Илайя. Исповедь Цепного Пса

«Когда человек начинает ходить в хлебочную, а не в булочную, Когда он перестаёт отчаиваться и начинает откофеваться, Когда начинает переходить дорогу только на жёлтый свет, Он приоткрывает ворота для связи с нами. И когда эти ворота становятся широкими, он может позвать нас. И мы придём. Когда человек потеряет последнее. Надежду на это.»

©"Сказка о Прыгуне и Скрользящем»

      Когда-то, далеко в древности, гонцов, принесших плохие вести, казнили на месте.       Смертники.       Бедные глупые люди скакали, сломя голову, загоняя лошадей вусмерть*, потом бежали на своих двоих, сбивая в кровь пальцы и пятки, стирая мозоли до кости, совсем не зная, что в той бумаге, с печатью соседнего государства, было написано. Эти люди в прямом смысле держали в руках собственную голову, которую или отрубят, или позволят сохранить.       Преодолевая такие расстояния, они ни разу не задумывались о том, чтобы сбежать и не донести эту бумажку в руки своего Короля.       Верные, преданные, глупые Смертники, не знающие в какой день их жизнь может оборваться. Может быть сейчас, когда брови Его Величества ползут вверх в явном удивлении, а ноздри раздуваются от гнева? Или завтра, когда замыленная лошадь споткнётся о камень, лежащий на пути? Или через месяц, когда отдохнувшего мальчишку-гонца вновь отправят куда-то с посланием, где правитель другой страны, посчитает это письмо дерзостью и, чтобы не повадно было, отрубит этому гонцу голову и отправит её в мешке с другим гонцом, таким же смертником.       Я злобно сверлила взглядом старую сову, которая держала в клюве небольшой квадратный конверт. Сова злобно сверлила меня в ответ и совсем не хотела улетать, просто оставив письмо на столе. Эти почтовые совы хорошо натренированы и не станут, как школьные, бросать письма на головы адресатам. Хотя признаться, школьные совы были особенно меткими. Настолько, что казалось, они делают это специально.       До личных почтовых птиц общественным совам было далеко. Те не просто отдавали письма лично хозяину, но и вообще никого не подпускали к себе.       Сова, которая сидела передо мной, была из общественной почтовой службы. Илайя знал её имя. И я тоже. Сурра.       Мама как-то говорила нам, что эта сова особенная.       — Не смотри, сынок, что она выглядит старой, — говорила она, — Её зовут Сурра. И она очень сильная и умная. Эту сову нельзя заколдовать, она принесёт письмо точно в руки адресата. — Потом, она воровски оглянулась и, убедившись что нас никто не услышит, прошептала мне прямо на ушко, — А ещё она никогда не возьмёт отравленное письмо.       Я помню эту сову. И я знаю, что это за письмо. Мама никогда не пользовалась этой совой просто так. Её услуги были дороже, чем услуги простых почтовых сов.       И я чувствовал себя сейчас как тот самый король, который предвосхищая дурные вести от запыхавшегося гонца, решает: как сильно стоит затупить секиру и какого палача обрадовать работой.       До поезда два дня. Я уже внёс наше имя в список студентов, которые остаются на каникулы. Под номером три. И вот тут, напротив меня, стоит сова и сверлит меня взглядом.       Я — очень не хочу брать этот конверт. Сова — не хочет его бросать просто так.       А вести совершенно точно дурные.       — Илайя! — слышу за спиной спокойный голос заместителя директора и, по совместительству, учителя трансфигурации и декана факультета краснозолотых. — У меня не так много времени, как мне бы хотелось.       — Извините, профессор, сэр.       Я вздыхаю, но забираю письмо из клюва старой совы. Слышу, как также тяжко вздыхает сова.       А, нет. Она просто ухнула.       Засовываю письмо в карман и, коротко кивнув, выхожу из кабинета заместителя директора. Ведь это срочная доставка. Такие совы прилетают только в специальный кабинет, а такие письма отдают лично в руки ученикам их деканы. Ну, или старосты, если декан занят.       Почему мне лично в руки письмо не отдали — вопрос не стоит. Похоже профессор Дамблдор тоже знаком с этой совой, у пятых-седьмых курсов сейчас письменный экзамен, а наш декан смылся в туман «по семейным обстоятельствам» ещё вчера, оставив за главного нашего дорого Префекта. А весть о том, что меня ждут в кабинете зам.директора принёс второкурсник с нашего факультета. Стоит ли говорить, что на ближайший день самой популярной темой в гостиной стала: «Что декан Грифов хочет от маленькой змейки?». Некоторые особенно высокомерные храбрые личности, занимающие не последние места в негласной иерархии нашего факультета, успели пожурить меня пальчиком. Мол, ай-яй, как же так, уже успел что-то нарушить. А ещё кто-то шепнул, что если что — я должен непременно рассказать Риддлу о происшествии. Ведь «если он узнает сам, то…» и такие страшные глаза делает, что все всё понимают.       Кроме меня.       Пока я шёл к кабинету, меня тревожили три вопроса.       Во-первых, кто такой Риддл? (как потом выяснилось, я опять забыл как зовут нашего префекта, ха)       Во-вторых, почему я должен этому Риддлу что-то рассказывать, если я сам ничего не понял?       И что, в конце концов, декану грифов от меня надо? Ведь как и многие однокрусники, я совсем забыл о том, что иногда это просто обозначает «срочную доставку».

