Когда цветут маки

«Разве не знаете, что вы храм Божий, и Дух Божий живет в вас? Если кто разорит храм Божий, того покарает Бог: ибо храм Божий свят; а этот храм - вы» (Коринфянам 3:16-17)

      - Что там?       - Мальчика повесили уже после смерти.       - Что?!       - Он был закопан в землю. Вчера мы всполошили колдуна, и он нашёл оригинальный выход из ситуации – откопал бедолагу, очистил от земли и подвесил на дереве. Следы свои он уничтожить не мог – мы их охраняли, поэтому решил устроить представление. Хитрый, гадёныш!       - Да с чего ты это взял? – Томас подошёл ближе, во все глаза рассматривая труп. – Он же чистый совсем. Будь он закопан, на нем все равно остались бы следы земли, невозможно так очистить труп.       - С помощью магии – легко. Одно заклинание, и покойник чистенький. Да только вот не учел наш душегуб одного – в носу мокро, и земля окрашивает эту мокроту. Гляди! – Гарри сунул Томасу под нос жгутик со следами черной жижи. – Ох, как же он прокололся! Вот теперь, Томас, можете быть уверены – у вас завёлся настоящий колдун, устраивающий жертвоприношения.       - Да мало ли, как в его носу могла земля оказаться. Ты же сам сказал, надо рассматривать все факты! – возмутился тот. – А как же его тогда убили? На теле нет ни одной раны, мы все осмотрели.       - Тоже легко, - отмахнулся Гарри. – Волшебством можно залечить любые раны бесследно. Зато погляди на эту борозду на шее. Видишь? Её натёрли специально на уже мертвом теле. Если бы он повесился, борозда была бы бордово-синяя, внутренняя. А тут она явно от натирания мертвой кожи.       - Да кто ты такой? – отшатнулся от него Томас в другой конец комнаты, подозрительно хмурясь. – Я думал, ты просто необученный волшебник, скрывающий свои силы.       - Очень даже обученный, - успокаивающе поднял руки вверх Гарри, стараясь не пугать его ещё больше. – Я добровольно отказался от своей магии и решил служить Богу, я не причиню тебе вреда, клянусь своей душой.       - Так кто ты? – Томас немного успокоился, но подходить ближе не спешил. Пальцы его левой руки подрагивали над ножнами с кинжалом. – И откуда ты знаешь все эти… Ты некромант?       Гарри захохотал, да так громко, что Томас выхватил свой кинжал.       - Ой, прости, прости, - никак не мог успокоиться Гарри. – Но это правда смешно. При чем тут некромантия? Я просто опытный боец, Томас. Я видел смерть бесчисленное количество раз, я знаю, какие бывают раны от удушения. Волшебники не считают мертвое тело священным и не брезгуют его вскрывать, чтобы установить причину смерти.       - Какая… Мерзость. Копаться в трупе…, - Томас все же спрятал кинжал обратно. – Но теперь у меня появилось ещё больше вопросов. Почему ты отказался от магии? Почему именно церковь? Это вообще всё бессмысленно! И в какой такой войне ты участвовал? И…       - Хватит, Томас. Я оставлю свои секреты при себе, даже не старайся, - покачал головой Гарри. – Скажу только, что теперь я совсем другой и никому не причиню вреда.       - Ты серьёзно?! Открыл мне такую тайну и не дашь узнать больше? – возмутился тот. – Я умру от любопытства! Ты же понимаешь, что я никому и словечка не расскажу? Я плевать хотел на всю эту церковную затею ловить волшебников. Магия – это великолепно, потрясающе и волнующе, сколько возможностей она открывает!       У Гарри в груди разлилось тепло. Для волшебника одним из немногих желаний было признание его магии обычными людьми. Они подвергались гонениям, их суеверно боялись и презирали, убивали как скот, только лишь из-за обладания силой, недоступной для всех. Томас, сам того не зная, смог пробраться к самым сокровенным мечтаниям Гарри. Иметь рядом друга, с которым можно поговорить обо всём, не боясь, что тебя тут же выдадут инквизиции… Это дорогого стоило.       - Может, позже расскажу немного, - смилостивился он. – А сейчас вернёмся к Джастусу. Кто в вашей деревне может быть волшебником? Из мужчин, конечно. Скорее всего, он высок и крепок, умеет охотится и знает тайные лесные тропы. И он умен, очень умен. Подходит под это описание кто-то?       - Я подхожу, - хмыкнул Томас, задумчиво постукивая пальцами по губам.       - От скромности не помрёшь. Я серьёзно, Томас. Думай! Ты всех тут знаешь, кто-то должен вызвать подозрения! – Гарри ни на миг не мог представить, что Томас может хладнокровно убить невинное дитя. Он был бунтарём и от доброты не лопался, но он был искренним и открытым. И о волшебстве совсем ничего не знал.       - А почему ты магией своей его найти не можешь? Воспользуешься разок.       - Не могу в любом случае. Волшебники не всемогущи. Я боевой маг, ритуалы мне не ведомы. Так что придётся нам работать своим умом.       - Боевой маг? Что это значит? – воспрянул Том.       - Томас! Не отвлекайся! – псевдо сурово сдвинул брови Гарри.       - Я просто не понимаю. Неужели ты не можешь почувствовать другого волшебника? – он походил на настороженного, любопытного котёнка.       - Не могу, - покачал головой Гарри и мягко улыбнулся кончиками губ. – У каждого волшебника способности разнятся. Я совершенно не умею чувствовать волшебство в людях. Будь ты великим колдуном – я бы этого не почувствовал.       - И что же, даже если бы я колдовал за соседней стеной твоей кельи?       - Нет. Это не так работает. А теперь сосредоточься, мы должны найти душегуба!       - Странная эта ваша магия... Ладно, ладно. Под это описание человек двадцать подходит, на самом деле. Хаген – главный из них, - неохотно сдался Том.       - Расскажи о нем, - у Гарри от предвкушения ноздри затрепетали.       - Он - охотничий у Блэков. Служит им всю свою жизнь, ни жены, ни детей. И он сам вызвался мне помочь с поисками, даже породистых кобелей блэковских привёл. Только вот ему то какое дело до урожая? Он-то с голоду в любом случае не помрёт, жалованье у него приличное.       У Гарри в голове завертелись мысли. Хаген служит Блэкам – знаменитой чистокровной семейке волшебников, как же он сразу не подумал об этом! Такие семьи обычно набирают в дом волшебную обслугу, значит Хаген – точно волшебник. А его хозяева – владельцы этой земли и людей, они живут за счет урожая. И если бы дожди не прекратились, Блэки бы понесли серьёзный урон в доходах и людях. В их семье поколениями могли храниться ритуалы более могущественные, чем знали Шотландцы…       В голове вдруг всплыл голос Тиобальда: «Он вёл себя странно, улыбался сам себе и всё время оглядывался по сторонам!»       Нет, не стал бы Джастус предвкушать свидание в лесу со старым страшным стариком. Как и те две девочки не могли влюбится в него. А Лорд Блэк – благородный человек, чистокровка, не стал бы посылать кого-то из своих слуг, чтобы те окрутили деревенских детей и заманили в лес и, уж тем более не стал бы делать этого сам. Но всё же мотив урожая был очень весом для этой семьи.       - Ох, Томас, - тяжело вымолвил Гарри. – Это не Хаген. Он стар, а наш убийца молод и, скорее всего, не дурён собой. Блэки – главные подозреваемые, но только потому, что других подозреваемых нет. Я в сомнениях… Точно ли ради урожая убили этих детей? Не было ли других причин?       Томас сначала открыл рот, собираясь что-то сказать, а потом призадумался.       - Не знаю, - наконец покачал головой он. – Четыре лета назад была сильная засуха, до этого – тоже, а потом, с убийством Лиззи, как по волшебству урожай был обильным, погода стояла идеальная, мы так много собрали, что даже продавать в город ездили. И тем летом тоже. А сейчас шли дожди, ровно до той ночи, пока не умер Джастус. Но погода у нас сам понимаешь какая. Сейчас солнечно, а через неделю может всё опять затопить.       Гарри прикусил палец, пытаясь вспомнить хоть что-то о ритуалах. Три сезона подряд, весной, умирают дети… Нет, о таких ужасных ритуалах ему никто никогда не рассказывал.       - Что же, будем молиться, что это не сам Лорд Блэк, - наконец подытожил он. Потому что против самого Лорда у них не будет ни шанса решить всё законным путём.       - Сомневаюсь, что он сам бегает по лесам и проводит ритуалы, - криво усмехнулся Томас. – Скорее уж, это его младшенький – Маркус. Тот ещё… охотник.       - Что ты имеешь в виду? – знакомое имя царапнуло память Гарри. – Он хороший охотник?       Гарри знал это имя – Маркус Блэк. Как знал и его старшую сестру – Селесту. Очень хорошо знал.       - Он молод и красив, и он умеет охотиться. Только не на животных, - вновь ухмыльнулся Том. – Его интересуют только молоденькие девушки, если ты понимаешь, о чём я.       - О, - смутился Гарри, поняв, о чём идёт речь.       - Ага. Не одной девке в этой деревне пришлось избавиться от его приплода. Но чтобы убивать… Не могу представить этого надменного кобеля, гуляющего по лесу в своей накрахмаленной рубашечке и чистеньких сапогах, тут я погорячился.       Гарри испытал некоторое облегчение. Поверить было сложно, что брат Селесты мог хладнокровно приносить жертвы.       - Значит, подозреваемых у нас нет, есть только мотив, и он сильнее всего у Блэков. Не густо, Томас, - подытожил печально Гарри.       - Мы только начали, - отмахнулся тот небрежно. – С твоими способностями и моими знаниями о деревне мы быстро вычислим душегуба.       - Надеюсь, это всё же не Блэки.

