно он работает. Глеб занимался не только воспитанием Лео, но и своим учениками. Дети-одиночки, которых он находил в своих странствиях, ребята, обладавшие таким же странным дуальным даром, — он учил их контролировать свои силы, использовать во благо, но не бояться применить для защиты. Таня не могла вспомнить, когда последний раз интересовалась тем, как у Глеба идут дела на работе. Или следила за тем, что Лео поел или как одет. Всё, что её интересовало, — драконбол и её собственное место в его истории. Она знала, что её обожали тысячи поклонников. На такую любовь подсаживаешься, как на допинг. Звание героини войны было ей безразлично, а вот звание лучшей драконболистки — нет. Она хотела, чтобы её запомнили. Чтобы фамилия отца возвысилась. Хотела стать лучшей в своём деле, оставить преемника, и не хотела никого подвести. А вышло, что подвела всех. И в первую очередь того, кому несколько лет назад под древним парковым дубом пообещала быть поддержкой и опорой. Она поступила даже хуже, чем Глеб в свои самые тёмные дни: он никогда не скрывал, что был неправ, что был злодеем. А она была уверена в свей правоте, она считала себя героем.       Таня чувствовала взгляд академика, знала, что он видел, какая буря сейчас бушует у неё внутри, но ни одной слезы больше не скатилось с её дрожащих ресниц. Когда Сарданапал заговорил, она смело встретила его слова, готовая к своему приговору, но услышала совсем не то, что ожидала.       — Если бы твой отец был жив, он сказал бы тебе, что ты с самого детства не боялась ничего на свете. Его нет, и это скажу я: ты и правда ничего не боялась. Но ещё я скажу то, чего Леопольд Гроттер никогда бы не сказал: порой ничего не бояться — это плохо. Это может стоить слишком дорого. Безрассудная отвага, слепая храбрость стоили жизни ему и Софье. И едва не стоили жизни их единственной дочери. Не повторяй ошибок отца, Таня. Бойся. Иногда — бойся.       Иногда — бойся. Эти слова эхом неслись за ней по гулким коридорам, пока Таня возвращалась обратно в их с Глебом комнаты. Сейчас она боялась, как никогда.

***

И когда-нибудь, может, через года Мы отыщем с тобой ответ. Через трещины в трюм проникает вода. Через трещины в н а с проникает свет.

