Илайя. Исповедь Цепного Пса

— Помните главное правило: «Скользи мимо, всего касаясь, и ни к чему не привязывайся». ©Одна из Химер. «Сказка о прыгуне и скользящем» Илья Черт

***

      Просыпаться было очень тяжело. Вчера всю ночь писал эссе, заданные на каникулы. Решил сделать все за один раз и больше не возвращаться к этому. Да, я ленивая задница.       На самом деле, до окончания каникул ещё почти неделя. Просто после того случая (опять в туалете) мне совсем не хотелось выходить из комнаты и показываться на глаза вообще хоть кому-нибудь.       Вырубился я тогда очень быстро, даже не заметил когда именно успел уснуть. Вроде вот, слышу как Риддл что-то бормочет на соседней кровати, а вот уже просыпаюсь утром и у меня ломит все тело, чешутся уши где-то глубоко настолько, что даже мизинцем не залезть для облегчения зуда. В себя пришёл резко, память прошлой ночи никуда не делась, правда очень уж обрывочной и избирательной она оказалась.       Помню как прочёл письмо и начал психовать. Помню как начался приступ и я побежал отмывать руки к ближайшей ванной комнате. Тёмная фигура, боль в груди, а потом всюду грязь, вонь и сплошная чернота. Как она сменилась не помню, но точно уверен, что когда очнулся уже был чистый и приятно пах. Потом Риддл практически дотащил меня до комнаты, сжёг письмо — и вот уже утро.       Ме-едлено поворачиваю голову, со стороны, наверное, выглядело, как в фильмах ужасов, когда куклы начинают двигаться, и понимаю, что кровать в идеальном порядке. Староста ушел раньше, чем я успел проснуться.       И это хорошо. Очень не хотелось мне с ним разговаривать на эту тему. А разговора боюсь не избежать. Риддл и так, слишком уж выразительно на меня зыркал весь семестр, а тут снова поймал меня на приступе.       Кстати говоря, надо будет его поблагодарить. Такой силы приступ был впервые. Но так стремно делать это сейчас.       Так что весь день я просидел в комнате и вообще не планировал выходить никуда. Сидел и размышлял о том, что же может быть лучше: умереть от голода, или от стыда. Но меня прервал стук в дверь.       — Фальконе, ты пропустил обед и завтрак. Ты заболел? — В комнату заглянул парень с шестого курса. Черт возьми, что с моей памятью, я не помню как его зовут. Это уже как-то бесит, надо попробовать выучить имена однокурсников, что-ли.       — Нет, — натянул одеяло повыше.       — Тогда вставай. Ты должен хорошо питаться. Префект сказал, что ты вчера был бледный и попросил отправить тебя хотя-бы на ужин.       — Не хочу.       — Фальконе, не заставляй меня применять силу. Хорошее питание — залог здоровья и хорошей успеваемости.       — За пределами одеяла небезопасно.* — ворчу я, но послушно разворачиваюсь из своего кокона, — Иду.       Пока я выкручивался, и менял мятую одежду на чистую повседневную, я размышлял о том, стоит ли мне надевать мантию. Но передумал, сегодня не праздник, уроков нет, так что обойдусь просто кофтой потеплее.       Пока я приводил себя в порядок, шестикурсник и не думал никуда деваться. Стоял и смотрел. Вот же напасть, похоже мне назначили надзирателя. Фууф, как же опять начинает раздражать эта ситуация. Что ж я такой бесючий* последние несколько дней?

