Илайя. Исповедь Цепного Пса

*В названии отсылка к мультику про феечек))

      «Они меняют цвет. У меня голубые глаза, а во время твоих приступов они зеленеют. Я увидел отражение в кубке.»       Слова Илайи все ещё эхом звучали у меня в голове. Я тогда взяла в руки столовый нож и мельком взглянула в отражение. Глаза были голубыми. Я задумалась, как такое возможно? Но ответ на все мои вопросы мог быть только один. Магия.       Первый месяц прошёл относительно спокойно. Я вспоминала терапию из своего прошлого и старалась не провоцировать эти «приступы» своими мыслями и эмоциями. Ну, или по крайней мере, просто вовремя его заметить. Про контроль тела в моменты перекрытия я уже и не говорю. Слишком сложно. Маленький Илайя сказал, что эта терапия очень похожа на подготовительный этап развития окклюментивных щитов. Я еще тогда подумала, что если эти щиты в будущем могут помочь мне сдерживать себя, то это очень хорошая практика.       Подробностей Илайя не знал. Он говорит, что мы еще маленькие для этого и мама не рассказывала нам о ментальной защите и ментальном нападении подробно. Лишь дала им определение. Что же, пока я буду продолжать действовать так же, как и в прошлой жизни, когда нас учили контролировать свой разум местные проектные психологи.       Честно говоря, мне почти удалось разобраться с внезапными приступами. Остановить себя все ещё не могу, но более менее контролирую некоторые движения тела. И это не кажется таким жёстким наваждением или помутнением разума. К тому же, пока мне помогает Илайя.       Когда я начинаю заниматься своими «странными делами», как окрестил их Илайя, я ничего не вижу и не слышу, кроме причины моего помутнения. Но мое второе-Я, так сказать, продолжает нормально смотреть моими глазами и слышать все окружение. Благодаря этому, я пару раз смогла справиться с неловкими ситуациями. Которые, интереснейшим образом, были связаны с нашим Префектом Риддлом.       Я тогда пошел в туалет, чтобы справить нужду. К мальчишескому телу я совсем не привык, и в «ответственный» момент, мой мозг просигналил мне, что вообще-то держать руками мужские гениталии во время мочеиспускания мерзко.       Мои руки стали казаться мне безнадежно испорченными, грязными, мерзкими. Я почти ощущала этот запах. Я думала лишь о том, что мне нужно их вымыть, чем я моментально и занялась. Потом снова и снова, и снова, и снова. Руки не отмывались. Они все еще были черными, грязными и мерзкими. Я стала шкрябать свои руки ногтями, сильно-сильно. Сильнее, и вот, на мое счастье грязь поддалась. Я обратила внимание на воду, которая плескалась в раковине, она приобрела черный оттенок. Значит, смывается. Значит все хорошо. Я облегченно выдохнула, и почувствовала как меня постепенно отпускает. И в этот момент…       «ФАЛЬКОНЕ!!!!!!» — кричит в моей голове голос и я ощутимо вздрагиваю. От чего руками разбрызгиваю воду на свою рубашку, на пол, на зеркало. Перевожу взгляд, вижу как зелень сходит с моих голубых глаз, а потом обращаю внимание на отражение, стоящего за моей спиной, господина Префекта. (черт возьми, все время забываю, как его зовут)       — Фальконе! — прикрикивает наш Префект и я мельком в его глазах вижу панику? Нет, вероятно мне показалось, он злится.       — Фальконе! Это что такое? — кивает он на мою рубашку.       — Я-я…я облился, эээ, сэр. Господин Префект, сэр. Простите. Я сейчас же пойду сменю рубашку, — и медленно стал поворачиваться по направлению к двери. Господи, что происходит?       «Он не заметил твоих глаз, но твоя рубашка и руки в крови. Что происходит? Я не понимаю, почему? Это ведь так больно. Это было очень больно. Мамочка, мне страшно. Не надо так. Мерлин милостивый, почему? Почему?» — Я слышу в голове истерику маленького мальчика, который стал свидетелем чего-то очень неприглядного, чувствую настороженный взгляд префекта на мне. И меня словно ударяет током.       