Илайя. Исповедь Цепного Пса

      О, этот прекрасный семейный праздник — Рождество. Елка, подарки, вкусные блюда и, чуть покрасневшие от алкоголя, щеки взрослых. Детский смех, реки шампанского и горы поздравлений. Счастливые лица влюблённых, которым довелось отпраздновать этот праздник вместе впервые. Радостные повизгивания в стиле «Боже мой, я всегда хотела именно этот подарок! Как ты узнал?». Красивые платья прелестных девушек по последней моде, выглаженные и накрахмаленные рубашки молодых парней, ослепительно сверкающие на свету, украшения развешанные по всему дому. Как же все это…

…мерзко…

      Какое божественное лицемерие. Какие великолепные маски. Какой дешёвый дорогой алкоголь.       Все вокруг такое сверкающее

Идеальное.

…одинаковое…

      Только названия праздника отличаются, год и страна.       Мы сидим за общим столом небольшой смешанной группой: преподаватели, студенты с разных курсов и факультетов. Все ласково друг другу улыбаются и вкушают традиционные блюда приготовленные эльфами со всей любовью к людям. Овощные, мясные, фруктовые. Все такое приторное очень вкусное, зубы сводит не оторваться.       Я медленно пережевываю вкуснейшую индейку, запивая каким-то ягодным морсом, слушаю мимолетные разговоры ни-о-чем. На моем лице каменная улыбка, скулы сводит от постоянного напряжения, зубы болят от всех этих сладких: «Спасибо, и вас с Рождеством, профессор».       Преподовательский состав чуть пригубил чего-то алкогольного; старшекурсники, оставшиеся на Рождество в школе, планируют собственные посиделки, позабыв о разных эмблемах на мантиях.       Я слышал, как девушка с Равенкло подходила к нашему Префекту и спрашивала его о желании посетить «этот маленький закрытый вечер», утверждая, что никто не будет против, при условии отсутствия хоть малейшего намека на факультетский отличительный знак.       Я не видел её лица, не помню её имени, слышал только её подрагивающий голос. Отправили маленького крольчонка к змее, в надежде, что она сыта.

Лицемерие — это лишь признак хорошего воспитания. Кажется, так говорят?

      — А что Вы думаете, мистер Фальконе? — сладкий голос нашего декана, отрывает меня от праздничного бокала с соком, как-у-взрослых, в котором я прячу окаменевшие мышцы лица.       — Не уверен, профессор, что моё мнение сколько-нибудь имеет вес. Я всего лишь первокурсник, даже заклинаний толком не знаю, мне ещё многому предстоит научиться, прежде, чем я смогу сказать хоть что-то дельное, — пожимаю плечами и снова приникаю к бокалу.       Не имею ни малейшего понятия, о чем ведётся беседа, в которой участвуют, по меньшей мере, все оставшиеся студенты с четвертого по седьмой курс. Хотя ни одного пятикурсника среди них нет. Но судя по тому, как благостно кивает наш декан, я видимо правильно уловил его настроение и теперь я — «молодец, который знает свое место». А вот странный нечитаемый взгляд Префекта в мою сторону, говорит о том, что спросить у «маленькой змейки» его ненавязчивая идея. Хотя, черт его знает, этого Мистера Идеальность.       У меня уже не осталось сил терпеть. Ещё немного, совсем чуточку: затолкать в глотку последние три кусочка и свалить из этого рассадника ядовито-дружелюбных блесток и приторно-сладких рождественских любезностей.       «В этот тежялый период, мы должны быть ближе друг к другу. Мы должны быть семьёй. А что может быть лучше семейного праздника?»       Боже, сейчас стошнит.       Я сегодня очень противный, мерзкий, злобный, ядовитый кактус. Не трогайте меня, если не хотите испорченного настроения в этот прелестный праздник. Так и написано у меня на лице. Но… неужели на другом языке?       Вот уже второй день у меня пресквернейшее настроение и единственное, чего я сейчас хочу — испортить настроение ещё кому-нибудь.       Почему я такой злой в этот чудесный день?       Нет, ну, а чего они все такие счастливые, суки? Улыбки с лица не сходят, подарочные упаковки друг другу таскают.