***

      После Рождественского пира зал сразу вернули в обычное состояние, оставив лишь ёлку и украшения. Поэтому сейчас там снова стояли четыре факультетских стола и отдельный для персонала. И хотя все в большей степени предпочитали обедать за своими столами, иногда на каникулы детки подсаживались друг к другу. По крайней мере нейтральные факультеты.       Как только мы с моим сопровождающим вошли в зал, со стола Хаффов мне резво замахали рукой знакомые девочки. Я робко обернулся к слизеринцу, тот благосклонно кивнул и повернул в сторону нашего стола, где его уже ждала девушка. А я пошёл в сторону зовущей меня компании.       За столом барсучьего факультета сидела вся давешняя компания, с которой мы резались в карты. Я только подсел, а меня уже со всех сторон завалили вопросами и попытками потрогать лоб на наличие температуры. Даже Ральф не остался равнодушным и участливо похлопал меня по плечу, призывая больше не пропускать приёмы пищи, если я не присмерти в больничном крыле или в коме.       Когда он это сказал, я чуть не подавился соком, которым решил смочить горло, прежде, чем приступить к полноценному ужину.       Вот так приоритеты…       Поев мы ещё посидели немного за пустыми столами, обсуждая разные вещи. Квидичные новости, новые книжки, уроки, девочки затеяли щебетание про косметику для детей. Я заинтересованно поглядывала на них, вникая в разговор. Когда попытался уточнить что-то, на меня посмотрели как на полоумного, а потом девочки вошли во вкус и затронули тему мужской косметики. Я слышала про такую в бытность свою Алей. Но не думала, что в 45 году, в волшебном мире тоже будет что-то подобное. Но как оказалось есть всякое. Правда вся мужская косметика в большей степени сходиться к нескольким кремам для рук, одеколонам и каким-то зельям для волос и что-то для бритья. Девочки сказали, что не интересовались особенно, но их отцы чем-то таким пользовались. А потом заверили меня, что спросят.       Когда разговоры стали постепенно стихать, я обратил внимание на отсутствие Префекта за столом и расслабился. Вскоре мы разошлись. В гостиной никого не было, так что я быстренько прошмыгнул в свою комнату и чтобы хоть как-то себя занять, решил быстро и за один раз сделать все эссе. А потом лёг слегка подремать.       И вот сейчас из зеркала на меня смотрит плохонькая пародия на панду-альбиноса. Светлые спутанные, чуть кудрявые волосы, голубые глаза, на красном фоне. То ещё зрелище. По ощущениям я проспал все, что только можно.       Умывшись, вышел, наконец, в гостиную и столкнулся с префектом. Часы на стене говорили, что через два часа будет обед, а Префект взглядом говорил, что если я прямо сейчас не сяду и не поговорю с ним, то через два часа будут, скорее всего, похороны. Я тяжко вздохнул. Перед смертью не надышишься.       — Вы что-то хотели мне сказать? — спрашиваю я, пристраиваясь на самом краю кресла, возле камина. Префект молчит и смотрит прямо на меня. Я тоже упрямо молчу. Не хочу начинать этот разговор. Хотя рано или поздно это было нужно сделать. Особенно учитывая, что моё простое ОКР из прошлого и проклятье Фальконе, так сильно мутировали. Это может быть проблемой. Приступ может накрыть меня прямо на занятии, и я поставлю весь факультет.       Мистер Префект все ещё продолжает молчать. Он медленно закрывает книгу, откладывает её на соседний журнальный столик, хлопает по дивану, на котором сидит, (мол, давай поближе, дорогой) складывает руки в замок, закидывает ногу на ногу и выразительно приподнимает бровь.       И все это не издав ни звука. Даже диван ни разу не скрипнул.       Я пересаживаюсь из дальнего кресла, на диван, куда мне указал Префект и тяжко вздыхаю.       — Что? — Не выдерживаю я его взгляда.       — Хм…       — Мистер Префект, сэр. Я понимаю, что этот разговор необходим. Но я совсем не знаю как и с чего начать, — опустил голову.       — Как говориться, начинай сначала, продолжай пока говоришь, а когда конец — заканчивай.* — Риддл говорит спокойно, тихо, в одном тоне и продолжает на меня смотреть, я хмыкнул.       — В общем. Это семейное проклятье.       — Это я уже понял. Фальконе, ты понимаешь, что если это твое семейное проклятье такой силы, то об этом нужно было непременно сообщить, как минимум декану и старостам. Как максимум, в идеале об этом должны знать все преподаватели, директор и медведьма. А также Мунго. А еще должна быть как минимум бумажка от твоего лечащего врача о том, чо ты не опасен для себя и окружающих и имеешь полное право считаться полноценным членом общества и обучаться в общественной школе, как все нормальные дети твоего возраста. А насколько я успел увидеть, безопасного в твоем проклятии практически ничего нет? Как для тебя, так и для окружающих тебя людей. Что ты можешь сказать мне на это?       Опускаю взгляд в пол и продолжаю молчать. Мне очень неловко. Я сама знаю про все эти бумажки и заключения от лечащих врачей, которые позволяют больным бывать в обществе. В прошлой жизни мне тоже приходилось сталкиваться с таким. Но я не думала… Да я вообще ни о чем не думала. Не было у Илайи таких жестких заскоков, как у меня. НЕ БЫЛО.       Если бы они были, Илайя не впадал бы в истерику каждый раз. Но, что я могу ему сказать? Простите, я немного из другого мира, и больна ОКР, что послужило катализатором к проклятью и теперь оно не просто есть, а сжирает меня изнутри????       — Я не… не знал, что так будет. Раньше такого не было. Простите. Мама тоже не знала. Проклятье не проявляется так сильно до определенного момента. Плановый поход в Мунго был отложен до периода полового созревания, — Боже, что я несу?       — В день распределения, ты мне сказал, что с тобой такое порой бывает и у тебя есть лекарства, — Префект ненавязчиво сверлит меня взглядом. А мне начинает казаться, что он использует какую-то магию для придачи своему голосу особенного звучания.       — Я не. Сэр, это была просто паническая атака, — пытаюсь вспомнить, что тогда наговорил Илайя своему спасителю. Я тогда телом не управляла и была просто в диком шоке.       — Хочешь сказать, что ты мне тогда соврал? Ты понимаешь, что я, как Староста школы просто не могу закрыть на это глаза. А вдруг во время приступа ты просто убьешь себя? Или что хуже, покалечишь кого-то из своих однокурсников?       — Сэр! Послушайте меня, пожалуйста. Не говорите декану или кому-то из профессоров. Умоляю. Я… я могу вам рассказать. Но. не надо декану. Пожалуйста. Мой отец, он… — не успеваю заметить как начинают течь слезы.       Риддл остановил меня жестом, снова открыл книгу, что-то в ней написал и предложил зайти к нему в спальню. Я, ничего не соображающий, в попытке подавить истерику, поплелся за ним. Там он предложил мне зелье, с алкогольным привкусом и я слегка расслабился. А потом стал рассказывать ему то, что сам знаю от Илайи и из наших воспоминаний.

***

      Наша семья всегда старалась поддерживать нейтралитет во всех любых ситуациях. Будь то политика, война или научные распри. Лорды Фальконе и главы побочных ветвей придерживались принципа: «Не вмешивайся».       Мы все были просто обычными волшебниками, которые жили своей жизнью и старались не вникать в особенно горячие споры. Хотя нас очень часто пытались в них втянуть из-за нашей «врожденной справедливости», как говаривал мой дедушка, хихикая над очередной просьбой «рассудить спорщиков».       Когда Гриндевальд начал набирать силу, он естественно прознал про некого Фальконе. И, как многим известно — проклял за отказ принимать чью-то сторону. После чего — семья Фальконе стала терпеть крах.       Сейчас от огромного семейства, которое не уступало раньше по численности даже Блэкам, осталось лишь двое. Я и моя мать.       Отец скончался на Рождество в муках.       Денег практически ни на что не хватает. Мама работает в Мунго и вся зарплата уходила на бессмысленное лечение отца, которое не помогло и не отсрочило смерть ни на минуту. То, что я обучаюсь в престижной школе, заслуга только того, что на свои последние деньги старый Лорд оплатил обучение младшего Фальконе, как наследника. Если я не смогу учиться, я ничего не смогу сделать. Мы все просто умрем. Не от голода, так из-за войны. И хотя сейчас не идут активные военные действия — совсем скоро им суждено начаться. Это я видел ясно. Мойры крепко наточили ножницы.       Они готовятся к жатве…       Я рассказал Риддлу о странностях своего проклятье и моих приступов. Сослался на маггловскую психологическую литературу (не уверен, что в этом времени такие уже существуют) и поведал о заболевании ОКР, симптомы которого очень сходны с моими. Что в попытке понять суть проклятия думал о необходимости заняться окклюменцией. Но мне нет доступа к этой литературе на ближайшие несколько лет, если я, как минимум, не стану лучшим учеником потока.       