Амброзия

Если же не будешь слушать гласа Господа, Бога твоего, то придут на тебя все проклятия сии и постигнут тебя. Проклят ты будешь в городе и проклят ты будешь на поле. Прокляты будут житницы твои и кладовые твои. Проклят будет плод чрева твоего и плод земли твоей, плод твоих волов и плод овец твоих. Пошлёт Господь на тебя проклятие, смятение и несчастье во всяком деле рук твоих, какое ни станешь ты делать, доколе не будешь истреблён, — и ты скоро погибнешь за злые дела твои, за то, что ты оставил Меня. Пошлёт Господь на тебя моровую язву, доколе не истребит Он тебя. Поразит тебя Господь чахлостью, горячкою, лихорадкою, воспалением, засухою, палящим ветром и ржавчиною, и они будут преследовать тебя, доколе не погибнешь. И небеса твои, которые над головою твоею, сделаются медью, и земля под тобою железом; вместо дождя Господь даст земле твоей пыль, и прах с неба будет падать, падать на тебя, доколе не будешь истреблён.

И будут трупы твои пищею всем птицам небесным и зверям, и не будет отгоняющего их.

Второзаконие 28:15–26

      Я ударил дном рюмки по деревянному столу и в очередной раз схватился за бутылку дорогущего восьмилетнего скотча. Хотелось пить, жажда не отпускала уже вторые сутки. С тех пор, как я всадил пулю в голову ангела, я не переставал пить алкоголь и колоть амброзию. Мне становилось на пару часов легче, после чего горло вновь сжимало от невыносимой жажды, а руки тряслись в ожидании новой дозы.       Надежды, что после возмездия мне станет лучше, не оправдали себя. Становилось только хуже. Анна не исчезла, как и не пропали Ворон вместе с Корешом. Вся троица всё чаще заходила в гости, круглосуточно сидела в моей гостиной, оккупировала мои вещи, мою мебель, не давала мне есть и спать, заставляла меня пить всё больше и воровала мой алкоголь — мою амброзию отбирали, прятали шприцы, отказывались уходить. На любые просьбы уйти они отвечают однозначно — им плевать. — Мы здесь надолго, Билл, — подтверждал мои самые большие опасения Ворон.

— От нас не избавишься, кореш, — поддакивал ему лысый.

— Просто брось эту дрянь, не позорься.

      Вновь сказала она, вглядываясь куда-то очень глубоко в мою черепную коробку. Я не мог ей перечить, не мог ничего сказать, не мог противиться её словам, потому что я боялся её. Боялся её безжизненного взгляда, её холодных слов, её бесконечной вседозволенности. Боялся больше, чем встречи лицом к лицу с поехавшим на голову ангелом, вооружённым пылающим пламенем мечом. Анна пугала меня тем, что от неё было не скрыться. Она знала всё, о чём я думаю, о чём переживаю, чего хочу и чего боюсь. И конечно она знала о том, что я боюсь её. И она этим пользовалась.       Я поболтал бутылку с густой коричневой жидкостью в руке и до краёв наполнил рюмку, несколько капель забористого алкоголя поползли по гранённому краю. Потекли по пальцам. Холодные, липкие капли сильно пахнущего скотча.       В Дите становилось всё жарче. Небольшие группы радикалов, словно по чьему-то щелчку пальцев, как тараканы выползали из щелей и громили всё, что видят. Беспорядки вспыхивали в разных точках Болот, а очаги разгорались сильнее, чем горела сухая трава в ветренную погоду. ЦЕРБЕР из последних сил сдерживал волну за волной, но, кажется, ещё немного, и всё прольётся через край и вся грязь и вонь с Болот перекинется на мирный и цивилизованный Асфодель. Анархисты твердили всё то же про антихриста, сошествие Христа, про спасение, и они были готовы поквитаться с любым, кто встанет у них на пути. Причины хаоса были ясны каждому: пару дней назад мессию, спасителя, чей путь был в освобождении праведных Богу, ангела Иезикииля — убили. Это убийство называли личной расправой, его быстро повесили на ЦЕРБЕР, ФУРИЮ и лично Люцифера. А мне всё больше казалось, что это всё — часть хорошо режиссированного представления, где я оказался в числе главных героев совсем случайно и далеко не по своей воле, вот только кто стоит за жутким спектаклем, я так и не смог выяснить.       Я пил горький скотч словно воду, он меня уже даже не пьянил, только смывал новую порцию мерзкой вонючей слизи на горле. Люци, наблюдая за мной, ничего не говорил, он просто щёлкал пальцами, чтобы принесли новую бутылку. Горны, вокруг как всегда шумно, много людей и демонов, постоянная беготня официантов, музыка и болтовня, но я этого не замечал. Всё, что я видел, это как скотч вытекает через узкое горлышко бутылки прямиком мне в стакан.       — Ты бы не налегал так, дружище, а то знаешь, даже в этом мире можно допиться до смерти.       Но я, словно пропустив его слова мимо ушей, налил снова.       — Не понимаю, чего ты добиваешься, Билл? Что ты от меня хочешь ещё услышать?       — Мне нужно хоть что-нибудь, Люци, хоть маленькая подсказка.       — Я уже говорил, я не знаю ничего о делах своего Отца.       — Должно быть что-то. Что-нибудь! У него точно есть секреты, он что-то задумал, я знаю. Ты слышал что-нибудь об Антихристе?       — Конечно, кто ж не слышал, — ответил он и попытался улыбнуться, но, взглянув на меня, на мой изнеможённый вид, улыбка быстро превратилась в гримасу боли, которую Люци быстро сглотнул и продолжил, — На землю сойдёт Антихрист и в мире будет хаос, война, голод и мор. Что-то в духе ветхозаветных легенд.       — По-твоему, Люцифер не способен на такое?       — Мой Отец… слушай, он хоть и редкостный уёбок, но… Он действует, как бы, по правилам. У Рая и Ада чёткие границы: никто не вмешивается в верхний мир, никто не трогает людей и всем хорошо. Забрось туда Антихриста, и тонкий баланс сразу нарушится, а дальше только война. Война, что заденет каждого. А Отцу… — он устало вздохнул, — Ему это не выгодно, Билл.       — Выгодно — не выгодно, все здесь думают только о том, как поиметь ещё больше власти, — прохрипел я и опустошил ещё одну рюмку. Люци вновь скривился в ответ на мои действия.       — Вам принести ещё? — с вежливой улыбкой спросила миловидная официантка.       — Нет…       — Да! — перебил я и схватился за бутылку, — Я эту уже почти допил.       Люци, пусть и недовольно, но всё же молча одобрительно кивнул девушке. Даже его я начал раздражать своим поведением.       — Чего ты добиваешься? — нервно выпалил он, сделав голос тише.       — Я хочу доказать, что именно твой папаша является причиной, по которой ангел оказался здесь.       — Слушай, дружище, я хоть Отца и не люблю, он сделал много дерьма, это правда, и я не удивлюсь, что он стоит там за чем-то вроде такого, но всё же… Ты должен понять, я не желаю, чтобы у него были проблемы. Будут проблемы у него, значит, и до меня дойдёт. Я же прямой наследник, а мне оно не надо, понимаешь? Ты же сейчас копаешь прямо под Царя Преисподней, и ничем хорошим эта история не закончится, дружище. Остановись. Хватит. Давай расслабимся что-ли.       — Расслабимся? О, да, давай расслабимся. Твой папаша убил твою мать, Люци.       Я сказал это бессознательно, мысли не поспевали за языком, и только увидев его обескураженное лицо, я понял, что ляпнул кое-что лишнее. Люци тут же замолк, застыл, в немом недоумении смотрел на меня, напрягал горло, пытаясь что-то сказать.       — Ч-что ты… Что ты несёшь?!       — Ваш скотч! — с широкой улыбкой крикнула официантка, держа в руках неоткупоренную бутылку.       — Спасибо, — ответил я, схватил бутылку и проводил взглядом официантку, внаглую пялясь на её широкую задницу. Я уже представил, как хватаю её за шею и трахаю где-нибудь в кабинке туалета этого грёбаного паба.       — Ты объяснишь мне, что значит Люцифер убил мою мать? — повторил Люци, вырвав меня из извращённых фантазий.       — Да, я сам видел. Я видел её, Люци, — я налил ещё одну рюмку, — Я общался с ней, она рассказала, что слишком много знает, что Люцифер за ней гонится, а потом её убили. Считай прямо у меня на глазах убили. Это… долгая история, но да, твоя мать, Люци, она мертва, твой папаша постарался, чтобы все, кто хоть что-нибудь знает о его делах, заткнулись навсегда.       — И ты не рассказал мне?       — Рассказал, вот сейчас рассказываю, — но его это будто не убедило. Люци обиженно смотрел на меня, ожидая дальнейших объяснений, а я только опрокинул очередную рюмку и глубоко затянулся табаком, пытаясь сдержать нахлынувший рвотный позыв, — Послушай, мы же друзья, верно? А друзья выручают друг друга. Всё, что я хочу, Люци, это помочь. Всем помочь, блять, и тебе тоже. Помочь найти, чёрт возьми, ёбаную правду, которую твой ёбаный папка скрывает. Он готовит что-то, что-то такое большое, что мы все тут ахренеем, и Лилит знала это, поэтому он её и прикончил. Ангел был только началом, Люци, я знаю это, но у меня нет доказательств. И я пришёл к тебе, потому что больше не к кому идти, вот и вся история. И если ты мне ничего не можешь сказать, то значит…       — Он… правда убил мою мать? — тихо сказал он, опустив глаза и смотря куда-то в сторону.       — Твою.? Да, блин, он реально грохнул Лилит! Она мертва, я не вру!       — Что ты хочешь узнать?       — Не знаю, что-нибудь… — растерялся я, — Что угодно, всё, что может помочь!       — А что будешь делать дальше?       — Это уже моя забота. У меня есть способ, как заломать ему руки. Без вреда для кого-либо, без вреда для тебя уж точно. Если я найду правду, докажу его причастность, Люци, то этот мир станет чуточку лучше.       Люци неуверенно нагнулся поближе ко мне и стал говорить ещё тише, оттачивая каждое слово:       — Ладно, слушай. У меня есть мысль, зачем ангел мог быть нужен Отцу здесь, но это очень сложно… И, кажется, дело здесь в договоре трёх правителей.