…бесит…

             Может быть я завидую чужому счастью, в то время, как у меня дома несчастная женщина тоже уже получила свой «прощальный подарок» от мужа и еле сдерживает слезы, дрожащей рукой выводя скачущие буквы, на мокром от слез пергаменте, чтобы отправить письмо юристу?       Не знаю.       Мне просто хочется поскорее сбежать от сюда. Почему все вокруг такие счастливые и радостные, сверкают своими улыбками, поедают сладкие десерты и обсуждают какие-то совсем бесполезные вещи?       Как же сильно чешется нёбо, в отчаянном желании поругаться хоть с кем-нибудь, испортить настроение, вылить в лицо сок, выжатый из свежего лимона, чтобы все эти сверкающие глаза было невозможно открыть от боли. Звяк.       На меня уставились десятки глаз, все такие удивлённые, настороженные, холодные, заинтересованные.       Я улыбаюсь.       — Прошу прощения, кажется, я плохо себя чувствую. Можно я пойду немного полежу в комнате? — И, не дожидаясь ответа, специально с оглушительным премрзким скрежетом ножек по полу, отодвигаю стул, которыми заменили студенческие лавки.       — Илайя, дорогой, может тебе зелье? — Участливо интересует медведьма, не-знаю-её-имени, — мистер Риддл, любезно помог мне с заполнением полок. Все зелья — высшего качества.       Я не понял, кого из нас эта женщина любит больше? Сочувствуя мне, умудрилась похвалить студента, и ткнуть коготком нашего декана. Хорошая женщина, кажется, она знакома с моей матерью и просто как её подруга, сочувствует. Я уверен, что она точно знает, почему я сейчас здесь, а не дома с родителями.       Мысль об этом затмевает благодарность к ней и я просто молча качаю головой, отказываясь от помощи.       Главное, сейчас не открывать рот. Вообще не открывать.       Я вижу эти взгляды. Я чувствую ваши эмоции, господа преподаватели. И я очень боюсь сорваться.       Нежно улыбаюсь медведьме, молча киваю преподавателям, одними губами произношу «С Рождеством» и удаляюсь.       Главное не оборачиваться, иначе выскажусь, а мне нужно просто заткнуться и молчать.*       Я никогда не умела выражать сочувствие людям, которые потеряли кого-то из своего окружения, отдав его в руки Вечной Невесты.* Как я могу сочувствоать и горевать об утрате кого-то, кого совсем не знаю? Что я должна сказать подруге, которая горючими слезами рыдает над смертью двоюродной бабушки?       Соболезную. Это все, что я могу сказать в этот момент.       Последний раз я плакала на похоронах моей бабушки, по отцовской линии, когда мне было 12 лет, но там скорее от нервного напряжения. Мне очень не хотелось заходить в морг, чтобы «попрощаться», и каждый раз, переступая порог этого здания я впадала в истерику. В тот день, я никуда больше не поехала. Меня отправили домой.       После этого больше ни капли искренности не прозвучало в слове «Соболезную».       Когда мне было двадцать, я впервые, и в самом деле, почувствовала себя бесчувственной сукой. Раньше, меня не трогала эта холодность по отношению к чьей-либо смерти. После выпуска из школы, единственным человеком, с кем я продолжала поддерживать связь была моя соседка по парте. Девочка полиглот, но очень туга на точные науки. Мы друг друга выручали. Я помогала ей с химией, физикой и алгеброй, а она мне с английским, обществознанием и историей. Географию мы всегда запарывали вместе. Тогда почему-то все вокруг казалось до жути смешным.       Одним летним днем, она позвонила мне и сказала, что через несколько дней похороны нашей одноклассницы. Её убил собственный парень, после чего закололся сам, воткнув самому себе в горло нож. Ангелина была в панике. А я…       — Обидно. Ей было всего двадцать.       Я тогда ничего не почувствовала. Ни страха. Ни горечи. Ни сочувствия, ни сожаления, ни боли. Полная тишина и спокойствие.       «Господи, Аля, почему ты такая бесчувственная? Такая холодная и грубая. Как ты можешь так спокойно себя вести в этой ситуации?» — я слышу дрожащий голос своей одноклассницы, словно рядом со мной. Она плачет и совсем не понимает: почему не плачу я. А я тоже не понимаю.       До сих пор, даже когда я — не Аля.       Илайе было очень больно думать о том, что должно было случиться на это Рождество. Но больно не от того, что должен умереть его отец, а от того, что это причинит жуткую боль матери.       А сейчас, все эти люди вокруг пытаются сдержать свои соболезнования при себе, потому что знают про эти «семейные обстоятельства». Знают и не могут сказать.       «Такой праздник! Грех портить мальчику Рождество ещё больше, чем просто невозможностью встретить его дома с семьёй».       Маленькие лживые лицемеры — эти Взрослые. Конечно, они куда лучше знают, что пойдёт на благо.       Сдалось мне их сочувствие, если даже я не чувствую ничего по отношению к смерти отца. Я его никогда не знала, а Илайя уже смирился и выплакал свою боль чуть раньше.       Но праздник был испорчен моим скверным настроением.       Господи, как хочется испортить настроение ещё кому-нибудь.

