Илайя. Исповедь Цепного Пса

      Начало каникул было необычным и очень эмоциональным. Всего за пять дней произошло столько всего, что наверное не хватит слов, чтобы рассказать обо всем.       День моего приезда. Поздний вечер. Алиса уже спит, мы с матушкой сидим на кухне. Пьем чай. Опираясь на память моего прошлого, я заварил для нас чай.       — Я не хотела говорить тебе об этом сразу. Не знаю почему. Мне казалось, что это будет не лучшей идеей. Ты не сможешь сконцентрироваться на учебе, пропустишь общение со сверстниками, думая только обо мне и моей беременности. Ты ведь у меня такой эмоциональный малыш, — мама ласково погладила меня по голове. А я и не заметил, когда она успела придвинуть стул поближе.       На самом деле мне стоило бы начать возмущаться и порыкивать на родительницу, что я не маленький, что телячьи вот эти нежности для такого взрослого (и уже единственного в семье) мужика не комильфо. Но… Но мне было так все равно. Я тихо млел в руках родного человека. Ласковые, теплые руки, перебирали мои отросшие волосы и я таял. Потому промолчал.       Прикрыв глаза, я протянул руку к маминой ладошке, аккуратно взял ее за указательный палец и прислонил к щеке, все еще оставаясь с закрытыми глазами. Теплые, сухие ладони. Так хотелось спрятаться в этих ладошках от мира. Я вдруг почувствовал себя таким маленьким, таким хрупким, таким… жалким.       Целую руку матушки. Всегда хотел это сделать, еще в прошлой жизни. Но в двадцать первом веке, это было бы странным. Учитывая, что я был девушкой.       Мы потихоньку перебрались в гостиную комнату. Мама присела на диван, а я повинуясь своему эмоциональному порыву сел на пол и положил голову ей на колени, обняв ее ноги правой рукой. Мама перебирает мне волосы, я таю, Алиса спит наверху в своей комнате. Матушка повесила какую-то специальную детскую сигналку над ее кроваткой.       — Как дела в школе, солнышко? — спрашивает она, видимо очень не хочет начинать разговор об отце и сестричке.       — Все хорошо, мам, — отвечаю, не открывая глаза, — я попал на Слизерин. Там хорошие люди. С соседями по комнате мы не очень сдружились, но я имею некоторую репутацию на факультете. А потому отношения у нас нейтральные. Но, кажется, друзья у меня все-таки есть.       — С какого они факультета?       — Со всех, мам, — улыбаюсь, — по одному с каждого. Этакий странный сборный пирог.       — Вот как. И что, даже Гриффиндор? — Кажется, мама рада моим успехам в социальной среде.       — Мам?       — М?       — Как прошли похороны? — Рука замирает у меня на голове, чувствую как она вздрогнула и чуть сильнее сжала мои волосы. Молчит. Открываю глаза и поворачиваю голову к ней. Она откинула голову на спинку дивана и закрыла глаза. Наверное, пытается не заплакать.       — Мам, пожалуйста. Давай обсудим это сейчас, почтим его память за то, что он сделал для нас, поблагодарим его за Алису и больше к этому никогда не вернемся?       Мама вздыхает.       — Знаешь, Лай. Ты в чем-то прав. Стоит об этом поговорить сейчас и больше не возвращаться. Хотя он и ушел, он подарил нам Алису. И… Боже, — всхлипывает, — Солнышко, ты не представляешь, как я боялась, что он заберет с собой и тебя. Что бы я делала…       Подсаживаюсь ближе к маме, обнимаю ее, и прижимаюсь головой к ее животу. Так хорошо, так тепло.       — Я с тобой, мам. Я здесь. И я никогда вас не брошу. Я буду рядом всегда, даже когда меня не будет на расстоянии вытянутой руки, я буду с тобой. Расскажи мне, мам. Расскажи мне о нем. Я знаю, что это больно. У меня тоже болит. Но это нужно. Это как оторвать пластырь. Резко. Быстро. Один раз. Слышишь, мам?       — Да. Слышу, дорогой. Папа говорил, что написал тебе письмо. Ты, наверное его уже получил, — я еле заметно поморщился, вспомнив про то письмо. — В свой последний день, он знал о том, что ему остались считанные часы. И попросил назвать дочку Алисой. Когда он умер, я взяла отпуск на работе и связалась с одним старым знакомым. Который помог мне организовать достойное погребение. Лорд Фальконе из главной ветви прислал открытку с соболезнованиями и немного золота. А когда родилась Алиса, я, как было наказано, сообщила старому Лорду. Он сказал, что Алиса не попадает в очередь под проклятье. И если она ничего не натворит до одиннадцати лет, то у нее есть шанс на лучшее будущее. Она сможет выйти замуж за достойного волшебника и войти в его семью. Но если до этого никто не родится и не женится, то твоя жена может получить часть проклятья.       Помолчали.       — Прости, что не писала тебе. Я боялась сорваться. Но я все узнавала, так сказать из первых рук, — я кивнул. Так и думал, что наша медведьма передавала маме новости, все-таки они подруги. Правда имени ее я так и не запомнил. Или даже вообще не узнавал. Черт с ней с медведьмой, мамины руки такие теплые.       Мы проговорили с мамой еще пару часов, но потом сработала сигналка и она убежала в комнату к сестричке. Она успела рассказать мне про быт с сестрой, немного о работе, еще немного о главной ветви семьи. И о нашем проклятье. Алисе еще нету полугода, а наша матушка уже определила ей судьбу, но я, в принципе, согласен с тем, что в этом времени самая лучшая судьба для нашей девочки — удачное замужество.       Комнату матушка мне показала. В ней ничего не поменялось, ее просто перенесли. Готов поспорить, что нам подкинули для этой работки домовиков. Возможно старый Лорд выдал нам материальную помощь и на рождение Алисы.