⛧⛧⛧

      Я стоял на мосту через Ахерон. Том самом, где меня застрелила Кассандра. На заграждении из жёлтого песочного камня ещё были видны пятна моей же крови. И я ждал здесь именно её. Пустоглазые духи уже начали засматриваться на меня, но к мосту не приближались, ведь здесь проходила граница городов, они только тупорыло пялились. Но мне было на руку: если они знают, что я здесь, значит, знает и Аид, а значит, Кассандра будет здесь с минуты на минуту.       Сигарета тлела в зубах, пепел упал на край ворота плаща. Я глядел на чёрные холодные воды Ахерона. Негромкий шорох и следом за моей спиной послышался щелчок взведённого курка. Ствол её пистолета смотрел точно мне в затылок.       — Ты либо реально бессмертный, либо полный идиот, раз решил явиться сюда ещё раз.       Я медленно развернулся. Это была она. Прожигала меня злым взглядом, поджав тонкие губы. Кассандра держала в твёрдой вытянутой руке пистолет и не думала его опускать.       — Тебе придётся быть точнее в этот раз, если и правда хочешь меня убить. Выстрел в плечо? Не твой уровень, я ожидал хотя бы выстрела в…       — Зачем ты пришёл? — грубо рявкнула она, перебив меня.       — Хочу поговорить. У нас с тобой осталось одно незаконченное дело, Кассандра.       — У нас с тобой никаких дел больше нет, Билл. Проваливай отсюда, даю тебе последний шанс. Ты убил его, как и хотел, а я всё ещё хочу убить тебя, какая тебе ещё выгода от этих отношений? Ищешь смерть? Я с удовольствием предоставлю её тебе.       — Тогда стреляй.       — Что?       — Стреляй. Мне нечего терять. Давай, — я сделал шаг вперёд, от чего Кассандра боязно попятилась, всё так же держа меня на мушке, — Не думай, что я боюсь, это никакой не блеф. Мне осталось жить несколько дней, Кассандра, и я поставил всё на кон. Всё, ва-банк, и отступать мне больше некуда. Я пришёл поговорить с тобой и предложить союз, и либо ты меня слушаешь, либо давай закончим с этим поскорее.       — Какой ещё союз?       — Хочу найти того, кто отправил ангела — как ты и хотела изначально.       — Хочешь сказать, это был не Харон? — неуверенно спросила она, нахмурив брови.       — Нет, это был не Харон.       — Тогда я не смогу тебе помочь, это была моя единственная зацепка, больше нет. А помогать тебе искать кого-то, будучи заключённой в этой тюрьме… — она оглядела Тартар вокруг себя и злобно оскалилась. — Если ты ищешь ответы, Билл, то вряд ли я назову тебе другое имя.       — Что, если всё намного проще, и это дело рук самого Люцифера?       — Люцифера? — нервно усмехнулась она, — Зачем единому правителю Преисподней устраивать проблемы самому себе? Это бессмысленно.       — Что ты знаешь о договоре трёх правителей?       — Договор трёх правителей Ада, заключённый две тысячи лет назад при посредничестве фурий, как итог столетней Великой войны. Хель и Аид признают Люцифера Верховным Царём, а Люцифер за это делает их своими вассалами с определённой независимостью. Аид принял предложение, но Хель оказалась в темнице под Медной горой.       — Почему её туда отправили?       — Не знаю. Никто не знает, кроме неё самой и Люцифера.       — Может, в этом и есть разгадка? Что если Люцифер решил узурпировать власть полностью и решил начать именно с Хель?       — Не получится, — с грустной улыбкой сказала она, — В Аду всё держится на контрактах, а договор трёх сторон это чуть ли не главный контракт этого мира. Он нерушим, там всё чётко прописано, в нём нет лазеек, именно поэтому всё стабильно, поэтому нет новой войны. Именно поэтому Дит и Тартар сосуществуют по соседству, и никто не пытается развязать новый конфликт. А то, за что Хель упрятали в темницу, скорее всего, никак с этим не связано.       — А что, если лазейка есть? Что, если Люцифер продумал всё заранее?       — О чём ты, чёрт возьми?       — Мне нужно тебя кое с кем познакомить.       Я повернулся и поднял руку вверх, помахав в сторону. Дверь автомобиля открылась, и оттуда показался Люци и, не торопясь, направился прямо к нам на мост. Кассандра прищурилась, а потом, разглядев царевича, боязно ахнула.       — Это же… — осеклась она.       — Он на нашей стороне, — успокоил я её.       — Кассандра, верно? — приветливо кивнул Люци женщине, но она не торопилась отвечать взаимностью.       — Ваше величество? — нахмурившись, недовольно произнесла она.       — Не нужно этих титулов, просто Люци.       — Это и есть твой план? — резко сказала она мне, — Привести сюда отпрыска Люцифера? Он сдаст нас при первой же возможности, Билл, мы для него никто!       — Спокойно, — остановил её Люци, — Мой Отец много чего натворил, и я хочу, чтобы хотя бы какая-то часть его злодеяний была раскрыта. Я на вашей стороне.       — С чего бы мне тебе доверять? — не унималась она, оскалившись, — У тебя нет ни единой причины нам помогать.       — У меня есть причины вам помогать. Отец убил мою мать — Лилит.       Кассандра вздрогнула, побледнела, а её зрачки сузились до крошечных точек. Страх прошиб её, словно мороз, покрыв с головы до пяток. Она повернула на меня дрожащий взгляд золотистых глаз, а я еле заметно помотал головой, чтобы она молчала. Она не должна была ничего говорить, ведь это именно она совсем недавно всадила четыре пули в грудь демонессы Лилит.       — Я хочу помочь, — добродушно продолжил Люци, нарушив долгую тишину.       — У Люци есть пара мыслей, — поддержал я, Кассандра немного успокоилась и пришла в себя, — По поводу договора.       — Дело в законе трёх правителей. В договоре есть лазейки, и о них известно многим. Проблема в том, что никто не знает, как их использовать.       — А ты сам-то видел его? — спросила она.       — Нет, но я слишком хорошо знаю историю Ада и слишком хорошо знаю своего Отца. Он оставил их. Нарочно. Он не мог их не оставить. Союз был заключён не на его условиях, капитуляции не было, только перемирие. Долгое, прочное, но всё же не дающее абсолютной власти, Отец не получил того, что хотел. Даже то, что Хельхейм и Тартар уже и не королевства вовсе, а всего лишь провинции, не даёт ему покоя, он не успокоится, пока всё в этом мире не будет принадлежать ему. Всецело и полностью. Здесь он никто, посаженный король, узурпатор, просто самозванец, и его это жутко раздражает. Потому что все в Аду жадные до власти ублюдки.       — И причём тут ангел? — недоверчиво спросила Кассандра. Мы с Люци переглянулись и я продолжил:       — Пророчество про падшего с небес — это не просто пророчество, мы думаем, что это что-то вроде какого-то условия в контракте. Люцифер сам является падшим с небес, а значит, это может быть ключом к его неограниченной власти, но мы не можем понять, что именно этот ключ ему открывает. Ангел нужен был ему именно для этого.       — Не похоже. Если всё так, как вы говорите, то почему у него не получилось? Почему Люцифера никто не видел уже пару недель? А я скажу вам: потому что он боится пророчества.       — Мой Отец не боится никаких ангелов, и уж тем более пророчеств, — уверенно, даже оскорблённо, парировал Люци, — Единственное, чего он боится, так это фурий. Потому что именно Великие Инквизиторы отвечают за безопасность Ада, они регулируют законы и стоят над всем. И когда всё закончится, именно ФУРИЯ будет выносить вердикт.       — Но ангел наделал много шума, стал неконтролируемым, — поддержал я, — План рисковал быть раскрытым или быть слишком громким, а Люцифер хотел сделать всё иначе. И когда он понял, что не получилось, то сделал вид, что не понимает, откуда ангел, просто ждал, пока тот сам свалит обратно в Рай, либо за него сделает работу ФУРИЯ. Ангел не знал своих нанимателей, а значит, он ничем не рисковал. Люцифер всё продумал.       — И что вы хотите от меня?       — Нам нужно понять, что именно за условие указано в договоре. Это даст нам подсказку, что искать дальше, какой может быть его следующий шаг. И нам нужен договор Аида. — ответил я прямо.       — То есть, ты привёл сюда наследного принца Преисподней, а хочешь, чтобы я искала контракт? — язвила она, — Может быть, дорогой царевич, имеющий немного больше власти, поможет нам с этим?       — Кассандра, он не знает, где договор, и у нас нет времени искать.       — Открою тебе тайну, Билл, но я тоже понятия не имею, где договор Аида. Сомневаюсь что он пылится в его столе вместе с остальным барахлом. А после того, что вы оба устроили в прошлый раз, Аид потерял ко мне доверие, он думает, что я что-то плету за его спиной, потому что, как вы правильно заметили, в Аду все жадные до власти, и Аид не лучше Люцифера. Он больше не подпустит меня ни на шаг к своим документам. Я достаточно рисковала в прошлый раз, Билл, помогая тебе, я рискую даже сейчас, разговаривая об этом с вами, и точно не собираюсь рисковать дальше, с меня хватит.       — Я предполагал это. Поэтому у нас есть план Б. Третий контракт.       — Это самоубийство… — устало усмехнулась она.       — Я слышал это уже слишком много раз, Кассандра, мне не привыкать.       — Нет, Билл, ты не понимаешь. Это правда самоубийство. Идти к Хель? И что ты ей скажешь? Ты настолько безумен, правда думаешь, что она так просто всё выложит?       — Именно поэтому я здесь, рискую тем, что ты застрелишь меня снова. Ты же знаешь, как мне туда попасть. Ты же, как никак, десница Царя мёртвых.       Она недовольно покачала головой и устало вздохнула.       — Ты слишком высокого обо мне мнения, Уильям. Если вы ошиблись, вы подставите не только меня, но и себя. И да, Билл, если Люциферу-младшему всё сойдёт с рук, то тебе — нет. Расплачиваться придётся головой.       — Ты поможешь или нет? — надавил я.       — Чёрт с тобой, Макалистер. Хочешь погибнуть, я не буду тебя останавливать. Я могу тебе помочь, но это будет последний раз. Последний, значит, что вы больше не пытаетесь ввязать меня в ваши игры.       Она полезла в поясную сумку и достала что-то окровавленное, завёрнутое в плотный плащевой мешочек.       — С этим хоть какой-то шанс, что она станет с тобой говорить.       Она протянула свёрток мне. Я неуверенно раскрыл мешочек, увидев там большое окровавленное сердце, которое, казалось, ещё совсем недавно билось.       — Сердце?       — Демоническое сердце. Одного могущественного демона, — поправила она, украдкой взглянув на Люци, — Хель — богиня, пожирающая сердца, это достойная плата за просьбу, или хотя бы за её расположение. Она не откажется от такого дара, но не надейся, что она будет благосклонна. Она ненавидит всё и вся, и за две тысячи лет заточения уже, должно быть, окончательно сошла с ума.       — По крайней мере, я теперь знаю, что делать. Если выехать сейчас, то к завтрашнему вечеру я должен быть в Хельхейме. Нужно поторопиться…       — Билл, — встревоженно окликнула она меня. Я обернулся, — Мне бы хотелось верить, что мы ещё увидимся, когда… всё закончится.       Кассандра глядела на меня так, будто не верила собственным словам, и старалась в последний раз глянуть на меня, запомнить моё лицо перед тем как я отправлюсь на другой край Преисподней. Она вновь спрятала лицо за белой маской, накинула на затылок тяжёлый капюшон и убежала прочь.