***

Хогвартс. Библиотека. На следующий день после Рождества.

      — Илайя, а ты не хочешь посидеть с нами после ужина? Мы собираемся поиграть в карты, — девочка со второго курса мнется около стола, за которым я расположился с книгой. Не могу точно вспомнить как её зовут. Пенелопа? Пени? Паулина? А, не важно.       Отвлекаюсь от книги, перевожу взгляд на неё, потом замечаю у выхода ещё троих ребят. Две девочки, кажется однокурсницы этой Смелой барышни, и парнишка гриф с моего потока. Интересно. Кажется, его звали Ральф?       — О! — делаю радостное, предвкушающее лицо, — мне правда можно с вами? — девочка кивает, её группа поддержки расслабляется, я улыбаюсь, — Здорово! Чур, я на раздаче. — все дружно кивают, я убираю книгу на место и мы идём в гостиную Равенкло. Почему-то на каникулах, все факультетские границы смазываются. Даже если ты слизеринец.

***

      — Всё! — вскрикивает грифиндорец Ральф, я все-таки правильно запомнил его имя, и бросает карты на стол, — я так не играю! Илайя жульничает! Зуб даю.       — Эй-эй, мистер Грейс, неужели я слышу в свой адрес обвинения? — Хитро скалюсь в ответ, мальчику.       — Конечно! Кого мне ещё обвинять в своей неудаче если не слизеринца? — Вплескивает он руками.       — Да, ладно тебе, Ральф — встревает Мэри-Энн, второкурсница с Равенкло, — говорят, если в картах не везёт, то повезёт в любви, — остальные девочки хихикают в кулачки.       — Да, говорю вам! Я проиграл только потому, что этот скользкий зелёный змей, жульничает!       — Нет, это просто немыслимо! Вы слышите эти бесчестные слова? — Восклицаю я наигранно, — единственный среди нас в зелёном, только ты, Ральф.       — Всё вопросы к Милли, это её идея была натянуть на меня твой свитер. — обиженно бурчит грифиндорец, оттягивая ворот.       — Эй, мистер честность. Будь добр, проиграл — имей совесть выполнять желания. — Возмущается та самая Милли. — Кто загадывает?       — Тот, кто первым все карты скинул.       — Кристи, твоя очередь эксплуатировать бедного несчастного Ральфа.       — Смейтесь, смейтесь. Вот я отыграюсь и всем вам покажу, какие мы грифиндорцы гордые и благородные, — бурчит Ральф, пряча улыбку за воротом свитера, который все норовит растянуть.       Второй час, мы сидим в гостиной Равенкло и играем в карты на желания, загадывая детские безобидные шалости друг другу. Ну, точнее Ральфу. Ему почему-то патологически не везёт. И я тут не при чем. Так получается. Карма наверное? Просто я каждую игру на раздаче. Девочкам понравились мои фокусы при тасовании карт, и они теперь никому не хотят их доверять. Хе-хе.       — Предлагаю, Ральфу съесть столько конфет Берти Боттс, сколько он весит в килограммах, не показав ни капельки, какой мерзкий вкус ему достался. И пусть хвалит каждую конфету, как самый лучший деликатес в жизни, даже если это тухлое яйцо! — Кристи, хлопает в ладоши, словно придумала лучшую шутку в своей жизни, девочки поддерживают её, Ральф изображает рвотные рефлекс, а я наслаждаюсь беззаботным временем, перекидывая в руках калоду игральных карт, картинки на которых двигаются.       Желание испортить настроение этим ребятам пропало буквально во время первой партии. Они оказались весёлыми и помогли отвлечь мою дурную голову от мрачных мыслей. Я смог расслабиться, хоть и ненадолго. За что им и благодарен. Хотя так и не понял, почему пригласили именно меня в эту компанию. А когда решил прямо спросить, мне сказали, что для полного комплекта им не хватало только слизеринца, а мистера Префекта играть в карты с малышами просить не с руки.       Очередную хвалебную оду в адрес вонючих носков (стоит отдать должное Ральфу, умеет держать себя в руках, ни разу не скорчился) прервали вошедший в гостиную наш Префект с девочкой из Хаффлпаффа.       — Вижу, девушки даром время не теряют, — улыбается блондинка-старшекурсница, — отхватили себе двух молодых и перспективных первокурсников. Как считаете, мистер Риддл?       — Я считаю, что пора уже расходиться. Скоро отбой. Пойдём, Илайя, остальных проводит мисс Диггори.       Горестно вздохнув, все стали прощаться. Один только Ральф был счастлив прервать свое наказание, ему оставалось съесть ещё 4 конфеты. Судя по цвету, они должны были оказаться отвратительны на вкус.       Я ещё раз перекинул карты в руках, изобразив водопад и передал их владельцу.       Первое время мы шли молча. Мне было хорошо, мерзкие мысли не посещали мою голову, а хорошо проведённое время подняло мне настроение. Не выше небес, конечно, но ниже среднего, что уже хорошо. Могу хотябы спокойно смотреть на счастливых людей, не проявляя яростное желание испортить всем настроение. А потом Риддл заговорил.       — Как ты себя чувствуешь? — с холодной вежливоситью в голосе спрашивает он у меня. Интересно, Риддл тоже вкурсе моих «семейных обстоятельств»?       — Спасибо, мне лучше, — отвечаю я. Помолчали.       — Илайя. Ты же знаешь, что в отсутствии декана, я назначен старшим на факультете? — Риторический вопрос, а декан наш, кстати говоря, снова куда-то ушёл, оставив Риддла главным. Хотя тут главенствовать не над кем. Нас всего четверо: Риддл, я и ещё парень с девушкой, с шестого курса, которые захотели провести Рождество вместе. — Ты можешь обращаться ко мне за помощью, если она тебе понадобится.       — Всё правда хорошо, мистер Префект. Мне ничего не нужно. — Префект кивает.       — Просто имей в виду. Я как-никак староста школы и отвечаю за вас, младшекурсников.       Мы зашли в гостиную, Риддл жестом показал мне подождать его, отошел на минуту, а потом вернулся с письмом в руках и молча его мне протянул. Затем снова сжал моё плечо и ушёл, оставив меня на едине с собой и письмом.       Мне так страшно его открывать. Я знаю, что в этом письме. И я не хочу его читать. Мне страшно. Господи. Пожалуйста. Нет.       Пожалуйста, пусть Илайя ошибался.       Я вскрываю.