🎶 Агата Кристи — Вольно

      Глеб Бейбарсов ощущал, как пол уплывает у него из-под ног. Винтовая лестница, ведущая из Башни Привидений, была довольно узкой, и бывшего некромага хотя бы не мотало из стороны в сторону. Спустившись на площадку, ведущую в холл, из которого можно было попасть на Жилой Этаж, Глеб облегчённо выдохнул. Но на смену быстро пришло глухое отчаяние.       После ссоры с Таней, когда за ним захлопнулась дверь, Бейбарсов устало провёл рукой по волосам и решительно зашагал к выходу на крышу. Гнев и боль подстёгивали его. Он поступил отвратительно. Однако никто не знает, чего ему стоило не сойти с ума от горя и потрясения, от безумной ярости, которая застилала глаза настолько, что он готов был придушить собственную жену; от желчной злобы, которая заставляла винить её в случившемся. Никто не знает, чего стоило бывшему некромагу сохранить в себе человека после того, как Ягге показала ему тело маленькой девочки, чьё сердце едва билось.       Он должен был это сделать, должен был показать Тане, во что она чуть не превратила их семью. Но собственное поведение не шло у Глеба из головы: как быстро все черти, жившие в его груди, сорвались с цепей, стоило лишь ослабить замки. Как быстро его зверь откликнулся на гнев, пробудился от спячки, почуяв ярость хозяина. Так было раньше, в далёком прошлом, когда Бейбарсов был юным некромагом, и его необузданность стоила ему многих ошибок. Так было позже, в момент опасности или на поле боя, когда его жестокая натура играла ему на руку. Но так не было с Таней, ни разу с тех пор, как он ощутил её пальцы в своих спутанных волосах, умирая в будке стрелочницы, пока девушка оплакивала остатки света в нём.       Эти мрачные мысли прервал странный звук: казалось, будто человек имитировал конское ржание. Бывший некромаг понял, кто это, за секунду до того, как из-за угла выскочил призрак поручика Ржевского. Он размахивал шпагой, делая вид, что скачет на лошади. Заметив Глеба, поручик остановился, и его хитрые глазки загорелись предвкушением.       — Ооо, господин Бейбарсов! Не ожидал встретить вас здесь в столь поздний час! Как жизнь молодая, беззлодейская? Как поживает дражайшая супруга? Смотрю, вы находитесь в лёгком подпитии. Позвольте полюбопытствовать?       Глеб сжал зубы, но ничего не ответил, неровной походкой продолжая свой путь к спальням.       — Что же вы сникли, наш серый маг? Неужто ссора с вашей amour привела вас на дно бутылки?       Желание запустить в него дрыгусом-брыгусом было нестерпимым, но каждое движение давалось Глебу с огромным трудом, поэтому он просто выругался в ответ на болтовню надоедливого поручика.       — Фи, как грубо! Между прочим, я знаю, как справиться с женским вздорным характером. Пойдите в ваши покои и овладейте ею со всей пылкостью! Я всегда так поступаю, когда моя дорогая Дама начинает капризничать.       Глеб скосил глаза на Ржевского. Его замутнённый алкоголем мозг на секунду попытался вообразить себе совокупление призраков, и бывшего некромага передёрнуло.       — Благодарю за ценный совет, так и поступлю, — буркнул он.       — Я обладаю весьма полезными знаниями о том, как заставить женщину сгорать от страсти! Могу поведать вам, приходите в любое время!       Бейбарсов заверил, что непременно обратится к поручику за помощью в столь щекотливом вопросе. Но начавшее зарождаться веселье схлынуло, едва он приблизился к двери, ведущей в их с Таней апартаменты, и мысли о содеянном вновь отягчили его сердце. Волнение постепенно выветривало из его крови алкоголь.       Он поднял руку на свою жену. Глеб не собирался прикидываться идиотом: он прекрасно понимал разницу между чувственным удушением в постели, когда всё это совершалось по обоюдному согласию и к обоюдному удовольствию, и тем, чтобы насильно удерживать человека за горло, когда тот явно испытывает боль и напуган.       Бейбарсов не боялся встретиться с Таней лицом к лицу, не боялся нести ответственность за свои поступки. Но он боялся, что зашёл слишком далеко.       Ставшие за прошедшие годы родными стены встретили его гулкой тишиной. Таня сидела на кровати, её бледное лицо выражало решительность, которая на мгновение поколебалась, стоило девушке увидеть его состояние.       — Где Лео? — настал его черёд задавать этот вопрос.       — Я уложила его, сегодня он поспит внизу у Ягге.       Её голос сипел, и это была его вина. Бейбарсов сделал несколько нетвёрдых шагов вперёд и уставился на жену: грудь жгло чувство вины. Он опасался, что сам на этот раз совершил нечто непростительное. Словно демоны, жившие во тьме на дне его души, разрушили то, что он так долго выстраивал. Глеб ждал приговора, не зная, что Таня ждала того же самого от него. Молчание угнетало, но ни один не решался нарушить его, словно боялся, что тогда ответственность за финал разговора будет висеть на нём. Наконец, гулкую тишину комнаты разрезал Танин хриплый голос:       — Боюсь, никакие извинения не смогут загладить мой проступок, смягчить твою боль, исправить свершившееся. Но я прошу прощения, Глеб. Я прошу…       — Таня, тебе не нужно моё прощение. Я простил. Как может быть иначе? Конечно, простил. И надеюсь, что ты простишь меня за то, что я сделал сегодня.       Он поймал её странный взгляд, в котором мешались обида и вина. Таня смотрела так, словно их разделяла пропасть. Она не стала возражать, только медленно кивнула, и он сжал челюсть, заметив, что её губы немного дрожат.       — Мы оба причинили друг другу боль. Но моё бремя много тяжелее: я причинила боль нашей семье. Я только хочу, чтобы ты знал, что это не было намеренно. Я никогда этого не желала. И хотя это меня не оправдывает, я надеюсь, что ты поймёшь меня, поймёшь, почему всё случилось именно так. Я не плохой человек, Глеб. Я не плохая мать…       На последних словах её голос сорвался, но она не заплакала. Он больше не мог оставаться неподвижным: в два шага сократив расстояние между ними, Глеб поднял её с кровати так резко, что она испуганно выдохнула. Они стояли лицом к лицу, так близко, что он мог разглядеть каждую веснушку на её милом вздёрнутом носу.       — Никогда, Таня, никогда я не допускал подобной мысли. И ты не смей. Ты прекрасная мать. Я говорил, что тебе не нужно моё прощение. Тебе нужно самой простить себя, — он говорил медленно, взвешивая каждое слово, будто вспоминая, каково это — когда они не в ссоре, когда они вежливы и нежны друг с другом.       — Я помню момент, когда устала быть для всех соломинкой, надеждой, — казалось, вырвавшееся откровение удивило её саму. — Устала быть для всех, но не для себя. Устала, что от меня вечно чего-то ждут, ведь я такой жизни не выбирала. Но я совсем не помню момента, когда эта усталость переросла из протеста в вызов, когда я решила наплевать вообще на всё. Сейчас я понимаю: это случилось тогда, когда я обрела счастье с тобой, — Таня робко коснулась щеки Глеба и печально улыбнулась: — Кто же знал, что вынести счастье будет сложнее, чем отвоевать его.       Бейбарсов осторожно обнял её за плечи, ощущая, как худое тело время от времени сотрясает странный спазм, но постепенно они оба успокаивались, сменяя боль и гордыню на тихую печаль.       — Сарданапал сказал мне кое-что, и я испугалась, что стала такой же безрассудной, как отец. Я так близко подошла к тому, чтобы, как и он, потерять всё…       — Я испугался, что ты уйдёшь от меня.       Эти откровения двух сердец стали бальзамом, пролившимся на их взволнованные, скованные страхом души. Они задали друг другу немой вопрос и замерли в ожидании приговора, но уже знали, что ответ станет их опорой и утешением: никогда. Этого никогда не случится. Они были и есть одно целое, неделимое. Союз людей, которых пыталась разлучить сама судьба, союз немыслимый, невозможный. Случившийся вопреки. И так же вопреки они будут строить своё счастливое будущее, защищать своё отвоёванное счастье.