⛧⛧⛧

      Колеса буксовали на заваленной снегом дороге, машину заносило из стороны в сторону. Печь Малибу грела из последних сил, и, казалось, ещё полчаса-час, и она выдохнется полностью, а вместе с ней и я. Было очень холодно, за снежной стеной и ледяным туманом не было видно ничего, кроме рваных острых скал горной гряды на горизонте. Но вот наконец появились первые признаки цивилизации. Огни города разгорались всё сильнее, а на подъезде меня встречала деревянная, покрытая инеем и сосульками, вывеска:

Добро пожаловать в Хельхейм

-

в последнее независимое королевство в мире.

      Мотор, превозмогая холод, ревел, выдавливая из себя последнее тепло, но стоило нам заехать в город, Малибу издала последний предсмертный бульк, задёргалась и окончательно издохла. Попытки вдохнуть в неё хотя бы ещё глоток живительного бензина ни к чему не привели — Малибу была мертва.       Хельхейм будто бы застыл во времени, не менялся уже несколько сотен лет, он всё также был похож на норвежскую деревню, построенную наспех викингами, заплывшими в пустующий ледяной фьорд. Крохотные старые каменно-деревянные дома в один-два этажа кривой стеной наваливались друг на друга, казалось, они сейчас развалятся под собственным весом или весом метровых снежных шапок заледеневшего снега, что толстой коркой покрывал скошенные крыши, заваливал непроходимым забором крыльцо и подъезд, погребал под собой чьи-то автомобили, которые уже ни за что не откопаешь, они теперь вечно в снежной ловушке, они уже часть этого места, часть этой земли, застывшей в ледяных объятьях богини Хель, как и каждый её житель.       Из печных труб валил чёрный дым, свистел пробирающий до костей северный ветер, крохотные окна горели слабым светом свеч. Пьяные бородатые мужики в одних только жилетках из овечьей шерсти слонялись по улицам, громко выкрикивая неприличные фразы или распевая во всё горло норвежские песни, а из большой трёхэтажной таверны доносились такие же весёлые крики, песни и музыка на всю округу. Я уже не чувствовал пальцев ног и, если бы остался на улице ещё на пару минут, то остался бы здесь навсегда. Таверна светилась словно спасительный остров в безжизненной ледяной пустыне. Я медленно побрёл в её сторону.       Я открыл дверь, в нос сразу же ударил запах мочи и пива. Вдохнув впервые затхлый воздух, я резко закашлялся, сдержав в последний момент рвотный позыв. Вряд ли кто-то из здесь присутствующих знал, что я дим, но местные тут же поприветствовали меня недружественными взглядами, демонстративно отворачивались и фыркали в мою сторону. Меня, будто специально, дважды толкнули в плечо, не давали пробиться ни в один свободный угол, кивали в мою сторону другим, и кивками просили свалить отсюда нахрен. Я не нашёл лучшего места, чем одинокая протёртая табуретка у барной стойки, прямо над маленьким и сильно шумящим ТВ-ящиком. Коренастый лысый бармен в клетчатой рубашке и с рыжей до пупка бородой кинул на меня неприветливый взгляд, но всё же нехотя подошёл, одним только молчаливым кивком спросив, что я хочу.       — Пачку самых дешёвых сигарет и выпить чего-нибудь, но… — я ещё раз взглянул на кислое разбавленное пиво и скривился, — Но чего-нибудь покрепче этого.       Параллельно я вытянул из бумажника двадцатку оболов, в надежде, что это покроет разом все расходы. Но бармен не торопился забирать у меня деньги, он вновь молчаливо и презрительно глянул на меня, а потом и опустил глаза на купюру и покачал головой.       — Мало? — раздражительно переспросил я, — А сколько ты хочешь?       Бармен кивнул куда-то наверх, я последовал взглядом за его кивком. На табличке за его спиной было написано:

Оболы не принимаем!