***

Сынок, Мне очень жаль, что я не могу поздравить тебя лично с этим праздником. И мне очень жаль, что единственный подарок, который я могу подарить тебе и твоей маме это избавление от этой тяжёлой ноши. Я уже давно должен был освободить вас с мамой. Но меня не отпускали. Но теперь моё время пришло. Я написал это письмо летом перед твоим поступлением на первый курс. Я уверен, что ты попал на Слизерин, и усердно учишься. Я тобой очень горжусь. И мама тобой гордится. Я попросил приятеля передать тебе это письмо на Рождество. Надеюсь, он выполнил это вовремя. Скорее всего, в этот момент я буду в очень тяжёлом состоянии. Прости, сынок, что тебе пришлось так рано повзрослеть. Я так надеялся что ты, как можно дольше, сможешь оставаться ребёнком. Но это, к сожалению, невозможно. Сейчас, ты должен быть сильным за всех нас. Я верю тебе, сынок. Позаботься о своей маме. Отец.

***

      Каким же скверным взрослым надо быть, чтобы писать такое маленькому ребёнку, зная, что когда он получит это письмо, ты будешь уже мёртв и не понесешь ответственности за его сломанную психику.       Мне не одиннадцать. Я не совсем тот маленький мальчик Илайя, способный на нечто невообразимо тёмное, ради любви к матери. Я не чувствую ничего, читая это письмо. Я просто знаю, что отец Илайи уже мертвец. И чувствую как маленький мальчик, внутри меня сворачивается в клубок на полу тёмной и пустой комнатушки, чтобы забиться в истерике.       Я чувствую жжение на щеках. Провожу пальцем и вижу капли чёрной крови на них. Мерзость. Какая мерзость. Моё лицо грязное. Мои руки такие грязные. Почему я вообще весь такой липкий и грязный? Я чувствую себя так, словно меня облили ведром из отхожего места. Я чувствую этот мерзкий запах, он от письма или от меня?       Нюхаю письмо и чувствую как меня начинает тошнить. Бегу в туалетную комнату, замечаю фигуру человека, шарахаюсь от неё, но не вижу лица. Существо тянет ко мне свою руку, я снова шарахаюсь назад и ударяюсь о стену. Скатываюсь на задницу, пересаживаюсь на колени, отворачиваюсь от фигуры. Меня тошнит. Боже. Меня вырвало. Как мерзко. Противно.       Черт возьми. Я такой грязный. Грязный. Грязный. грязный, грязный. Вокруг меня столько грязи. И я сам грязный. Я сам грязь. грязь. грязь. грязь.