На вопрос, почему я решил, что окклюменция может мне помочь, я рассказал несколько упражнений, которые нас заставляли выполнять в том пансионате для душевнобольных. Риддл с умным видом покивал, а я добавил, что это маггловские упражнения, для больных с ОКР. Навязчивые состояния которых — невероятно сложно пережить без потерь.       С умным видом выслушав мои выкладки по этому поводу, префект стал расспрашивать меня о самом проклятье, как оно проявляется, симптомы, как я сдерживаю его. И почему не так много приступов было. Сколько было приступов, помимо тех, что видел он сам. Сколько и как часто накрывают мелкие приступы. Много вопросов. Я даже вспомнила про кастинг, который мне пришлось пройти, перед тем, как меня выбрали в новый экспериментальный проект по борьбе с ОКР.       Я рассказал ему о том, что сейчас нахожусь в процессе разработки ритуалов* (пришлось объяснять, что не магических) для того, чтобы меня не накрывало где попало. Объяснил, что те странные манипуляции перед каждой трапезой — это именно то, о чем я говорю и что до этого, наиболее часто меня накрывало именно в моменты трапез. Потому, что все на столе лежало не так, как мне нужно.       На вопрос о тех жестких приступах, я хотел отмолчаться вначале, но решил не скрывать все подряд и сказал, что оба эти приступа вылились из очень серьезных эмоций. Жесть вплоть до сдирания кожи — накрывает меня только от грязи вокруг.       Не то, что бы у меня мизофобия*, но почему-то слишком сильно клинит меня именно в те моменты, когда моему мозгу вдруг, откуда-то из космоса наверное, поступает сигнал о том, что вообще-то это было грязным и теперь твоя руки\тело тоже испачканы в этой грязи.       И, в чем я уверен на все сотню процентов, зависит от моего психологического и эмоционального состояния.       Во-первых, тот случай с походом в туалет и сигналом от мозга о том, что мужские гениталии грязные, — я могу сказать, что была тогда в какой-то мере растеряна. Да и к тому, же не до конца успела свыкнуться с мыслью, что я теперь парень, что это мой собственный член и придерживать его когда писаешь — нормально. Из-за растерянного и подавленного состояния, я все еще была девушкой и держать мужские письки в то время, как они писают нормальным для меня не было точно.       Ахем…       Во-вторых, тот случай с письмом. Там моих эмоций было вполне достаточно для начала приступа. А к этому добавились и картинки из прошлого Илайи, в котором он вспомнил как выглядел отец раньше, и в каком состоянии он должен был умереть. Это было отвратительное зрелище. Струпья по всему телу, раны, волдыри, содранная кожа. Мысль о том, что этот конверт держал в руках этот человек показалась моему мозгу достаточно веской причиной для того, чтобы подать сигнал о критическом количестве грязи на мне и моих руках. А чтобы жизнь совсем медом не казалось, добавил мне еще и парочку галлюцинаций, чтобы и запах можно было ощутить.       Откуда Илайя знал, как должен был выглядеть отец, когда умрет?       Тот самый дар, о котором он говорил. Он видел «конец жизни» людей. Практически в прямом смысле. Это не было видением, это не было каким-то «Знанием свыше» или «пророчеством». Этот дар был ему не подвластен. Он срабатывал по непонятным никому алгоритмам. Мог сработать на первом встречном, а мог категорически молчать в присутствии хорошего знакомого. И чем ближе была смерть, тем отчетливее он ее ощущал. Проблемой было то, что на особенно близки людей этот дар реагировал и вовсе как-то извращенно.       Илайя все детство считал, что его мама очень старенькая. И хотя его матери было немногим за двадцать, он иногда спрашивал у нее:       — Мам, а почему твои волосы такие белые? — И это очень пугало всех вокруг. А вас бы не напугало, если ваши волосы черны как смоль? И что думать? Толи ребенок дальтоник, толи…       Именно так. Илайя в прямом смысле видел «конец человеческой жизни». То, как он будет выглядеть, в момент смерти: старый, молодой, взрослый; с морщинами или без: поседевший, изможденный или здоровый; с переломанной шеей, разорванной глоткой, посиневшей кожей от переохлаждения, распухшим от воды или без единого признака.       Бедный, бедный мальчик.       Это должно быть жутко стоять напротив человека, у которого ножом проткнута глотка и слушать о том, насколько сегодня прекрасную скидку он делает «этой прекрасной Мадам».