      — Что значит не принимаете? И где мне поменять деньги?       — Точно не здесь, — послышалось со стороны. Я обернулся, за пару табуретов от меня сидел седой короткостриженый мужичок с счастливыми и уже пьяными глазами. Он был первым, кто заговорил со мной здесь и явно не видел в моей компании ничего плохо. Мужик взял стеклянную кружку тёплого, уже выдохшегося эля, и сделал пару глотков, а после продолжил, — Но, к счастью, ты встретил Бьёрна Киллинга, а у Бьёрна есть для тебя хельские пеннинги. Давай, что у тебя там? Двадцатка оболов?       Он деловито полез в карман брюк, достал толстый бумажник, набитый деньгами, покопался в нём, достав оттуда несколько незнакомых мне пёстрых купюр, и кинул их на стол, одновременно подтянув к себе мою двадцатку. Я глянул на бармена, который всё ещё не торопился брать уже поменянные деньги, а только продолжал прожигать меня молчаливым презрительным взглядом.       — Да ладно тебе, Эрл, — вновь подал голос мой сосед, пристыживая бармена, — Налей уже парню выпить, да и нормального чего-нить, а не этой ссанины. Из Дита в эту дыру знаешь сколько ехать? Пусть хоть отдохнёт с дороги.       — Так зачем из Дита в эту дыру было приезжать? — наконец ответил бармен недовольным низким басом, не отрывая от меня глаз.       — Да какая разница? — протянул тот, — Он уже свой, раз здесь сидит. Мы все в этом выгребной яме не по своей воле.       Эрл, как ни странно, прислушался к его словам и, взяв мои деньги, наконец достал из-под стойки бутылку водки без этикетки, налив мне полную рюмку. Я залпом выпил всё до капли, приятное тепло побежало по телу, и я довольно и медленно выдохнул. Следом передо мной появилась и пачка сигарет синего цвета с поперечной толстой белой полосой. «Nørdlys». Впервые в жизни я видел такое курево, но оно и не удивительно, в этом месте всё было совсем не так, как у нас в Дите. После второй рюмки водки и пары затяжек скандинавским табаком, мне стало намного теплее и лучше.       — А ещё поменяешь? — спросил я, наклонившись к своему соседу. Мужчина отлип от кружки и, окинув меня, ползающим взглядом, вновь полез за бумажником.       — Сколько тебе ещё?       — Столько же.       Я шлёпнул двадцаткой перед ним, а он, даже не обратив на это внимание, положил передо мной ещё несколько разноцветных купюр в несколько сотен хельских пеннингов.       — Эрл, повтори моему другу, — крикнул я бармену, на что Эрл только молча принялся наливать ещё одну кружку золотистого эля.       — Другу? — тихо посмеялся он, — Мы едва знакомы, парень.       — Ты меня выручил, а я всего лишь хочу угостить тебя пинтой пива.       — Это зовётся элем, парень, а пиво ты будешь пить в обоссанных пабах в своём Асфоделе.       — А тебя как зовут?       — Бьёрн, я уже говорил — нехотя потянул он.       — Меня Уильям.       — Вильгельм? — будто специально исковеркал он. Бьёрн неожиданно воодушевился и схватил початую кружку ржаного эля, чтобы сделать ещё один глоток, — Так ты из наших, значится. Вильгельм с германского значит «Железный шлем».       — Нет, только не Вильгельм.       Но он этого не услышал, а только подсел поближе, ударившись со мной плечами.       — У тебя имя воина, Вильгельм. Имя и вид человека, которому место в Вальгалле — в чертоге героев, клянусь тебе, — на это Эрл, подслушавший разговор, недовольно хмыкнул, — Ты должен пировать за одним столом с Одином, есть мясо вепря Сехримнира, что Андхримнир варит в Эльдхримнире-котле, пить медвяное молоко, коим доится коза Хейдрун, и сражаться в вечных битвах на полях Асгарда бок о бок с эйнхериями — великими воинами, павшими в битвах. Только истинный воин, погибший с оружием в руках, попадает в Вальгаллу, Вильгельм, а всех больных, умерших от старости ли, хвори, чумы или просто голода, всех их Хель тянет своими когтями сюда — в Хельмгард.       Бьёрн снова присосался к пинте, залив в себя ещё ржаного пойла, оставив у себя на губах жидкую пену.       — Я тебе так скажу, Вильгельм, — не унимался он, — Если ты решил перебраться из своего душного Дита со всеми этими лавовыми каналами и кислыми дождями в наш скромный, немного холодный Хельхейм, то ты сделал верный выбор. Здесь, может, не так дружелюбно, да, это самая холодная часть Ада, но это место для таких, как мы с тобой — свободных. Потому что это Хельхейм, мать её, единственная непокорённая ублюдком Люцифером земля. Последнее пристанище для тех, кто верен истинным богам. Хель — наша Мать-Владычица, наша великая богиня смерти, чьё имя мы воспеваем в балладах в этих самых тавернах. Истинно так! И не найдётся в этом прекрасном городе ни души, кто отречётся от верности своей богине! Точно я говорю, Эрл?       — Вижу, ты уже знатно напился.       — Я? Я ещё даже не начинал, — после этой фразы он в один заход закончил кружку эля, громко рыгнул и схватился за следующую, — Твоё здоровье, Вильгельм!       — Зачем тебе оболы, Бьёрн?       Бьёрн не оторвался от эля, пока не выпил половину, а отлипнув от края, выждал паузу, пока всё пенное уляжется в его забитом желудке.       — Я торгаш, Вильгельм, коммивояжёр, мотаюсь до Дита и обратно раз в месяц, а размен-то, он всегда нужен. Поэтому, если хочешь, я все твои фантики прямо здесь, на этой столешнице обменяю на нормальные деньги. Как друг для друга.       — Ты лучше мне как друг другу расскажи вот что. Я проделал такой путь, Бьёрн, не фантики менять и даже не пить эль, я здесь именно ради Матери-Владычицы. Мне нужно с ней встретиться, это возможно?       Бьёрн неторопливо допил эль и стукнул кружкой по столу. Его взгляд уже сильно плыл, с губ текли капли вонючего пенного напитка. Он утёр рот рукавом и повернулся ко мне.       — Возможно, а чего нет? — он оценивающе осмотрел меня с ног до головы пьяным плывущим взглядом, — А ты ходок?       — Ходок?       — Ходок, — повторил он, надавив, — Кто ходит к ней с дарами. Кто одаривает её молитвами. Кто приносит ей жертвы. Ходоки у нас в почёте и уважении, но не каждый идёт в чертоги Эльвиднира. Пойдёшь?       — Пойду, — удивился я, столь простым условиям, — Это под Медную гору?       — Э-э-эх! Ничерта вы дитовские не знаете! — протянул он и потряс головой. Бьёрн потянул ко мне руку, схватился за плечо и подтянулся поближе к уху, — Ты знаешь Утера, Вильгельм? Ну Утер! Мой брат, Утер, мой брат, троюродный по маминой линии. Ты чего? Он каждую неделю здесь пьёт.       — Нет, я не знаю Утера.       — Ай-ай-ай, Измор тебя забери! Что ж делать? Что же нам делать? Ладно. Решено. Дай только эту допью и сразу же поведу тебя к Утеру.       Бьёрн в один заход выпил всё, даже остатки пены, и чуть было не свалился на пол, пока пытался встать с высокой табуретки.       Из тёплой, прогретой спиртным дыханием таверны, мы вновь вышли на жгучий мороз. По лицу сразу же ударил ветер со снегом. Мои волосы, чёрная борода, брови, ресницы, быстро покрылись белым инеем, а глаза и вовсе были прикрыты до мелкой щели, через которую едва ли что-то можно было увидеть. Но Бьёрн словно не ощущал этого — в расстёгнутом ватнике, по колено в снегу, он уверенно шёл вперёд, напоминая альпиниста, что увидел вершину непокорённой горы и шаг за шагом приближался к своей цели.       Холмистый и морозный Хельхейм. Печные трубы каждого дома продолжали дымить неутомимо, как настоящие маленькие угольные котельные, затягивая высокое небо серыми облаками. Утер, которого Бьёрн звал ходоком, жил на самой окраине города, близко к дороге, уходящей в сторону Железного леса. Ещё пара минут на этом морозе, и у меня почернеют и отвалятся пальцы ног. Благо у Бьёрна была машина — видавший многое красный пикап Форд Рейнджер. За руль сел естественно я, Бьёрн с трудом ноги переставлял, я даже не был уверен, в ту ли мы едем сторону, потому что он часто путался в поворотах и не узнавал новые развилки. Мы заплутали по узким улицам, пока наконец не упёрлись в заваленный сугробами тупик. Бьёрн глянул в запотевшее от перегара окно.       — Это… здесь, — медленно сказал он, заодно дыхнув мне смачным перегаром в лицо.       — Уверен? — вокруг было ни души, а единственным источником света здесь были горящие фары заведённого Форда. По мне это был обычный тупик, из которого нужно было поскорее уезжать, но Бьёрн был настойчив.       — Скажи, Вильгельм, ты мне друг? Я тебя хоть раз подводил?       Он шлёпнул меня по колену, толкнул дверь и вывалился из машины, упав в сугроб лицом, но моментально встал, отряхнулся и заорал во всё горло:       — Утер! Утер! — орал он, стуча в деревянную дощатую дверь кулаком.       За дверью послышалось шуршание, а затем она резко отварилась. За ней показался старик с седой бородой в меховой шапке, державший в руке керосиновый фонарь.       — Ты чё творишь, идиот! — злобно зашипел на него Утер, вскинув руку с фонарём вверх, но в момент остановился, узнав брата, — Бьёрн? Какого хрена ты здесь делаешь? Ты время видел? Мне выходить в ходку через пять часов. О, Один, что с тобой? Ты еле на ногах стоишь.       — Я нашёл тебе попутчика, — с придурковатой пьяной улыбкой ответил Бьёрн, ткнув в мою сторону. Утер поднял фонарь, чтобы осветить мне лицо, но сам он стал только мрачнее. Я кивнул, но он ничего не ответил, для него я был обычным чужаком, и всё же Утер открыл нам дверь пошире.       — Заходите, вы оба, пока окончательно не окоченели.       Я пригнул голову, вошёл следом за ними в невысокий дверной проём. Сразу же стало тепло. Нет, стало жарко, бросило в пот, а пальцы начало покалывать от быстрого разогрева. Буржуйка в центре небольшой квадратной комнаты была растоплена как надо, дрова приятно трещали, выбивая на железную подстилку искры. В углу комнаты расстелена лежанка, возле окна, выходившего во двор, стоит кухонный стол с миской, ложкой и одинокой табуреткой. Крохотная тонкая лестница ведёт наверх, на второй этаж. Потолок такой низкий, что я невольно сгорбился.       — Приляг, Бьёрн, приляг, отоспись, а то на тебя смотреть больно. Как ты до такого напился?       Но Бьёрн не ответил, он что-то промычал и, как только лёг на худой ватный матрас, сразу же захрапел. Брат заботливо накрыл его вязаным пледом, после уже подошёл ко мне. Под тусклым светом, что пробивался из щелей прожжённой буржуйки, я увидел старческое морщинистое лицо, половину которого прикрывала густая бесформенная седая борода, а под густыми бровями проглядывались строгие голубые глаза.       — Как тебя звать, парень?       — Бьёрн зовёт меня Вильгельм.       Он неожиданно грустно ухмыльнулся и обернулся на Бьёрна, который уже мирно спал в углу.       — Бьёрн любит давать нордские имена новым знакомым. Он хороший парень, вот только пить совсем не умеет. Его уносит уже от одной пинты. Бьёрн мой троюродный брат по матери. А меня звать Утер.       — Да, он говорил.       — Ну, значит, Вильгельм, да? Ты умеешь обращаться с оружием, Вильгельм?       — Почему ты спрашиваешь?       — Если ты хочешь пойти со мной в ходоки, это единственное, что я должен знать о тебе наверняка.       — Это единственное, что я умею делать хорошо.       — Если так… — он положил тяжёлую руку мне на плечо и зашёл за спину, — Располагайся, в углу найдёшь мешок, подушку, одеяло. Если нужно будет погреть воду, то чайник в буфете. Мне нужно выспаться, да и тебе не помешает. Выходим на рассвете.