***

— Блядство! — Вскрикивает Риддл, который решил сходить отлить посреди ночи, слишком много жидкости выпил сегодня на посиделках и не мог нормально уснуть. Его поход в туалет прервал топот и грохот открывающейся двери. В туалет вбежал этот странный первокурсник Илайя Фальконе и шарахнулся от префекта как от прокаженного, все повторяя, что он грязный. Блэки говорили, что на семье Фальконе проклятье безумства, но никто не предпологал, что мальчишка в одиннадцать лет отхватит такой кусок этого проклятья. Обычно семейство Фальконе сходили с ума постепенно, если к совершеннолетию не находили свой якорь, удерживающий их на грани падения. Но Илайя в свои одиннадцать лет, кажется, совсем не справляется. У него нет якоря? Риддл за свои семнадцать лет уже многое успел повидать, а что-то узнать и на своей собственной шкуре. Научился управлять своими эмоциями и манипулировать эмоциями других. Он видел и более жуткие картины, во время бомбежек в Лондоне. Маленькие окровавленные, переломаные тела. Воющие, от боли и горя, матери и отцы. Паникующие гражданские; солдаты, в ужасе следящие за передвижениями по городу; мёртвые люди; окровавленные ошметки тел. И, каждый раз, он мог держать себя в руках, не показывая ни капли эмоций, и был способен действовать хладнокровно. Сейчас, после создания первого Крестража, эмоций в нем стало ещё меньше. Но почему же тогда, вид этого первокурсника: корчащегося в агонии на полу туалета, которого только что вырвало, вцепившегося пальцами в свое лицо, его красные от слез глаза, расширенные зрачки и жуткий хриплый шепот «грязный, грязный, грязный» — так его задевает? Риддл уже был свидетелем подобного приступа у мальчишки. Даже не один раз. И даже когда тот, ногтями разодрал себе кожу на руках, Риддл смог сдержаться, а сейчас… — Блять, блять, блять. Почему я? Почему, блять, всегда я? Никто же тебя не ловил больше на таком? Только несколько странных ритуалов за едой. Почему так жёстко тебя кроет только, когда я рядом? — Элегантный и во всем идеальный Префект Риддл, просто больше не мог держать поток матерных слов из своего рта. Черт возьми, это было жуткое зрелище. Даже рассказы служителей церкви про бесов, вселяющихся в тела людские, не были столь мерзкими и противными для семилетнего мальчика, чем вид одиннадцатилетки корчащегося в агонии. Что делать Риддл не знал. Лезть к нему в голову — опасно. Самому с ума сходить — нет желания. А то, что в его разуме сейчас полнейший хаос — это просто очевидно. Риддл не смог взять себя полностью в руки. Его потряхивало. То-ли от того, что вид был мерзким, то-ли от неожиданности, но мысль позвать взрослых или домовых, чтобы они позвали преподователей, в голову ему не пришла. Зато посетила другая гениальная идея. «Чем я вообще тогда думал?» — Том Ридддл станет задаваться этим вопросом в будущем. И сильнее наляжет на магию разума, чтобы держать себя под контролем и с холодной головой в любой ситуации, даже такой странной и совсем неожиданной. А пока он вообще не думал. Нужно было сделать хоть что-то.