***

      Тёплые, ещё по-летнему торжествующие лучи августовского солнца озаряли большой остров. Их благодатное сияние подсвечивало бархатную зелень леса, острые пики скал и гигантскую каменную крепость, стоящую на берегу океана.       Неподалёку от громады замка нежился в золотом потоке света стадион, окружённый ангарами, из которых валил дым. На самой высокой скамье трибун сидела рыжеволосая девушка, качавшая на руках годовалого мальчика. Он улыбался ей, демонстрируя четыре смешных зубика, и хватался ручками за смычок контрабаса, который мелькал в ловких руках девушки.       — Смотри, Влад, — тихо приговаривала она, — этот удивительный инструмент может извлекать дивную музыку, которая возносит к небесам. А может и сам вознести к ним, достаточно лишь знать нужные слова…       Внимание девушки привлекло какое-то движение внизу, на поле, откуда донёсся дрожащий мелодичный звук, и она звонко крикнула:       — Агата, милая, не нужно так дёргать струны! Твой прадед этого не одобрил бы!       Старинный перстень на её указательном пальце нагрелся и проскрипел добродушно:       — Carpent tua poma nepotes. Пусть резвится деточка.       — Когда это ты успел стать таким мягкосердечным, дед? Меня, помнится, чихвостил на все лады, если я пропускала еженедельную полировку. А уж когда поцарапала гриф…       — Так то ко внучке, а это ж правнучка, любимое дитя, — старческий голос потеплел ещё на несколько тонов.       Девушка, улыбаясь, прижала к себе маленького мальчика и спустилась вниз, к дочери. Темноволосая, сероглазая Агата вобрала в себя лучшее от родителей: яркие восточные черты отца и белую фарфоровую кожу матери. А ещё острый бейбарсовский ум и безграничную гроттеровскую отвагу. Ничто в этой очаровательной, бойкой трёхлетней малышке не говорило о том, какую трагедию предваряло её рождение.       Младший же, Влад, родившийся чуть больше года назад, единственный из всех троих детей унаследовал рыжие волосы матери и её веснушчатый нос. Однако суровый излом его огненных бровей точь-в-точь повторял отцовский.       Девушка уселась на тёплый белый песок, прижав к себе малышей. Она запрокинула голову, и те повторили её движение. На голубой глади неба появилась маленькая чёрная точка.       — Смотрите, сейчас там появится ваш старший брат с папой.       Через несколько мгновений точка стала расти, и Буян сотряс оглушительный рёв. Но Агата и Влад не испугались: этот звук сопровождал их с раннего детства, когда неугомонная мать-драконболистка таскала люльки с собой на тренировки и укачивала детей в перерывах, прячась в тени ангаров. Точка превратилась в огромного дракона: его красные глаза сверкали из-под костяных надбровных шипов, кожистые крылья заслоняли солнце. Описав над полем круг, дракон опустился на песок в нескольких десятках метров от зрителей. С его спины спрыгнул красивый темноволосый мужчина, а следом в его руки, ловко и умело соскользнув по перепонке драконьего крыла, сиганул пятилетний мальчик. Он бросился к рыжеволосой девушке, весело крича:       — Мама, ты это видела? Наконец-то я летал на драконе! И совсем было не страшно!       Таня поднялась, передала Влада на руки Глебу и присела перед Лео на корточки:       — Я знала, что ты сможешь, и ни секунды в тебе не сомневалась. Но даже если тебе было страшно, в этом нет ничего плохого. Иногда нужно бояться, страх бережёт нас самих, и тех, кто нам дорог.       — А когда мне можно будет сесть на контрабас? — нетерпеливо вопрошал мальчик, благоговейно поглядывая на блестящий гриф инструмента.       — Однажды, — Таня взъерошила ему волосы, — в своё время, сынок, всё будет. А теперь бери Агату за руку, и можете вдвоём погладить Раду.       Девочка, до этого момента с лёгкой завистью наблюдавшая за братом, тут же ухватила его испачканной после игр ладошкой и потащила к дракону. Глеб с улыбкой приобнял Таню и чмокнул в макушку маленького Влада. Девушка сделала то же самое, и глаза влюблённых встретились. Они одновременно окунулись в прошлое, в тот долгий путь, который привёл их в этот момент наивысшего счастья.       Больше не нужно было бояться. По крайней мере, до тех пор, пока дети Тани Гроттер и Глеба Бейбарсова не вырастут. И пока их старший сын не взмоет в небо, крепко сжимая смуглыми длинными пальцами изогнутый гриф контрабаса.