***

      Дорогой сын! Маме очень больно это писать, ведь ты так хотел провести это Рождество вместе. Но ты просто обязан остаться на каникулы в школе. Это срочное письмо, потому я отправила Сурру. Я не могу рассказать тебе всего в письме, об этом мы поговорим, когда ты приедешь на летние каникулы. Покажи это письмо декану, или зам.директора, чтобы они внесли тебя в список, не смотря на то, что до каникул всего ничего. От одного лишнего ребёнка корабль не потонет. И я умоляю тебя. Не пиши. Я сама напишу тебе по необходимости. Мама любит тебя. Хорошо учись. В конверте подарок от нас с папой на Рождество. Используй его с умом. Твои Мама и папа. Счастливого Рождества.

***

      Если бы мне в самом деле было одиннадцать, что бы я чувствовал, читая это письмо? Обиду? Грусть? Злость?       Не знаю.       Если бы маленький Илайя, читал это письмо, что бы чувствовал он?       Ничего.       Потому, что Илайя знал. Потому, что мы оба знали о том, что это неминуемо.       Больно ли мне?       Не знаю.       Обидно ли мне?       Нет.       Нам было известно заранее обо всем. Я хотел непременно быть с мамой в ту минуту, когда мы останемся одни, чтобы поддержать её. Маленький Илайя в моей голове, бился в истерике, стоило ему только задуматься о том, что должно произойти и отчаянно умолял меня остаться здесь и не ехать домой. Не смотреть. Не видеть. Не понимать то же, что видел и понимал он.       Я держу в дрожащих руках письмо из дома и тщательно вспоминаю о том, что мне рассказывал Илайя о своём даре. Я перерываю все уголки памяти, оставшиеся мне от того, кем я сейчас стал, чтобы понять его чувства. Я пытаюсь вспомнить лицо мальчика, который сквозь огромную боль в глазах рассказывал мне о том, что знает Смерть в лицо и способен узнать почерк каждой Мойры.       Илайя плакал тогда на берегу озера и отчаянно молил кота, чтобы этот дар ушёл вместе с ним. Он хотел, чтобы я никогда не видела то, что видел и знал он.       Кот непонятно качал головой и не отказывал мальчику. Но и не соглашался.       Я отчаянно хотела понять, что такого видит мальчик. Почему ему так страшно и больно?       Конечно, я догадывалась. Я понимала о чем говорил Илайя. Я могла понять того зареванного мальчика и мне тоже было страшно. Я тоже надеялась, что этот дар уйдёт вместе с мальчишкой. Но.       Везде и всегда есть это глупое «но»…       Илайя никуда не ушёл…       Илайя Фальконе остался со мной. Илайя Фальконе стал мной. Я сам стал Илайей Фальконе.       А значит и этот дар, где-то внутри меня. И Мистер Кот обещал мне подарок, который мне будет полезен. Но полезность которого, я не сразу пойму.