Он все понял. Но с этим надо что-то делать. Нельзя, чтобы подобное повторялось. Надо налечь на терапию. Но, черт возьми, как мне справиться с этим?       — Фальконе, тебе стоит посетить, — начал было Префект, но я его резко перебиваю. Потом получу за неуважение к старшим, но мне нельзя в больничное крыло. Только не сейчас.       — Господин Префект, не стоит. Спасибо за беспокойство. Все пройдет. Я знаю, что нужно делать. Такое иногда случается. — Я опускаю глаза в пол, и замечаю глубокие царапины на тыльной стороне обеих ладоней. Замечаю, что неосознанно продолжаю выполнять движения, словно все еще мою руки. И они в крови, я все размазал. Вздрагиваю. — Простите.       Тогда Риддл больше ничего не сказал. Молча смотрел как я смываю кровь с рук, молча бросил очищающие заклинания на поверхности заляпанные моей кровью. Также молча схватил мои руки и бросил какое-то заклинание. Я не понял, что оно дает. Потому что ничего не чувствовал вообще, вероятно это было какое-нибудь обезболивающее. Я хотела возмутиться, что он хватает меня, но плачущий Илайя закричал чтобы я заткнулась и молча приняла помощь, потому что ему больно. А после этого, также молча, мне на исполосованные руки наложили повязки, молча довели прямиком до комнаты. Где на прощание, меня предупредили, что заклинание спадет на следующее утро и посоветовали все же обратиться к медведьме. Ибо: «если ты не сможешь писать конспекты завтра на занятиях, Слизерин может потерять много баллов».       Только теперь я понял, что благодаря тому, что Фальконе продолжал смотреть моими глазами без искажений и увидел, что я ногтями практически сдирала кожу с рук, он запаниковал и закричал, ровно в тот самый момент, как в туалетную комнату вошел префект и позвал нас по фамилии.       Тут мне уже снова поплохело. Я не видела крови, я видела на руках лишь грязь. И только когда, вода стала красной от крови — я расслабилась. Потому что в моих глазах это была грязь.       С того дня я стала более осторожной.       Маленький Илайя стал более тихим.       А Префект Риддл стал более внимательным.       А еще не только он.

***

      Уже в ноябре мы по многим предметам перешли к практике, изучили несколько однословных простейших бытовых заклинаний, и принялись к изучению первого составного заклинания «Вингардиум Левиоса» . На зельях профессор Слагхорн заканчивал свои лекции про инструменты зельевара, а на следующем уроке должна пройти практическая работа. Не знаю как она будет проходить, но профессор сказал, что к самим зельям мы приступим только после рождественских каникул. Шутил про то, что свалит в одну кучу инструменты, а мы должны будем собрать необходимую коллекцию по заданию. Хотя как оказалось после, не очень-то и шутил, а скорее намекал. В кучу инструменты он, конечно, не свалил, но на столе в день Х их было очень много. Задания выданные нам состояли из списка необходимых действий для какого-то зелья. Исходя из этого списка мы должны были подобрать необходимые инструменты. А также, тем, кто сможет отгадать еще и зелье, действия к которому нам прописали — обещал поставить дополнительную отметку и добавить баллов факультету.       Зелья из своего списка я не узнал, но инструменты подобрал тогда верно. Как меня не накрыло, глядя на творческий беспорядок, устроенный деканом на столе, — не имею не малейшего понятия. Хотя по некоторым нервным движением декана и некоторых моих однокурсников с Равенкло, их тоже корежило слегка от этого «бардака» на столе. Видимо люди они знающие.       