⛧⛧⛧

      Казалось, что я даже и заснуть толком не успел, как Утер уже разбудил меня деликатным пинком в бок. Он уже был собран, но одет довольно легко — поверх плотной куртки он накинул только меховой жилет, разве что плотная меховая шапка прикрывала ему голову до самых бровей. Утро в Хельхейме ничем не отличалось от ночи, казалось, что стало только холоднее и темнее. Утер одолжил мне полушубок из шерстяных обрезков, всяко лучше, чем мёрзнуть в тонком плаще. По улицам города гулял ветер, разгоняющий морозную вьюгу, он завывал, будто где-то выла стая диких северных волков. Утер, на первый взгляд, был не из разговорчивых, по началу он даже не смотрел в мою сторону. Я не понимал, зачем старик вообще решил взять с собой незнакомца, ещё и чужака, но он не задавал мне лишних вопросов. Когда мы сели в машину, я сжался от холода, потёр замёрзшие руки, тело невольно задрожало, а зубы затрещали. Добротный пикап, такой же, как у Бьёрна, только синий. Он быстро разогрелся, стало лучше.       — Ты ведь не из наших? — строго спросил Утер, выворачивая на засыпанную снегом просёлочную дорогу, — На кой хрен чужакам приезжать сюда и идти в ходоки?       — И всё же ты взял меня, не задавая вопросов.       — Ты хоть знаешь, что значит для нашего народа Владычица-Матерь?       — Владычица-Матерь?       — Хель. Она наша богиня, наша Мать-Владычица. Мы последний из свободных народов, что чтит своих истинных, хоть потерянных, но не забытых богов. Вы — дитовские, потеряли своих богов давным-давно. Тебе не понять, что значит быть непокорённым Люциферу.       — Действительно, откуда мне знать, — с сарказмом ответил я.       — Истинно так, истинно, Вильгельм, — под нос сказал старик, оглядывая развилку на повороте, — Мать-Владычица прекрасна, но далеко не каждый может разглядеть этого, потому что… Ты уверен, что хочешь этого, парень? Я к тому, что я должен предупредить тебя, что идти к ней без цели — это путь в один конец. Пока не поздно, ещё можно передумать. Я не хочу идти один, но тянуть тебя на верную смерть тоже желанием не горю. Что тебе от неё нужно?       — Я хочу с ней поговорить. Это возможно?       — От чего нет? Возможно. Она любит поболтать, но разговоры эти не из приятных. Мне-то, собственно, до твоих проблем нет дела. Просто интересно, насколько должен быть важен этот вопрос, ради чего чужак готов рисковать жизнью, общаясь с нашей богиней.       — Я заметил, что чужих у вас не жалуют.       — Ты чужой, вот и всё, но не пойми меня неправильно. Ты на наших маннов, Вильгельм, не серчай. Наша доля нелёгкая. Столетняя война хоть и не дошла до этих полярных ёрдов, но именно ваш бог, Люцифер, захотел отнять у нас Хельмгард, и провозгласить себя единым. У нас можно отнять дом, нас можно держать измором сотни лет, нас можно поубивать, но сделать из нас рабов, отнять у нас наших богов, нашу свободу — никогда. Поэтому мы и называем себя последним свободным народом. Хоть Владычица Хель и не правит как раньше, она остаётся нашей богиней. Мы должны о ней заботиться.       — Мы едем к Медной горе? Это далеко от города?       — Путь неблизкий, Вильгельм, — ответил он, показывая пальцем направление, — Это там, на той стороне от Гьёлля, благо Гьялларбру ещё стоит, и нам не нужно переходить ледяную реку вброд. А там дальше, за рекой, уже начинается бескрайняя безжизненная Тёмная равнина, — он сглотнул и побледнел, — Жуткое место. Видал я криггеров, что вернулись оттуда. Говорят, вся земля усыпана гниющими останками, а души непрощённых детоубийц бродят там в вечной тоске. Не хотел бы я там оказаться…       — Ты единственный ходок, Утер? — спросил я. Утер даже не обернулся.       — Нет, нас пятеро, — будто бы нехотя ответил он, — Сигвальд, Эрбед, Айвар, Ёрвен и я. Мы уже старые ходоки, ходим поодиночке, стараемся ходить к ней каждую неделю. Иначе Владычица-Мать будет сердиться.       — Почему поодиночке? Новых ходоков не бывает?       — А ты думаешь, почему я не задавал лишних вопросов, когда ты вызвался. Бывают, Вильгельм, — с грустью протянул он, — Вот только… Знаешь, Вильгельм, куда мы пойдём?       — Под Медную гору?       — Этой Медной горой называют дворец Хель — Эльвиднир. Это злое место, Вильгельм, там вечно стоит ледяной туман, скорбью пропитаны медные стены, в воздухе витает боль, и страданиями льются чёрные зловонные ручьи. Болезнью зовётся её ложе, Голодом зовётся её блюдо, Измором зовётся её клинок. То, с чем там сталкивается душа, можно назвать настоящим испытанием, и не каждый сможет пройти весь этот путь и вернуться оттуда.       — Какое испытание?       — Оно у каждого своё. Моё было таким, как будто моё тело разорвали на части, и каждый из моих детей пожирал мою плоть, пока я смог вымолвить у них прощение, за причинённую при жизни боль.       — Звучит… Не очень, — я представил, как много людей бы хотело вкусить моей плоти и стало не по себе, — Но… Я не вижу у тебя оружия, Утер, но ты спросил, умею ли я обращаться с пистолетом, нужно будет в кого-то стрелять?       — Этот пистолет не для защиты, он для тебя. Если ты не справишься с тем, что предстоит, самоубийство будет не самым плохим концом. Я бы даже сказал, самым щадящим. Поэтому я и удивился, когда ты сказал, что хочешь с ней поговорить. Я не знаю, о чём с ней можно разговаривать. Она не в себе.       — Я слышал, что она сошла с ума.       — Болезнь рассудка поразила прекрасную голову нашей Владычицы-Матери, Вильгельм. С тех пор, как её пленили, она не покидала стен собственных темниц. Почти две тысячи лет как мою богиню предали, обманули и насильно заперли в самом непреступном месте. Крики её и стон были слышны во всём Хельгарде. Любой сойдёт с ума, а Хель никогда не отличалась здравым рассудком. Но мы должны о ней заботиться, любить… Поэтому и нужны такие, как мы — ходоки, что приносят ей пищу и дары, чтобы любимая богиня знала, что мы почитаем её и по сей день.       — Раз вы так любите её, почему до сих пор никто её не освободил?       — Сомневаюсь, что есть хоть один человек, кто хотел бы этого. Да, мы любим Хель, но это любовь в уважении, почитании. А освободить её, значит, вновь погрузить наш город в страдание и измор. Но даже если бы мы попробовали, у нас бы ничего не вышло, ибо она закована в цепи Глейпнира, и нет ни одного топора, что способен разрубить их. Как только эта цепь порвётся, наступит Рагнарёк, и выплывет из царства мёртвых освобождённый потопом корабль Нагльфар — корабль из ногтей мертвецов, и выплывет на нём богиня Хель с войском ётунов и драугров. И ворвутся они в Асгард, в верхний мир, пристанище богов, и разрушен будет Биврёст, и сожрёт Фенрир солнце, и не будет боле света в мире, и вырвется из морских глубин Ёрмунганд и отравит небо, и не будет в мире боле дождей. И будет тогда война, последняя война между богами, и не будет боле ничего живого, будет только пустота, холод и смерть. Хель — богиня смерти, истинная богиня старого мира, она — само воплощение смерти, боли и мора. И как только ты увидишь её, ты всё поймёшь, Вильгельм.       Дорога тянулась к мосту, который Утер называл Гьялларбру — обледенелый золотой мост через реку Гьёлля, быструю и полноводную, не такую бурную, как Ахерон, и не такую глубокую, как Стикс. Безжизненная ледяная пустошь Хельмгарда, устремляющиеся до самого горизонта белые поля, на которых есть только ветер, снег и острые чёрные камни. За высоким железным забором показался покосившийся от времени и ветра остроконечный шпиль медного дворца Эльвиднира, основание которого словно погружалось куда-то в промёрзлую землю, уходя глубоко в бесконечные лабиринты темницы «непокорённой» богини Хель.       Утер вытащил с заднего сиденья большой, забитый доверху, коричневый тканевый мешок. Старик раскрыл его, внимательно проверив всё содержимое.       — Она любит овсяной хлеб, мёд, яйца, свежее мясо… И сердца, — подчеркнул он, глянув на меня, ожидая удивлённой реакции, но я никак не изменился в лице, это не было для меня чем-то особенным, — Не подумай, бычьи, мы людей в жертву не приносим.

— Остановись!

      Услышал я её голос, точно нашёптанный мимолётным ветром. Обернулся, огляделся по сторонам, но её нигде не было.

— Хватит, иди назад! Живо!