***

      — МААМ! — разносится мой голос по всему дому. — Маам! Мама! Срочно! Прям бегом! Мама!       — Ва-а-а! — весело вторит мне Алиса на моих руках. Слышу топот со стороны лестницы.       — Чего кричите? — в дверном проеме появляется взъерошенная мама.       Я молча протягиваю сестру маме.       — Не-не-не, солнышко, ты ведь обещал посидеть с сестрой, пока мама занята делами.       — Ну, мам! — Мама укоризненно приподнимает бровь и скрещивает руки на груди, даже не думая забирать из моих рук сестру. — Она не ест! — обреченно выдыхаю я. Мама всплескивает руками, хлопает себя по бокам, качает головой и возвращается обратно.       — Не насилуй ребенка. Потом поест. У меня дела еще.       — Ты опять варишь для Мунго?       — Деньги лишними не бывают.

***

      — Мааам!!! — разносится мой голос по всему дому. — Маам! Мама! Срочно! Маам!       Топот.       — Что?       — Мам… — делаю лицо максимально расстроенного и обиженного человека, — у нас тут катастрофа вселенного масштаба, — тяжко вздыхаю. Мама вторит мне таким же горьким вздохом, ласково отвешивает мне подзатыльник, а потом ерошит мне волосы.       — Иди на кухню, закончи обед. И нагрей Алисе молоко. А я пока сменю малышке пелёнки.       — Есть, сэр! То есть, мэм! Мам, * — заканчиваю и рассмеявшись, под укоризненное покачивание головой, убегаю на кухню.