***

      Я не заметил, как уснул прямо за столом в гостиной факультета, скомкав письмо из дома в руках. Меня разбудили чьи-то голоса. Почему я не подал виду, что проснулся? Понятия не имею. Почему страшекурсники, а это они и были, ничего не сдалали, чтобы разоблачить меня или же обезопасить свои разговоры — не знаю. Я притворился спящим.       — Ты думаешь Риддл все-таки оставил его в покое?       — Риддл? Ха, не смеши меня. Риддл никогда не прощает обид. Это сейчас он затихарился, а потом, когда Торнберри подзабудет и расслабиться — отомстит. О, он так отомстит, что никто на нашего Префекта и подумать не сможет. Разве ты его не знаешь? Этот Мистер Идеал только так и действует.       — Если на него в итоге никто никогда не думает, откуда ты знаешь, что он так всегда делает?       — Ну, знаешь. Я все-таки к нему близок, мой дорогой друг, — я слышу самодовольство в голосе, но виду не подаю. Только отмечаю про себя (в очередной раз), что Риддл — это наш Префект.       — Близок? Вы друзья?       — Ну, как сказать. Он глава клуба по-интересам, в котором я состою.       — Тот самый? — каким-то благоговейным шёпотом, произносит второй. Я не вижу лица этих двоих, но готов поспорить, что на них презабавнейшие выражения.       — Но он же выпускается в этом году?       — Риддл сказал, что уже нашёл преемника. Так что клуб не распадется.       — Монтгомери, кто тебе разрешал раскрывать тайны последнего собрания посторонним лицам? — О, этот холодный тон мне тоже знаком.       — Со следующего семестра Флинт изъявил желание к нам присоединиться, я хотел сегодня тебе об этом сказать.       — Вот как. А первокурсников мы в расчёт не берём? — какой-то странный тон, не нравится мне он.       — Ты же сам говорил, что никого не примешь младше четвертого курса. И всем остальным настоятельно рекомендовал.       — Хм… Ты же знаешь, что нарушать правила — это очень плохо? Верно Фальконе? — Я не подал вид. Еле сдержался, чтобы не вздрогнуть.       О, сейчас мне до жути стало интересно, как выглядят лица этих двоих, когда они сначала не поняли, что имел в виду Префект, а потом каааак поняли.       Могу себе похлопать. На мою фамилию я не отреагировала, но улыбку, представив эти лица, не сдержала.       — Свободны оба, — наигранно тяжело вздыхает Риддл и я слышу удаляющиеся шаги. А потом чувствую, как с противоположного края прогибается диван под тяжестью тела. — Как много ты слышал? Да ладно, хватит притворяться спящим. Тебя выдают руки, если не считать то, что я вполне заметил, как ты улыбаешься.       Я продолжал молчать, не открывая глаз, и продолжая делать вид, что сплю. Не пойман — не вор. А с таким вот «спящим» человеком говорить бессмысленно. И я точно знаю, что в какой-то момент даже самый гордый человек почувствует себя неловко и, стыдливо опуская глаза, уйдёт прочь, бросая грустные неловкие взгляды на, все ещё продолжающего изображать из себя труп, человека.       Риддл не исключение.       Спустя несколько минут тягостного молчания, я почти задремал. И когда звуки, окружающие меня, стали терять чёткость — все очарование момента испортил горький вздох префекта.       Он ещё не ушёл? Крепкий орешек, однако. Даже пару раз попытался ещё мне сказать, что спать в гостиной не лучший вариант, а он не станет таскать меня на руках в комнату.       Я почувствовал, что поверхность диванчика выровнялась, и прислушался к удаляющимся шагам. Переждав ещё немного времени, после того, как сдавшийся Риддл ушёл, я дёрнул пальцами. По руке до плеча пронёсся табун болезненных мурашек, я зажмурился.       Чтобы навярняка, посидел ещё немного на месте, а потом открыл глаза. В гостиной царила полутьма, а вокруг никого не было, все уже давно разошлись по спальням. Я потянулся, чувствуя, как по конечностям стала разгоняться кровь, с силой потёр плечо, ноги и, засунув письмо в карман мантии, начал потихоньку вставать на затекшие ноги. Ощущения, похожие на разряды тока, проносились до колен, заставляя мышцы сокращаться. Из-за чего первую минуту было очень сложно устоять на ногах.       Когда неприятные ощущения прошли, я ещё раз потянулся, зажмурившись от удовольствия.       Блаженство.       Теперь можно идти в спальню.       Хлоп..       — Просто отличная выдержка, Фальконе. Тебе почти удалось, — рука, упавшая мне на плечо, слегка сжимает его в почти одобрительном жесте.       Почему почти? Потому, что все-таки было больновато.       — Здравствуйте? — зачем-то спрашиваю я, не рискуя оборачиваться. — Который сейчас час? Я, кажется, задремал. Слегка.       — Вот как. Не беспокойся внутри гостиной комендантский час немного сдвинут. Тем более, тут есть я. Ты ничего не хочешь мне сказать, Илайя? — Я разворачиваюсь и смотрю прямо на значок Префекта, прикреплённый к мантии.       — Нет, сэр? — снова почему-то спрашиваю, вместо нормального ответа.       — Не волнуйся. Давай я провожу тебя к твоей спальне, а ты по дороге расскажешь мне о чем, говорили эти двое. У тебя удивительный талант, Фальконе, я почти поверил. Не хватило совсем немного. — Риддл ободряюще улыбается и, так и не убрав руку с моего плеча, подталкивает ко входу в мужское крыло.       А я позволил себе расслабиться. С одной стороны «не пойман — не вор», а с другой я не сделал ничего предосудительного. Ну, подумаешь уснул в гостиной, с кем не бывает. Ну, проснулся чуток раньше, не подав виду. Секретные сведения про некий элитный клуб по интересам, на Слизерине не были такими секретными. Лишнего, эти страшекурсники наболтать не успели, Риддл их прервал. Да и что бы они успели сказать такого? Назвать фамилию будущего главы, когда Риддл выпустится? Или выдать секретное место, где собирается тайное общество массонов?       Так что я приободрился и, раз уж, за нахождение вне спален после отбоя меня штрафовать не будут, кратко поведал ему про Торнберри, о котором они говорили.       — Так говоришь, он сказал: «Риддл всегда так делает»? — Я кивнул, а что тут такого? Негласные заветы Слизеринца — не попадайся.       — Больше ничего? — уточняет снова, сделав для себя какие-то одному ему понятные выводы, я отрицательно машу головой. И, словив его взгляд, чувствую что начинаю тонуть.       Опять.       Так уже было, в день распределения, когда еще Илайя управлял нашим телом.       Голубой океан и красные искры.       Воспоминание, в котором неизвестный старшекурсник помогает Илайе справиться с панической атакой, проносится у меня перед глазами и я, с удивлением, понимаю, что это был Этот самый Префект Риддл. Только его какие-то совсем-всё-понимающие-глаза выбиваются из, созданного детским перегрузившимся мозгом, образа.       — Может, тогда хочешь что-то спросить? — с каким-то странным намёком, вновь он прерывает тишину, — не стесняйся, — улыбается.       Его улыбкой можно заморозить стакан. Я улыбаюсь озорной улыбкой в ответ. Все-таки мне одиннадцать и я, буквально только что, играл в настоящего шпиона. А Илайи, чтобы помочь мне и раскрыть «тайный смысл» его высказывания в моей голове больше нет. Потому, что Илайя — это теперь мы. И я, собственно, сам почти догадываюсь, что имеет в виду Префект, но не ведусь.       — А как вы узнали, что я не спал? Ну, до того как заметили мою улыбку? — спрашиваю я, получив разрешение. Префект одобрительно хмыкает и снова кладёт руку мне на плечо, неловко и очень легко пожимая.       Такой, казалось бы, простой жест, очень много значит. Вот так, покровительственно, пожимая за плечо первокурсника, господин Префект точно добивается несколько целей сразу.       Во-первых, показывает свое превосходство.       Во-вторых, тактильным контактом располагает к себе человека. Учитывая, что ребёнку в его глазах, который озорно улыбается, всего одиннадцать. Да, не глупый, но все ещё ребёнок. Дети, как бы не старались походить на своих высокомерных родителей, все равно остаются детьми.       В-третьих, таким образом он словно одобряет моё поведение с ним.       Какое поведение?       Доверительное. Я ему рассказал «секрет», который подслушал. Таким образом, признался в том, что в самом деле спящим только притворялся. Доверился. А ещё не стал расспрашивать про ситуацию с Торнберри и клуб, в который можно попасть только с четвертого курса. Поверил и признал его превосходство, как старшего и умного.       — Пальцы были напряжены, в которых ты сжимал письмо. А ещё лицо было сосредоточеным, а не расслабленным. Я тоже в детстве притворялся спящим, пытаясь послушать взрослые разговоры. Ты, конечно, не виноват в том, что эти двое не восприняли это как угрозу, и хотя ничего секретного ты не услышал, я им ещё объясню, в чем они были не правы.       На доброе лицо вновь вернулась холодная маска Мистера Идеала, как его назвал кто-то из тех двоих. Он одернул рукава мантии и строго посмотрев на меня сказал:       — Впредь так больше не делай.       — Хорошо, — серьёзно киваю, — больше не спалюсь.       Префект нервно усмехается, оставаясь равнодушным. Сам же учил.       — Фальконе, с твоим здоровьем, — слегка запинается, но не показывает виду, видимо вспомнил нашу предыдущую встречу в туалете с кровавым каплями на всех поверхностях, я ловлю его взгляд на своих руках. Я понимаю, что он имеет в виду. Он понимает, что я все помню.       — Не стоит, мистер Префект. Всё не так плохо, как могло тогда показаться, — нервно сжимаю края рукавов, — Больше такого не повторялось.       — Что ж. Спокойной ночи, Фальконе. У медведьмы должны быть наварены хорошие успокаивающие зелья.       — Спокойной ночи. Спасибо. Я буду иметь в виду.