С префектом мы после инцидента в туалете больше не пересекались, хотя я иногда ловила на себе его взгляд во время трапез в большом зале. Как раз к тому времени, я точно приучила себя к определённому порядку ритуалов за столом, которые проделывала каждый раз перед тем как начать есть, чтобы меня не накрывало в процессе.       Когда я дошла до такого простого решения, это стало моим спасением. Мое безумие накрывает меня именно в те моменты, мимо которых я не могла пройти и раньше, в прошлой жизни. И накрывало оно меня так жестко, что страшно потом становилось не только Илайе в моей голове, который видел реальность, а не искажения, как было у меня.       И, как оказалось, выжечь все эмоции — я попросту не могу. А именно от них во многих случаях зависел мой рассудок. Злюсь, радуюсь, любопытствую или что-то другое, рассудок мутнел. И если раньше, в моем мире, где не было магии — это было лишь моим личным заскоком, который можно было вылечить, чем я и занималась последние месяцы перед смертью. То в этом мире, где каждый сантиметр пропитан магией — это играет со мной злую шутку. Все мои навязчивые мысли-состояния норовили вырваться и воплотиться.       К концу ноября, я поняла, что я не справляюсь с борьбой против приступов. Но я нашла наиболее легкий способ не провоцировать такие жесткие перекрытия. Я просто стала воспроизводить ритуалы из прошлой жизни. И это мне помогло. Некоторые ритуалы пришлось менять, подстраивать под новый мир, новое тело, новое окружение, магию. Но с этим мне помог Илайя, библиотека и как ни странно, старшекурсники, к которым я обращался за помощью в нахождении некоторых заклинаний. Они фыркали, кривили губы, морщили носы, закатывали глаза, некоторые сквернословили, но всегда помогали и подсказывали.       За полторы недели до отъезда детей на Рождественские каникулы, декан собрал первокурсников, поздоровался, перекинулся несколькими репликами с «особенными» детьми и передал слово Префекту, который рассказал про список остающихся на Рождество.       Я хотел поехать встретиться с матерью. Но Илайя прервал меня, напомнив, что на это Рождество отец сделает «подарок» матери. И он совсем не хочет смотреть на это. Прикрыв рот рукой, я, шевеля губами, почти молча спросила Илайю про какой подарок он говорит. Илайя молчал несколько минут. А когда собрание закончилось, он напомнил мне о нитях, которые иногда мелькают в наших глазах. И о том, что эти нити обозначают. А еще сказал, что его отец оплетен этими нитями полностью и на Рождество умрет.       Сердце сжалось.       Я не знала отца Фальконе. Но почувствовала его боль. Я почти заплакала. И пробормотала, что мне очень жаль маленького Илайю. Что маленькому Илайе пришлось многое пережить.       Илайя рассмеялся. Это было очень странное чувство. Маленькие колокольчики, смеясь перекликаются в моей голове. А потом он казал:       «Верно. Я — Илайя. Как и ты. Ты тоже Илайя. Мне тоже жаль нас. Пожалуйста, помни обо мне. Мы — ведь одно целое, правда? Ты есть я. Я есть ты. Только помни обо мне, пожалуйста. Хотя бы ты — помни.»       Этой ночью мне снился очень странный сон. Я в образе Алины Ивановны из России, сидела на берегу небольшого озера и перебирала красивые полупрозрачные камушки и резные ракушки. Рядом со мной сидел большой кот, размером с собаку, прислонившись к моему боку и слегка помахивал хвостом.       Сколько я так сидела я не знаю. Наверное долго. Тишина угнетала.       Вообще, место я узнала. Я здесь впервые встретилась с Котом, а потом и с самим Фальконе.       Я замерла, перевела взгляд на кота, и вновь с удивлением обнаружила цепь на его лапе, которая вела к большому дереву неподалеку. Потом вспомнила, как в день, когда умирала, он рассказал мне очень странную сказку. И я решила попросить его снова. Только в этот раз спеть.       Почему-то в этот момент это показалось мне очень важным. Чтобы мистер Кот спел мне.       Кот снова надо мной посмеялся. Но песню спел.