***

      — Мааам! — ору я шепотом. Вы когда-нибудь орали шепотом? Нет? Попробуйте, это забавно. — Маам! Мама! Срочно! Прям бегом! Маам!       — Что? — шепотом взрыкивает она на меня. Рычат шепотом тоже странновато.       — Там это. Сова. Злаа-я~. И она… Вот! — надувшись протягиваю руку в сторону мамы, и оттопыриваю указательный палец, прокушенный злой совой, которая не хотела отдавать мне письмо.       — Господь милостивый, — вздыхает она, а я улыбаюсь. Мама полукровка, часто поминает Господа, вместо Мерлина и иже с ним. Это всегда так мило звучит, что мне всегда хочется вести себя как идиот. А ещё это помогает маме отвлечься от грустных мыслей, когда она не занята Алисой.       — Иди в комнату, проверь сестру. Я заберу письмо.       — Хорошо.       — Зайди в мою спальню, там у кровати в верхнем ящичке в тумбе, коробочка с обеззараживающей мазью. Обработай укус пока не занёс себе всякой гадости, и замотай палец.       — А заживляющее? — Уныло протягиваю я.       — Облезешь. И неровно обрастешь. — Хлопает меня по плечу, — нечего дорогую мазь на такие мелкие ранки выливать. Обеззараживающая мазь поможет регенерации тканей. Иди уже…

***

      — Мааам! — снова кричу я.       — Ва-а-а! — вторит мне сестричка.       — Ну, что ещё?       — Мы гулять!       На кухне что-то грохнуло. Я перехватил Алису поудобнее и, под её задорный смех, выскочил на улицу.

***

      Три недели спустя.       — Мам.       — М?       — Знаешь чего я сейчас хочу больше всего? — По новой обозначившейся традиции, я вновь сижу в ногах у мамы, прижавшись к её коленям. Она перебирает мне волосы правой рукой, а левой раскачивает кроватку Алисы. Такое медитативное состояние… Почему она не использует для этого магию, мама не говорит, и вместо этого просто ласково улыбается и гладит меня по голове.       — Я хочу шарлотку, — мама тихонько хихикает, — чего ты смеёшься? Я серьёзно. Хочу твою шарлотку. Горячую, парящую, только приготовленную. И ванильного мороженого. Чтобы взять вот так ложку, — складываю свою ладонь «чашечкой», — зачерпнуть большой кусок мороженого и со всей страстью плюхнуть его прямо на кусок пирога, — блаженно закатываю глаза.       — Ты так начал интересно, я даже подумала, что сейчас будет что-то философское. О мире во всем мире, или вечной жизни для всех людей, или лекарство от всех болезней, или заклинание на все…       — Да, понял я. Понял, — не удерживаю во рту смешок. Алиса широко и громко зевает, мы с мамой напрягаемся, но ничего не происходит. Мама аккуратно хлопает меня по плечу, мы встаём и выходим. Мама вешает детскую сигналку на комнату, целует меня в макушку.       — Если ты завтра сходишь за яблоками к мистеру Фергюсону, а потом проиграешь с Алисой, я испеку тебе шарлотку.       — А мороженое?       — Будет тебе и мороженое, и шарлотка, и огромная ложка. Специально для тебя увеличу чайную.       — Спокойной ночи, мам.       — Сладких снов, дорогой.