      Вновь отозвалась она у меня в голове.       — Я сам решу, что мне делать, — строго ответил я в пустоту, но потом резко обернулся, испугавшись, что Утер услышал, как я разговариваю сам с собой.       — Готов? — кивнул он и закинул мешок на спину.       Я ещё раз глянул в сторону входа в Эльвиднир. Чёрная дыра в медной стене с покрытыми инеем краями, из неё клубился морозный кладбищенский туман, застывавший на глазах, превращающийся в лёд, даже отсюда я уже чувствовал кожей обжигающий холод. Я нервно сглотнул и стиснул зубы, которые невольно задрожали. Курить не хотелось, не хотелось даже дышать в этом месте. Всё, о чём говорил Утер, было правдой уже здесь, на пороге чертогов богини смерти, я почувствовал страх, что ускорял моё сердце, тревогу, навалившийся на меня ужас, будто Владычица-Мать когтями затягивает меня в жуткую дыру.

— Ещё не поздно развернуться…

      Прошептала она откуда-то со стороны. Но я не развернулся, только мысленно прогнал её прочь, как прогоняют навязчивые мысли о смерти. Но я чувствовал, как она снова и снова пытается залезть мне в голову.       — Если вдруг разрыдаешься, то не сдерживайся, — украдкой тихо сказал мне Утер, идя вперёд, — Слёзы отчищают душу от тяжести вины.       Старик, не дожидаясь, когда я соберусь с силами, сам первым пошёл прямо к краю зловещей дыры, бесстрашно шагнул и скрылся где-то в густом тумане. Я ринулся к нему, заглядывал внутрь, пытался его найти, но тщетно — ледяная дымка поглотила его, она была настолько плотной, что, казалось, если я суну руку, то и она пропадёт там навсегда.       — Ну чего медлишь, Вильгельм? — послышалось изнутри, — Идёшь или как?

— Остановись!

      Вновь крикнула она, но я, зажмурившись, шагнул следом за Утером в ледяную дымку.       Туман, словно парное молоко, только холодное, обволок тело полностью, я не чувствовал земли под ногами, не мог вздохнуть. Тут же что-то схватило меня за запястье и с силой потянуло внутрь. Я вылетел, как пробка от шампанского, и кубарем покатился по пыльному каменному полу. Утер громко засмеялся.       — Ну ты даёшь, Вильгельм! Если бы не я, так бы и застрял там.       — Что это, чёрт возьми, такое? — спросил я у него, недовольно глядя на вход.       — Ничего, просто Эльвиднир, — зловеще ответил он, — Ну, двинули. Не отставай, смотри под ноги, Вильгельм, и помни, в случае чего, пистолет лучше держать наготове.       Утер закинул мешок на спину и бодрым шагом двинулся вперёд вглубь тёмных коридоров. Чертог из чёрного гранита, прожилки золота рисовали на стенах геометрический орнамент, медные факелы горели ярким синим светом, и не меньше тысячи гранитных ступеней уходили вглубь подземелья, скрываясь во тьме. Старик уверенно, перешагивая через ступени, спускался вниз, всё ниже и ниже, а я чувствовал, как отстаю от него, всё больше и больше. Но нагнать его у меня не выходило. Не выходило и прибавить шаг. Мои шаги будто становились только короче, а его длиннее. Я не поспевал…       Сердце быстро побежало, резко стало мутить. Я остановился потому что стало невыносимо страшно идти дальше. Страх охватывал всё сильнее, обволакивал моё тело. Я чувствовал кожей, что там дальше нечто ужасное. Утер удалялся от меня всё дальше. Его силуэт растворялся в чёрном дыму. Всё дальше,

и дальше,

и дальше…

      

Я остался один.

      В голове послышалось эхо собственных мыслей. Зашумело в ушах, перед глазами побежали сотни чёрных мушек, бросило в жар, спина в мгновение покрылась потом. Качнуло в сторону, голова закружилась, резко прошибла острая боль. Меня будто кинули в стену, я ударился плечом о холодную гранитную плиту, и медленно сполз.       Тревога       Я схватился за лицо, холодный липкий пот прилипал к пальцам, тянулся вместе с кожей.       Паника.       Гнойники. Они вылезали по всему телу. Расслаиваются, лопаются, обнажая мою кожу, сочась зловонным гноем, выплёвывая чёрную вязкую кровь.       Страх.       Чёрные стены сдавливали мою голову, ломали кости. Я слышу хруст своих рёбер, хребта, позвоночник выворачивается, пытаясь вылезти через рот.       Ужас.       Под ногами больше нет лестницы, там только бесконечная чёрная пропасть, я сидел на уступе, на самом краю, и вот-вот сорвусь.       Трепет.       Холодное дыхание. Чьё-то громкое холодное дыхание. Оно било мне в затылок, плевало в меня воздух, но я боялся пошевелиться, боялся обернуться и посмотреть страху в глаза, направить пистолет и выстрелить. Нет. Я боялся, что там за спиной снова он, вскидывает горящий меч и рубит мне голову. Я не хочу смотреть, лучше я буду ждать смерти тихо. А может лучше… Может лучше самому себя приконч…       — Старичок? — послышалось из-за спины.       Я резко обернулся на голос. Джонни как живой стоял передо мной. Он смотрел на меня из-под толстых квадратных очков, так же удивлённо, как и я на него, будто не мог поверить, что мы снова встретились. Джонни широко и радостно улыбнулся.       — Старичок! — снова вскрикнул он и засмеялся, — Старичок, ты… ты чего тут делаешь? Тебе же сюда нельзя, Билл.       — Джонни? Но… как?       — Чёрт, старичок, я так рад тебя видеть. Билл, как… Как там наши в отделе? Надеюсь, всё также падаль всякую отстреливаете? А ты? Как сам? А моя жена? Билл, как моя жена, как Джаннет? Билл?       — Джонни, я…       Улыбка медленно сошла с его лица, будто он слышал мои мысли, будто видел правду в моей голове.       — Он её трахнул! — надрывая голос со всей злобой выкрикнула Алиса. Она, сложа руки на груди, прошивала меня до боли обиженным взглядом, — Он трахнул её сразу же, как тебя убили, Джонни. И он сделал это без малейшего сожаления.       — Алиса, не надо…       — Нет, надо. Ты трахаешь всё, Билл, всё, что видишь! Всё и всех, кроме меня. Я любила тебя, по-настоящему, а ты выбрал… шлюху! И где она сейчас? Сбежала? Использовала тебя, наигралась и ушла? Ты знал, что так и будет, с самого начала знал, но всё же сделал это. А где сейчас я? Я просила тебя о помощи! Просила, умоляла спасти меня! Но что сделал ты?! Что ты сделал, Билл?!       — Ушёл.       — Ты разочаровал меня, сынок, — сказал мне отец усталым голосом, положа тяжёлую руку мне на плечо, — Я ждал, что ты станешь честным и благородным человеком. Но я ошибся. Ты трус и мерзавец, Уильям, ты циник и подлец! Не таким тебя хотела видеть мать, не таким…       — Билл? — меня развернуло в сторону, на рыдающую, убитую горем темноволосую девушку, — Что ты ней сделал? Где наша девочка? Что… что с нашей дочерью, Билл?! Что ты сделал с Анной?!       — Это не я. Не я, клянусь тебе, милая! Это всё он! Это ангел! Но я убил его, я отомстил за неё, милая. Он мёртв. Мёртв!       Я слышу его тяжёлое злое дыхание. Я чувствую его приближающиеся шаги. Я вижу его пылающий в его руках меч. Он мой главный враг, мой главный кошмар. Он — Кара Небесная.       — Я убил тебя! — заорал я ангелу, в ужасе попятившись назад, — Убил! Ты мёртв!       — Меня? Кого ты убил? Очнись! Лишь жалкое подобие, добил полумёртвый кусок дерьма, подделку, что зовёт себя моим именем! Нет, ты не убил его, он сам хотел умереть, он сам приставил пистолет к своей голове, позволил тебе спустить курок. Ты добил его только потому, что он этого захотел. Но меня ты не убьёшь. Нет. Ты никогда меня не убьёшь меня, потому что я всегда с тобой, Билл. И, засыпая, каждую ночь ты будешь бояться меня увидеть меня вновь, ты будешь трястись от страха, будешь видеть, как я отрубаю её голову раз за разом, как насилую её хрупкое тело, как издеваюсь над её хладным трупом! Я буду всегда с тобой, Билл, я твоя Кара Небесная, я твоё проклятье!       Он рассмеялся. Жуткий, леденящий душу гогот затекал мне в уши, заполонял, разрывая мой череп изнутри. Я схватился за голову, с силой сжал виски, до хруста костей, тянул тянул тянул за волосы. Больно, очень больно!       — Папа!       Впервые я услышал её голос. Её звонкий голос. Он был так близко. В момент страх исчез. Холодная крохотная рука коснулась моей щеки. Я взглянул на неё. Это была Анна, живая Анна, в летнем белом сарафане. Я впервые мог ощутить её рядом с собой, впервые мог коснуться её, я впервые видел её тёмно-зелёные глаза.       — Доченька, прости меня… — я упал к ней в ноги, прижался к ней, разрыдавшись так же сильно, как тогда, когда впервые её увидел, — Прости меня… Прости меня…       — Папа, мне так тебя не хватало…       — Прости меня, боже мой, прости меня, Анна! Прости меня!       Она обхватила мою голову руками и прижала меня к груди. Я рыдал, рыдал и рыдал, и не мог остановиться.

— Нам нужно закончить, Билл.

      Я резко обернулся. Это кукольно-белое безжизненное лицо, точно маска, она смотрела на меня пустыми чёрными глазницами.

— Я выведу нас.

      — Нет! Оставь меня с ней. Оставь меня в покое! Отпусти! Я хочу остаться с ней, прошу, оставь меня с ней!

— Её нет, Билл.