У меня был кот, Он мне сильно надоел, Я решил расстаться с ним: Он слишком много ел. Я посадил его в автобус с детьми и женой И целые сутки наслаждался тишиной. Но кот пришёл, мой кот пришёл назад, Я ему не рад, моя душа не рада. Он вернулся, гад. Такая вот засада, брат! Мой кот украл у соседа колбасу, Сосед привязал его к дереву в лесу. Он достал пистолет и нажал на курок… А пуля — рикошетом, и соседу между ног. Но кот пришёл, мой кот пришёл назад, Я ему не рад, моя душа не рада. Он вернулся, гад. Такая вот засада, брат! Я нашёл в сарае трос, котяру к рельсам примотал. А за поворотом поезд грохотал. Я не знаю, кто виновен, кот или трос, Но двадцать пять вагонов слетело под откос… А кот пришёл, мой кот пришёл назад, Он прошёл сквозь ад, а потом восстал из ада. Он вернулся, гад… Такая вот досада, брат!

      Очень-очень странная песня.       Почему он спел именно ее?       Страшные слова.       Веселый мотив.       Я была в смятении.       А этот гад, то есть, кот. Снова рассмеялся надо мной, махнул хвостом, звякнул цепью, вновь прислонился к моему боку, и я почувствовала вибрацию. Мурлычет.       Моя бабушка говорила мне, что это особая колыбельная, которую поют коты. Дедушка в шутку говорил, что мурчащий кот на груди старика — успокаивает душу, готовя ее к выходу из тела. Я тогда убегала в слезах, а бабушка замахивалась от деда кухонным полотенцем.       И вот он мурлычет. Я расслабляюсь. Мне кажется, что кот становится больше. Растет. Или это я уменьшаюсь?       Я чувствую очень странные, но очень легкие изменения. Но мне так не хочется открывать глаза. Мне не больно. Мне не страшно. Мне тепло. Уютно. Словно я становлюсь чем-то целым. Единым.       Тепло.       Хорошо.       Тихо.       И кошачья вибрация под боком.       Я открыла глаза. Место не изменилось. Но изменилась я.       Я больше не была Алиной Ивановной за сорок. И не стала Илайей Фальконе одиннадцати лет. Передо мной появилось зеркало и я рискнула посмотреть.       Из зеркала на меня смотрел парень лет семнадцати. Волосы на макушке светлые, длинные и курчавые, а на затылке и по бокам короткие. Лицо угловатое. Цвет глаз я не смог рассмотреть сразу и чуть приблизился. Всматриваясь в голубые омуты, я заметил как правый глаз позеленел. Я отшатнулась.       Здрасти-приехали. Это чего? Я теперь как в Этногенезе? * И где мой предмет тогда? **       Я хихикнула. Нервно.       На самом деле, я прекрасно понимаю, что произошло. Но совсем не хочу принимать. Я успела привязаться к этому мальчишке. Как же я без него?       «Верно. Я — Илайя. Как и ты. Ты тоже Илайя. Мне тоже жаль нас. Пожалуйста, помни обо мне. Мы — ведь одно целое, правда? Ты есть я. Я есть ты. Только помни обо мне, пожалуйста. Хотя бы ты — помни.» — проносится эхом голос мальчишки, что практически знал смерть в лицо и узнавал почерк каждой из Мойр-прядильщиц.       Зеркальная поверхность дрогнула. Глаза вернулись к голубому оттенку. Я улыбнулся.       Я буду помнить тебя, маленький Фальконе. Мы тебя не забудем.       А потом стало тепло и спокойно. Потому что так и надо. Потому что теперь все почти хорошо. Я теперь целый. Мы теперь целые.       Мы повзрослели.       Мы будем помнить маленького Илайю.       Маленького нас…***