***

      Алиса очень спокойный ребёнок. Не смотря на то, что она раньше меня ни разу не видела, приняла хорошо. И ни разу не заплакала. Ну, то есть плакала, конечно, но скорее, по своим детским причинам, нежели от того, что её брат страшный.       Что интересно приступов моей болезни вплоть до середины августа ни разу не было. Я все свое время и мозговую активность тратил на отвлечение сестры и развлечение мамы. Или наоборот: на отвлечение мамы и развлечение сестры, пока мама была занята. На вопрос, как она справлялась тут без меня ответа я так и не получил. Как-то справлялась, видимо.       Всё лето я помогал маме по дому, смотрел за сестрой, показывал малышке картинки и постоянно комментировал абсолютно все, что видел и делал. Где-то я слышал, что так правильно делать. Старался лишний раз не сюсюкать с ней, а говорить нормальным языком. Но слишком часто мне это не удавалось. Когда я брал сестру на руки и она вцеплялась мне в изрядно отросшие волосы, я моментально тупел и забывал нормальный человеческий язык и начинал гугукать, бубукать, бебекать, бякать, крякать, квакать и всякое такое. Сестре нравилось и я просто не мог устоять.       Иногда мы выходили на прогулку. Но обычно недолго и не далеко. Например, к мистеру Фергюсону на ферму, за яблоками.       Несколько раз получал письма от друзей. Мажор Ральф звал меня вместе с ним куда-то на море, грозился оплатить порт-ключ и полный пансион, если я своей собственной рукой не напишу ему письмо, в котором расскажу про свою безумно милую сестричку. Оказалось, этот баловень Ральф просто обожает возится с маленькими детьми. У него у самого четверо младших братьев, один из которых сирота из побочной ветви. Ему всего два года, и счастливый до одури Ральф, однажды даже прислал мне кричалку. Мама спалила её на первом же «Дружищщщееее!»… Алиса спала.       Потом, конечно извинилась, и попросила написать друзьям, чтобы они больше не отправляли кричалки.       Ответ с отказом я написал, обосновал это тем, что помогаю маме по дому и, как настоящий мужчина, не могу оставить двух своих женщин одних, без сильного плеча. Ральф меня, конечно, высмеял, но угрозы с порт-ключом не исполнил. Говорит рад, что потеря отца семейства не сломала мой дух. Иногда этот засранец бывает до жути бестактным, но всегда искренним.       Девочки прислали по письму с пожеланиями хороших каникул. Я в ответ поздравил одну из них с днем рождения, нарисовав ей в подарок её портрет. Рисовать я умею, лица помню хорошо, а вот имена опять все позабывал. Придётся заново их учить, когда начнётся новый учебный год. Не представляю, как буду помогать Малфою с первокурсниками. С моей-то памятью на имена.       Кстати, о птичках. Первого августа к нам прилетала сова с конвертом без опознавательных знаков. В нем был лист формата а5, аккуратно обрезанный по краям, но ясно давал понять, что был ранее вырван из блокнота. Это было письмо от Риддла. В нем не было ничего важного или значимого для меня. Он светски поздравил меня с пополнением в семействе, посетовал, что не признался ему в этом чуть раньше и обещал передать подарок через одного из своих друзей. Поинтересовался как у меня дела и поделился парой интересных историй о путешествии.       Как оказалось, Риддл свалил из Англии сразу же как хогвартс-экспресс прибыл в Лондон. Сейчас он где-то в лесах, ожидает цветения какого-то жутко редкого и ядовитого растения. Предложил почитать о нем в справочнике по гербологии, мол «это должно тебе понравиться». Попросил передать ему письмо через Малфоя. Что ему писать — я совсем не знал. Уложился в несколько строк, кратко ответив на вопросы. А также написал, что приступов не было.       Семнадцатого августа, мама попросила посидеть с Алисой свою коллегу из Мунго, а меня за ручку отвела к нашему семейному врачу. Он осмотрел меня, поцокал языком и выписал пару зелий. А пока мама ходила куда-то на верхний этаж, чтобы обналичить рецепт, врач успел кое-что мне сказать.       — Если тебе будет совсем худо, советую успокоительное зелье. Оно не избавит тебя полностью от помутнения, но даст кое-какую фору и позволит не допустить нанесения вреда окружающим. У тебя уже ведь были срывы, верно? Почему маме не говоришь?       — Вы расскажете, да?       — Ты уже взрослый и должен нести ответственность за свои поступки. Я понимаю, почему ты ничего не сказал маме. Мне больно понимать, что в таком возрасте ты уже так повзрослел. Но, что поделать. Произошедшего не отменить. — Он что-то записал на пергаменте и протянул его мне. — Если ты найдёшь способ сговориться с кем-то в школе, было бы замечательно, пропить курс этого зелья. Курс тридцать дней. Это не обязательное зелье. Но оно уравновесит лишнюю магию в тебе, которая обычно выливается во время таких приступов.       Помолчали.       — Маме твоей я все же скажу. Но сделаю это максимально аккуратно. Потому что тебе необходима спокойная обстановка. Если твои приступы начались уже сейчас… Кто знает, что случится уже через месяц.       — Но, пока я был дома ничего не происходило. Всё было спокойно.       — Наверное, это потому, что дома находится твой якорь. Но в школе твоего якоря не будет рядом и может произойти всякое.       Мне было очень обидно. Если он расскажет маме, она очень расстроится. К ней снова может вернуться меланхолия.       Врач вздыхает. Тяжко так.       — Дьявол с тобой. Давай договоримся. Я сейчас ничего не говорю твоей маме. Но при первом же приступе ты пишешь мне вот на этот адрес, — говорит он мне и протягивает листик с адресом, — Это мой личный. Я тебе помогу. Только, умоляю, будь честен. Иначе последствия могут быть очень ужасными.       Я взял в руки ещё один лист с каракулями врача.       — Почему вы это делаете? — глухо интересуюсь я.       — Твой отец, однажды очень сильно мне помог. И я обещал ему присматривать за тобой. Пока я вижу, что ты добросовестный молодой человек. Потому, сейчас готов пойти тебе на уступку. Ты единственный мужчина в этой семье. Ваш старый Лорд, уже действительно стар, следующему Лорду будет не до побочных ветвей. В которой не осталось ни одного нормального члена семьи. Постой, не перебивай меня. Дослушай, что я скажу. Так вот. Как я сказал, в вашей ветви не осталось ни одного нормального члена клана Фальконе. Твоя мать не имеет больших прав в семье, ты — проклят, а твоя сестричка совсем мала. Они может быть вспомнят о ней, когда будет пора заключать помолвки, но сейчас не до вас. И как только старый Лорд покинет нас, а на его место встанет старший сын, по праву наследования, ваша семья останется не у дел. И ты будешь единственным плечом у твоей мамы и сестры. И я знаю, что ты и сам все это понимаешь. А потому и хочешь нормально доучиться в школе, получить печать и иметь возможность устроится на нормальную работу. Понимаю и то, что моя записка испортит твое личное дело. И сейчас я пойду на маленькую уступку. Пока ничего отправлять не стану. Но малейшее отклонение ты сразу же мне пишешь и мы решаем возникшую проблему. Ясно? — киваю, — отлично. Надеюсь на твоё благоразумие. Учти, отправить записку — дел на минуту.       — Какую записку? — интересуется мама, которая только что вошла в кабинет.       — Да вот, рассказываю твоему сыну о том, как можно со мной связаться, если что-то случится.       — Вот как. Спасибо, мистер…       О чем они говорят дальше, я не слушал. Я погрузился в свои мысли и не заметил, как мы распрощались с доктором и успели вернуться домой. Очухался от мыслей ровно в тот момент, когда уже поменял пелёнки своей сестры. Мама в тот момент была похожа на сову, которая не хотела отдавать мне письмо. Такие же глаза круглые. Я сначала даже не понял, чего это с ней. А потом дошло.       За все то время, что я дома, я помогал маме со всеми делами по дому. От уборки, до готовки и возни с Алисой. Но когда она пачкала пеленки — сразу начинал орать во всю глотку, вызываю маму на помощь. А тут пришёл, сам взял, сам проверил, сам поменял, сам бросил в корзину для белья мокрую пеленку. Прелесть, а не сын…       Ну… Я случайно… Задумался…       Оставшееся время до первого сентября пролетело незаметно и весело. И вот я уже сижу в пустом купе, залипаю на кипишующих родителей через окно, а поезд подаёт сигнал к отправлению.       Дверь купе открывается, в него заглядываю пару первокурсников, но заметив зелёную эмблему сразу скрываются. Через минуту в дверь постучали. Вошёл блондин. Друг Риддла. Я узнал его. Но имя снова забыл. Аврил? Декстер? Ксанос? Ну, короче. Который Малфой, староста пятого курса.       — Привет, Илайя, — степенно кивает и входит в купе, — ты один? Не против компании? Я в любом случае, большую часть поездки потрачу на патрулирование.       Киваю.       — Хорошо.       Поезд тронулся.       Что же ждёт меня в этом году?