жить в фильме ужасов практически

И как у него раньше крыша не поехала?

      Чем старше становился мальчик, тем реже проскальзывали подобные моменты, даже с внешностью матери.       — Мама, ты такая красивая! Почему ты раньше так не выглядела? — спросил он у своей мамы однажды.       Но из-за того, что дар просыпался достаточно часто до этого. Илайю стало интересовать, почему люди так выглядят. К тому моменту, когда он осознал природу своего дара, он уже мог отличить насильственную смерть от естественной. А время иллюзии слегка увеличилось и Илайя мог заметить не только саму смерть, но и несколько секунд до нее.       К одиннадцати годам Илайя смирился со всем этим. Хотя все же иногда вздрагивал, когда у кого-то из его собеседников вдруг менялось лицо.       Нас очень радовало то, что не все люди в нашем окружении должны вот-вот умереть страшной насильственной смертью. А еще и то, что последний год это дар работал не часто. Только отец в глазах Илайи всегда оставался именно таким каким должен был и погибнуть. После ритуала, даже вид отца перестал проявляться, хотя он и выглядел на тот момент уже очень близок к тому, каким его теперь навсегда запомнил Илайя. Что странно, в нашей с ним памяти практически нет каких-то четких воспоминаний об отце. Тем не менее…       А потом в его голову пришла уже я. И этот дар, как сказал Илайя, куда-то исчез. Спрятался. Он больше не чувствовал ничего особенного и не видел ничего другого, кроме настоящих лиц людей. Только нити иногда светили, которыми был опутан каждый человек на этой гребаной планете.       Вот тогда, расставив все детали по полочкам, я задалась вопросом: если Илайя стабильно раз в некоторое время (непонятно через какой промежуток) смотрел фильмы ужасов, практически in real life — почему мой приступ с раздиранием кожи так сильно его напугал и вогнал в дичайшую истерику?       Задумалась я крепко, Риддлу даже пришлось меня окликнуть разок. Но к определенным выводам так и не пришла… Может потому, что эти «фильмы» он смотрел и убеждал себя, что это все нереально, а когда я царапала свои\его руки, в нереальности происходящего себя убедить не удалось?       Кстати, насколько я помню… Илайя тогда плакал и говорил, что ему очень больно. А я не ощутила разницу даже тогда, как Риддл наложил обезболивающее. Хм…       — Илайя! — Риддл вновь повысил голос, я вздрогнул, — Ты в порядке?       — А? А, да. Я в норме. Просто задумался немного, — молчу, разглядываю стены, потом перевел взгляд на свои руки, сложенные на коленях, рассмотрел коротко остриженные ногти, затем перевел взгляд на, сидящего напротив меня префекта. У него идеально начищенные ботинки, выглаженные брюки, тонкие длинные пальцы (как у пианиста), и аккуратные ноготки. Словно он только что из маникюрного салона.       — Итак. Это, хм, было познавательно, — наконец заговорил Префект, — Что же, если ты говоришь, что это не так опасно, как я видел… Думаешь, я могу тебе поверить?       — Вы… вы можете убедиться. Вы же пробудете в школе еще один семестр? Это ваш последний год.       — Да, год действительно последний. Что же мне с тобой делать, Илайя Фальконе? Но не думаешь же ты, что я никого не поставлю в известность перед выпуском?       — Честно говоря, именно на это я смею надеяться, — говорю я не поднимая головы, продолжая рассматривать руки парня, он стал нервно постукивать указательным пальцем по колену.       — Так, — Риддл с силой потер переносицу, закрыл глаза и как-то разочарованно выдохнул, я сжался. Чувствую сейчас будет мой приговор. — Я тебя выслушал. Я тебя, можно даже сказать, понял. Но оставить все просто так на самотек никак не могу. С этого дня, будешь периодически отчитываться мне о своем состоянии. Я в течении недели раздобуду книгу по окклюменции, начнешь читать в свободное время. Дальше первой части не смей заходить, слишком рано. Попрошу кого-нибудь с тобой позаниматься. Ну, или на крайний случай буду помогать тебе сам. — Парень потер подбородок, нахмурил брови и о чем-то серьезно задумался.       Я уже готов был почти прыгать. Об отчетах я догадывался, но о том, что он выдаст мне книжку про эту окклюменцию, о которой я не смел мечтать вплоть до четырнадцатилетия минимум. И которую так не хотела давать мне моя мама. Но я вдруг вспомнил, что Илайя мне рассказывал о «чести» таких вот людей, как наш Мистер Идеальность. Нет-нет, ни в коем случае нельзя назвать его бесчестным или каким-то другими синонимами этого слова. Просто такие люди из всего должны извлекать выгоду. Какая выгода этому человеку от ребенка? Тем более больного ребенка, который не факт, что доживет в здравом уме до своих двадцати лет…       — Спасибо, мистер Риддл, сэр. Но разве, — не успеваю закончить Риддл прерывает меня жестом, но говорить не начинает. Все еще о чем-то напряженно думает.       Потом он встал, немного походил по комнате, остановился, постоял, покивал сам себе и резко развернулся в сторону письменного стола. Только сейчас заметил, что в этой спальне есть письменный стол. Риддл достал из ящичка блокнот и стал в нем что-то писать, перелистывать страницы, читать и снова что-то записывал.       Я молча за ним наблюдал.       — АПЧХИ! — упс, в носу засвербило. Староста вздрогнул.       — Будь здоров, — на автомате ответил староста, а потом резко повернулся ко мне, — Ты еще тут?       — Мхм…       — Бл.кхем… Секундочку.       Через некоторое время он закончил и вернулся на место, где сидел до этого. Вот теперь, после этого маленького представления, я точно почувствовала себя как на приеме у психологов проекта. Еще немного посверлив меня взглядом, Риддл снова вздохнул.       — В общем так, как я и сказал, книгу я тебе достану. Иногда будешь рассказывать мне о своем самочувствии. Декану я ничего не скажу, как и медведьме и профессорам. Я догадался, что ты хотел сказать мне перед этим, — ох, ты, после такого мини-спектакля под названием «прости, увлекся», он еще и запомнил, что я хотел ему сказать? Интересно…       — Так вот, на счет этого не переживай. Этот семестр я все равно буду все еще здесь. Присматривать за малышами, вроде вас первокурсников, моя первоочередная задача, как Старосты. Так то ничего сложного. За книгу будешь должен, я придумаю чем ты можешь мне отплатить. Вероятнее всего информация за информацию, — тут он ядовито-ласково улыбнулся, а в глазах блеснуло что-то красное, ну или мне показалось, — А что будет после твоего первого курса… — помолчал, почесал нос, — решим ближе к концу первого. В поезде уже, например. Многое может поменяться, — протянул он многозначительно, а потом выпроводил меня из своей спальни, намекнув, что как минимум ужин я пропустить не имею никакого морального права.       Вот же… диктаторИдеальный староста…       Как же я вымотан. Ни о чем не хочу думать. Я просто хочу спать. Я хочу быть гуманитарием. Не хочу ничего решать.....