      — Нет, ты лжёшь! Ты лгунья!

— Она мертва. Анны больше нет. Ты знаешь это сам.

      — Заткнись! Закрой свой рот! Я спасу её! — я обернулся на дочь, вновь взглянул ей в глаза, — Я спасу тебя, Анна, я спасу тебя, доченька, клянусь тебе…

— Это просто ломка. Я помогу, только дай мне помочь тебе.

      — Нет! — я вытащил пистолет и направил на неё, — Больше ты не будешь мной командовать.       Она осеклась, вздрогнула. Впервые она отступила, в страхе выставив руки вперёд. Я не поверил своим глазам, ведь теперь она боялась меня больше, чем я её.       — Что, ты боишься умереть? Я могу убить тебя, так ведь? Ты боишься меня?

— Не делай этого. Это глупо и необдуманно.

      — И что тогда случится?

— Ты говоришь сам с собой. Я всего лишь твоё подсознание, Билл. Убьёшь меня — рискуешь окончательно лишиться рассудка и остаться здесь навсегда. Наедине со своей болью.

      — Нет, я знаю, кто ты, — ответил я, выдавив злобный оскал, — Ты демон, что живёт у меня в голове. Демон, что боится сдохнуть.

— Не делай этого, Билл.

      — Умоляй о пощаде, — я приставил дуло к её маленькому лбу. Девочка сощурилась, скривилась, подняла ручки, пытаясь закрыться от моего взгляда.

— Пожалуйста…

      Тихо прошептала она.       — Больше ты не будешь управлять мной. Теперь я сам хозяин своей головы.       Я спустил курок. Выстрел. Пуля прошила её голову, вылетев насквозь, оставив там ровную чёрную дыру. Ещё мгновение она смотрела на меня, её глаза медленно закрылись, она рухнула, ударившись затылком о землю.

⛧⛧⛧

      Темно. Глотая ртом воздух, я резко открываю глаза. В руках пистолет, неподалёку отстреленная гильза, ствол ещё тёплый. На полу следы крови, а дальше, в метрах десяти у стены, тело. Окровавленное тело старика.       — Блять… Чёрт! — вырвалось у меня с осознанием.       Я вскочил, тут же побежал к Утеру. Он уже потерял много крови, быстро истекал, я попал ему в живот. Старик не мог встать, только пытался закрыть кровоточащую рану рукой, кряхтел, плевался кровью.       — Матерь… — прохрипел он, — Матерь…       Рука его с тяжестью поднялась и он указал на забрызганный кровью мешок с дарами.       — Донеси всё… Донеси, Виль… гельм… Донеси матери…       Утер протяжно выдохнул и застыл, глаза закатились, смотрели куда-то вверх. Утер умер, я убил его. Всё, что мне оставалось, это выполнить последнюю волю ходока и донести Владычице-Матери её дары. Я взвалил тяжёлый мешок на спину и пошёл дальше по мрачному чертогу.       Приближаясь, я услышал её крик, который сменялся то на злобное рычание, то на протяжный отчаянный скулёж, то на громкий безумный смех. В конце этого бесконечного коридора была она. Хель — великая богиня смерти.       — Хель помнит тот день, когда вспорола себе живот и достала тебя… Ты пах кровью и смертью, моё дитя. Кровь и смерть, кровь и смерть… Идут за тобой по пятам, оставляя шрамы на ступнях. Кровь и смерть, пепел, боль и горе.       За широкими прутьями, прикованная цепями к большому камню, сгорбившись, сидела исполинского размера богиня. Одна половина тела Хель была точно как у мертвеца — кости с прожилками свисающего гнилого мяса и ошмётков кожи, вторая же половина живая, но исхудавшая, словно от болезни, истерзанная глубокими шрамами, ожогами и струпьями. Она неестественно дёргалась, а каждое её движение сопровождалось бряцанием цепей.       — Хель чует этот запах, — она затянула воздух, — Этот запах железа и гнили, да… Ты один из моих порочных сынов, что были посланы в мир творить бесчинства, моё нечестивое воплощение. Ты не помнишь ничего о своём прошлом, кроме того, что путь твой был залит кровью.       — Я не твой сын.       — О нет, моё любимое дитя, конечно нет… — она неконтролируемо похихикала, — Моя кровь не льётся в твоих жилах, но Хель видела, как ты пожирал плоть своих детей, как возбуждение брало над тобой вверх, в момент твоих самых злых лишений, как наслаждениям твоим не было кончины, когда ты вспарывал животы и выдирал их потроха. Хель видела всё, мой сын, как убил ты только что моего верного слугу, Хель чует этот свежий запах смерти, слышит этот скулёж, предсмертную агонию. Она громче всего остального, эта мелодия непреднамеренного, но желаемого убийства. Ты так похож на мать, сын мой, как и Хель, не можешь остановиться после первого глотка, оно пьянит, как вино, сразу же, сразу, хватает только вдоха свежей тёплой плоти, чтобы невозможно было остановиться. А потом резать, резать, резать, резать, резать… — она залилась тихим и жутким хихиканием, но в момент её безумный оскал сменился ненавистью. Она ощерилась на меня, выставив тонкие чёрные зубы, между которыми стекала густая слюна, — Что ты здесь делаешь?!       — Я принёс дары, Мать-Владычица Хель, дары от твоего народа.       — Это помои. Помои! Которыми меня кормят здесь, в заточении, в ссылке… Раньше Хель в дар преподносили только жертв, убитых во имя Хель, их сердца, их почки и печень. Только кровь и смерть были на моём пиру. Мои слуги, они перерезали себе горло, чтобы наполнить кубки своей свежей тёплой кровью. Кубки из черепов моих врагов. Врагов, убитых Хель. Желавших убить богиню смерти. Они так же, как и ты, хотели отравить меня. Брось это. Брось! Откуда мне знать, что ты не отравил дары? Откуда мне знать, что это дары моего народа? Мой страх, как яд гадины, отравит всё, все реки и озёра будут зловонными от моего страха. Измор заберёт этих людей, всю землю покроет чума из моего чрева. Грязная чума, черви будут лезть из их ран, грязные черви из грязных ран. Грязные, грязные, грязные, грязные… Стены, будто тиски, давят. Сжимают. Хватит. Хватит! Что ты здесь делаешь? Убирайся! Прочь! Прочь! Прочь!       Она попыталась просунуть длинную костяную руку между прутьями клетки, но её кисть остановила отливающая серебром звонкая цепь. Цепь так глубоко зашла ей под кожу, что оставила на её руке глубокую гнилую рану. Она скорчилась от боли, взвыла и убрала руку обратно, прижав её к груди. Она забилась в угол и обняла колени.       — Уходи отсюда, ублюдок, убирайся. Не смотри на Хель, иначе твои глаза оставят на моём теле шрамы. У тебя взгляд карателя, выжигает до дыр, как жжёт металл Вёлунд. Выколи себе глаза. Выколи их! Хель не хочет, чтобы ты смотрел, ублюдок.       — У меня есть дар лучше этих помоев. Дар, достойный богини смерти.       — Что ещё за дар? — не скрывая интереса. спросила она, подавшись вперёд. Разинув пасть, она оглядела меня, посмотрела на руки, — Где дары?! Где?! — снова прыгнула она на прутья клетки.       Я сунул руку за пояс, где висел мешочек, что передала мне Кассандра — сердце Лилит, вырезанное у неё из груди. Рука медленно протянулась к клетке Хель. Огромная богиня вытянула худые пальцы и взяла мешочек кончиками тонких ногтей.       — Это сердце? Сердце для Хель? Хель любит сердца. Эти самые сладкие… Как, где ты его взял? Украл… или убил?       — Убил во имя твоё, Владычица-Матерь Хель.       — Хороший дар, хороший… Ублюдок, моё дитя…       Не думая ни мгновения, Хель сожрала сердце. Крохотное, оно исчезло в её пасти за секунду. Богиня смерти закатила глаза и затряслась.       — Хороший дар… Кровавый дар. Высшая дань… Но этот голос, — она скривилась от боли, — не даёт мне покоя, ты слышишь его? Злобный коварный голос. В тысячи глаз, в тысячи гласов. Как звон цепей. Звенит, звенит, звенит, звенит. Цепь! Это её крик я слышу тысячу лет. Я ненавижу эту цепь. Но ты её не порвёшь. Нет, даже не думай. Это Глейпнир — цепь миров. Разорвёшь её, и всё исчезнет, превратиться во мрак. Рагнарёк — погибель миров, погибель богов. Хель их погибель. Раньше эта цепь держала моего брата Фенрира, но его убили в отместку Хель, а Хель посадили на цепь вместо него.       — Кто это сделал?       — Предатели, что испугались могущества Хель, что не могли терпеть земель Хельхейма рядом. Что боялись яда Ёрмунганда. Они бросили Хель в темницу, потому что боялись возмездия.       — Люцифер?       — Падший Ангел. Ты знаешь его имя? Он пришёл на греховную землю вершить войну. Он вестник войны. Война орала горном на весь Хельмгард. И Хель слышала этот рёв, его приближение. Хель помнит, как Падший Ангел погубил, разорил земли посмевшего пойти против него бога песков, как пало царство египетское и нет больше там никого, только пепел, пустыня и смерть. Хель не шла войной против падшего ангела, только ждала, когда война утихнет, ведь Хель хитра и коварна не меньше Локи-Отца, знала, что победивший царство чёрного бога, будет ослаблен, и Хельхейм победит, Дит падёт под натиском ётунов и будет Хельхейм простираться от горизонта до горизонта и не будет конца ему в этом мире, тогда и наступит Рагнарёк, и Нагльфар поплывёт вверх по Гьёлле…       — Чёрный бог, это Аид?       — Аид… Сколько лет Хель не слышала этого гнусного имени. Хель не хотела ему помогать, иначе бы он победил. Сильный сосед был для Хель опасен даже больше Падшего Ангела. Падший Ангел занял Дит, но Аид мог закончить войну и сам, его армии были смертоносны и непобедимы, он мог выиграть и без Хель, без великой армии Хельхейма. Он уже пересёк Стикс, он уже давил Адские легионы к городским стенам, тогда всё затихло… Но Хель не видела почему, Хель не знает, кто это сделал, но чёрный бог отступил и больше не смог противостоять Падшему Ангелу. Покорив его, Падший Ангел покорил всё Подземное Царство, провозгласив его Преисподней, провозгласив себя единым правителем, новым царём, что величает себя Владыкой Ада, титулует себя равным богам. И тогда новый владыка Преисподней пришёл в Хельхейм, но не с армией, Его сопровождали судьи, что звали себя Инквизицией, охранниками Ада. Падший Ангел пришёл в Хельхейм к богине Хель не с армией, но со сделкой. И Хель согласилась, Хель не хотела войны, а Дит далеко, Хейльмгард всегда будет свободен. Договор трёх правителей был подписан здесь, в Эльвиднире, свидетелями выступили судьи, подтвердив его правомерность, и поклявшиеся в его соблюдении. Хель осталась единственной богиней, правителем северных земель, и никто боле не мог на них посягнуть, теперь это моё царство по праву.       — Договор, мне нужно знать, что там было. Мне нужен пункт о падшем с небес.       — Падший с небес мог менять законы, устанавливать новых правителей. Только он. И он их и изменил. Теперь только падший мог свергать, только падший мог идти войной, только падший имел священное право вмешиваться в дела богов. Ибо так захотели судьи, чьим словам он внемлил.       — Что? Что именно он изменил? Люцифер что-то изменил в законах Ада!       — Линии… Линии наследования престола. Падший Ангел был первый, за ним же отпрыски его и жена, а затем была мерзкая богиня Хель, потому что не воспротивилась ему, а пошла на сделку, а за Хель шёл чёрный бог, как проигравший в той войне, что осмелился встать у него на пути. Теперь только падший с небес мог их менять, только от его руки могли пасть наследники престола. Теперь падший с небес мог решать, кто будет следующим носить корону единой Преисподней. Они это знали, и Хель это знала. Но они предали Хель. Предали, предали, предали, предали…       — Что они сделали?       — Заслали, сковали, убивали, истязали, мучали, пытали. Пытали. Пытали, Пытали, Хель, пытали! Лишили всего, всех наследств, всех престолов. Ибо Хель теперь изгой на собственной земле, но Хель не делала то, в чём винят злые языки. Не шла против договора, не плела заговоров за спиной правителя Преисподней. Хель оболгали. Хель только винит себя за то лишь, что поверила, что доверилась, и была такова. Боле не слышат мои подданные моих речей, и плачут обо мне. Хель теперь царица в изгнании, богиня, скованная Глейпниром, повелительница оков и темниц собственных подземелий. Потому что Хель предали, потому что больше не будет войн, где можно напиться кровью и вкусить тучных почек, не будет так, ибо предали Хель, заточив в темницы Эльвиднира!       — Кто тебя предал? Фурии? Люцифер?       — Аид! — заорала она. Имя разнеслось по всему подземелью, от чего содрогнулись даже стены и задрожала под ногами земля. Хель, преисполненная гневом, вновь вцепилась в толстые прутья собственной клетки и оскалила рот гнилых, наполненных кровью зубов, — Чёрный бог предал. Предал, нарушив своё обещание! Он не верен новому правителю. Черный бог лгал с самого начала. Он знал о наследниках, знал о правилах, но обвинил Хель в предательстве, но сам желает престол. Падший Ангел не пощадил Хель, а лживый чёрный бог до сих пор на свободе. Но Хель не виновата, Аид предал! Предал! Предал! Предал!       — Я остановлю его.       — Что ты можешь сделать? — вновь рассмеялась она в безумном хохоте, — Что ты можешь сделать богу мёртвых? Беги, гнилое дитя чрева моего! Беги! Беги из этого мира! БЕГИ!       От её крика под ногами затряслась земля. Хель резко прыгнула на прутья, вновь попыталась схватить меня. Её острые длинные ногти едва коснулись моего плеча, как всю грудь будто ошпарило кипятком. Я отлетел, упав на зад, а Хель из последних сил, сквозь боль от тянущих её цепей, пыталась дотянуться до меня.       — Нет! Отдай его мне! Отдай его! Отдай своё сердце! Вернись, сын мой, вернись!       Я побежал. Ринулся со всех ног подальше отсюда. Истошный крик богини смерти бил мне в спину. У меня мало времени, нужно спешить. Если Хель говорит правду и Аид стоит за всем этим, то мне срочно нужно возвращаться в Дит, потому что я знал, кто будет следующей жертвой, и я знал, кто будет её убийцей.