***

      Окружающее пространство наполнилось запахом мыла, порошка и лаванды. Грязь вокруг стала смываться, мерзкий запах, исходящий от меня — пропадал. Я слышу чей-то голос. Он говорит мне что-то. Не разобрать ни слова.       Отрывая пальцы от головы, вместе с волосами, в которых они запутались, я осознал себя сидящим под струёй воды.       Теплая, чистая. Приятно пахнет. Я могу считать себя чистым? Да, кажется, я смог смыть с себя эту вонь. Но… что происходит?       — Блядство, — вздыхает, — Илайя. Эй, Илайя. Ты меня слышишь? Надеюсь, ты не совсем свихнулся и слышишь меня. Ты чистый. Слышишь, Илайя? Чистый. На тебе нет грязи. Вода все смыла.       Кажется, мне знаком этот голос. И я ему почему-то верю. Я чистый. Слышу запах чистоты и лавандового мыла. Слышу панику и обреченность в голосе собеседника и… верю ему.       — Я… Чи…с.тый, — еле ворочая языком, произношу вслух, скорее самому себе. Отплевываю воду и чувствую, как она перестала литься, а меня отпустило окончательно. Я упал на спину, там же где сидел и почувствовал неприятную тяжесть мокрой одежды. — Спа.си.бо.       Слышу как тут же рядом что-то глухо бухается на пол, а потом очень тихий истерический смешок, который переходит в обречённый нервный смех.       — Пошёл ты нахрен, — произносит голос, обладателя которого я не вижу. Но отчётливо слышу, как он тяжело дышит.       Помолчали. Чуть отдышавшись, отплевавшись от воды, и придя в себя более менее, я решил спросить кое-что у парня, который не спешил куда-то бежать или уходить. Накрыло меня не слабо. Я ничего не помню с момента, как забежал в туалет.       — А где профессора? Почему мы. — договорить я не успеваю. Меня перебивает громкий, печальный, отчаянный, жуткий стон человека, который вдруг осознал всю бренность бытия.       — Да, бляяя…       Решил больше ничего не говорить.       Помолчали.       — Встать можешь? — Глухо интересуется, нависая надо мной парень, черты лица которого все ещё кажутся размытыми.       Парень помогает мне подняться на ноги и, прижимая меня к своему боку, начинает медленно продвигаться со мной к выходу.

***

      — Это бодроперцовое. Не хватало ещё заболеть, — Риддл (я, наконец, смог узнать его, и чуть сам не издал его недавний стон, когда понял кто опять стал свидетелем моего позора, черт возьми, меня же вырвало) протянул мне флакон с названным зельем, уселся на край соседней кровати и с силой потёр лицо ладонями.       Я выпил зелье, из ушей попёр пар. Сидим молчим. Снова.       — Скажи мне, Фальконе, — не отрывая рук от лица мрачно спрашивает старшекурсник. — Ты это специально, да? Почему я?       Я не понял вопроса, потому продолжаю молчать. Пар из ушей начинает раздражать. Вся эта ситуация тоже начинает раздражать.       — Потому что ты — староста? —Огрызаюсь я и резко захлопываю рот.       Меня тоже интересует вопрос, почему «он». И я тоже не знаю на него ответ. Мистер Идеальность растерялся, а я виноват? Я тут вообще-то больше всех пострадал. И репутация, и лицо, которое я умудрился поцарапать своими обстриженными ногтями, и мой мозг, и психика. Ещё письмо это.       Черт! Письмо!       А все, нашёл. Лежит на тумбе, рядом с кроватью. Тянусь к нему.       Его надо разорвать. Починить Репаро и снова разорвать. Раз двадцать. Да, и мне будет легче. Это из-за него у меня такое прекрасное Рождественское настроение, которое длится уже несколько дней.       Прямо перед моим носом, точнее прямо перед тем, как я схватил это письмо, его уже успели перехватить.       — Ну, не-ет. Не дождёшься. Я не хочу снова смотреть, как тебя ломает, Илайя, — холодно и с какой-то странной ноткой в голосе, похожей на истерику и злость одновременно, сквозь зубы цедит мистер Идеальность. Хотя сейчас он больше похож на шпану из деревни: мокрый, растрепанный, с синяками на руках и царапинами, блестящих под жирным слоем мази.       Какой ужас, это я его так?!       Риддл пробегает глазами по мятому письму, переводит взгляд на меня, натыкается на мои расширенные в ужасе глаза.       — Спокойно, Илайя. Спокойно. Все нормально. Смотри, этого письма больше нет. Инсендио. Вот, видишь? Все, кончилось. Экскуро. Видишь?       Я внимательно слежу за его поранеными руками, забыв о письме, что и сам хотел порвать.       — Прости. Мне жаль, — произношу я.       Риддл как-то мрачно машет рукой на меня и, как и сидел, падает спиной на кровать. Видимо накрыл отходняк. Я тоже чувствую, как меня накрывает сонливость, усталость и жуткая пустота в теле. Перед тем, как отключиться, еле разобрал сонное бормотание Префекта.       — Пошёл ты нахрен, Илайя…