⛧⛧⛧

      Я вдавливал педаль газа в пол и задыхался. Мне нужно было сделать звонок, найти где-нибудь телефон. Пикап Утера именно сейчас начал терять обороты, движок замёрз, не выдавая нужной мощи. Колёса вязли в рыхлом снегу. Паника всё также оставалась со мной, она не исчезала с тех пор, как я приблизился к Эльвидниру. Чёрная тень, блик от фар промелькнул в зеркале заднего вида. Может, мне просто кажется, всего лишь странный блик, или просто машина, не обязательно за мной. Всего лишь обычная машина обычного жителя Хельхейма. Нет, конечно, никто не может приехать за мной в эту дыру, никто не станет искать меня здесь, гоняться за мной так далеко. Это всего лишь блик, всего лишь паранойя. Тупая паранойя.       Только показалось что-то похожее на телефонную будку, как я резко вдарил по тормозам. Разогнанный тяжёлый корпус синего пикапа по инерции унесло вперёд, шины пробуксовывали на скользком обледенелом асфальте. Я выпрыгнул из машины, не успела она толком остановиться. Спотыкаясь, увязывая в снегу, я бежал к потёртой телефонной будке. Из-за угла медленно разгорался луч света от чьих-то фар. Я снял трубку по памяти набрав шесть цифр. Даже не дожидаясь гудков, на той стороне сняли трубку, сказав короткое:       — Да.       — Я скоро попытаюсь убить Люцифера-младшего! — быстро проорал я в трубку.       Повисла тишина. За моей спиной послышался протяжный скрип тормозных колодок. Я обернулся за плечо, увидев только тёмный силуэт большого автомобиля. На той стороне молчали.       — Ты слышишь меня? — заорал я снова в молчащую телефонную трубку.       Дверь автомобиля открылась и оттуда кто-то вышел. Кто-то большой, тяжёлый, с тяжёлым дыханием. Он, не торопясь, приближался ко мне. Его тяжелые шаги отдавались морозным эхом и хрустом льда.       — Азеллар! — вновь выкрикнул я, пытаясь докричаться до демона на той стороне.       — Делай, что должен. — монотонным голосом ответил Азеллар и тут же бросил трубку, оставив меня наедине со звуком приближающихся сзади шагов.       За спиной послышался металлический щелчок взведённого курка. Я уже приготовился к выстрелу, но он не торопился. Он не стрелял.       — Давай без фокусов, Билл, — сказал знакомый мне низкий хриплый голос за спиной, — Медленно. Медленно подними руки и не шевелись.       Я сделал, как он сказал. Медленно поднял руки над головой и ждал когда Вальт притащит свой жирный зад, чтобы забрать у меня пушку из кобуры. Он, не стесняясь, тыкнул мне в спину ствол, от чего я невольно покачнулся. Его огромная демонская рука полезла за край моей куртки, он начал шмонать меня по бокам, пока наконец не нащупал металлическую рукоять пистолета. Резко дёрнув, Вальт вытащил оружие из кобуры, и сунул его куда-то себе за пояс.       — Теперь можешь повернуться. Медленно.       Я медленно развернулся. Он, не опуская руки, тыкал в меня дулом. Свет от фар немного осветил его лицо, горящие рыжим демонские глаза. Это был Вальтазар.       — Я просил тебя не лезть в неприятности, Макалистер, но ты любишь всё делать по-своему, — он осмотрел меня с головы до ног и усмехнулся, — Что ж, вот и пришла пора пожинать плоды своих решений.       — Что же ты творишь, Вальт? — сквозь зубы прошипел я, глядя в его лживую морду.       — Делаю свою работу. Я говорил тебе, Билл - мы больше не друзья. А теперь будь лапочкой и полезай в машину. И сделай это так, Билл, чтобы я видел твои руки.       Демон ткнул стволом в сторону чёрного внедорожника. Я пошагал вперёд, Вальт шёл следом за мной, держа мой затылок на прицеле.       Я залез на переднее сидение, Вальт тут же залез на водительское место, резко захлопнув дверь. Ничего не сказав, он завёл рычащий мотор, и дёрнул коробку передач.       — Есть ли смысл спрашивать, куда мы едем? — сообразил я.       — Лучше тебе не знать.       Он надавил на газ и чёрный демонский внедорожник понёсся по занесённой снегом дороге холодного Хельхейма. Поехал куда-то в темноту. Куда-то вперёд, в место, которое мне лучше не знать.