***

      Гарри освободился после вечерней молитвы. Магистр, хоть и разрешил ему свободно передвигаться и заниматься своими делами, всё же вставлял палки в колёса. Томаса сослали в поля, а Гарри поручили омовение тела Джастуса и его захоронение на перекрестке за деревней. За этим явно просматривалась воля Ральфа.       Гораций запретил всем служителям церкви приближаться к висельнику. Гарри казалось это особенно несправедливым, ведь он точно знал, что Джастус себя не убивал, но огласить результаты своего расследования остальным не рискнул. Колдун, кто бы он ни был, должен думать, что они поверили. А если во всём этом замешаны Блэки, то рассказывать о Джастусе было просто опасно – чистокровная могущественная семья имеет большие возможности и связи. О безродных магглах, попытавшихся остановить монстров, потом никто в деревне даже не вспомнит.       В который раз Гарри поразился своей феноменальной способности притягивать к себе несчастья. Вся его жизнь складывалась из них, с самого рождения. Ему рассказывали, что мама чуть не умерла во время родов, целитель советовал ей пожертвовать ребёнком, дабы спастись. Но по чудесной случайности у их друзей гостил в это время опытный зельевар и травник. Он смог спасти и Гарри, и его маму.       Иногда он жалел, что появился на свет. Смерть шла за ним по пятам, тянула к нему свои холодные, скрюченные пальцы, дышала зловонно в затылок, но не забирала к себе. Зато умирали все, кто его окружает, куда бы он не шёл.       Его душу выкупили у смерти, и теперь она как будто берет свою плату с него в тройном размере. За ним ведётся настоящая охота: после убийства Малфуа за его голову Король назначил огромную награду – пять тысяч фунтов серебряных стерлингов* и титул Лорда. Люциан Малфуа был ближайшим сторонником Генриха, его наставником и возлюбленным другом. Блэки добавили от себя ещё пару тысяч за голову убийцы своей любимой Селесты – жены Люциана. А всё из-за помешательства Гарри. На месте преступления он оставил записку: «за Домиция и Лилиану, кровь за кровь».       Теперь вся страна мечтала поймать Гарольда Певерелла – так звали того пятилетнего мальчика, избежавшего смерти двадцать лет назад. Конечно, мало кто смог бы его опознать – он жил под именем Гарри Бхэлтейра, затем поступил на службу в родовой замок Малфуа под именем Сэма Вертоуха, потом стал монахом Генри-книгочеем. Но найти его было возможно. И ему казалось, что это смерть препятствует его поимке, что он неуязвим, покуда смерть получает свою кровавую плату – души его родных, знакомых, друзей и врагов.       Иного ответа на свои вопросы он не находил. Малфуа хладнокровно убил его родителей и не понёс никакого наказания, хотя официальная причина была смехотворна – разорванная помолвка. Отец Гарри был ближайшим советником Короля Иоанна*, он был богат, знаменит и имел власть. И даже смерть Иоанна не пошатнула его авторитет при дворе. Но почему-то Люциан остался безнаказанным, и даже больше – он стал наставником нового Короля – совсем юного в ту пору Генриха. Эта тёмная история не давала Гарри спать много лет, и даже отомстив Люциану, он так и не обрёл успокоение. Всё, что он успел узнать от мужчины в последний момент - его родители что-то знали. О ком или о чём – осталось тайной, унесённой Люцианом в землю.       Он пытался забыть всё, жить дальше, и у него неплохо получалось, пока он не оказался в этой Богом забытой деревушке.       Гарри нужно было выбраться в проклятый лес, но вместо этого он рыл могилу в мокрой земле на перекрестке за деревней. Там оказалось на удивление много холмиков с шестами без подписей – оно и понятно, зачем обозначать самоубивцев, но кто-то регулярно эти могилы навещал: на одной Гарри заметил грубо вырезанную из дерева лошадку, на другой засохший букетик ромашек. Земля в этом месте была тяжелой и источала горе, Гарри тошнило, пока он копал.       Он выкопал яму глубиной в полтора ярда прямо у растущего на перекрестке дуба, посчитав это место наиболее сухим, но всё равно оказался по колено в воде. Погружать в такое место тело честного католика казалось настоящим издевательством над законами божьими, но ничего поделать было нельзя. Пришлось Гарри плотно завернуть Джастуса в пару простыней и погрузить на тележку, чтоб проводить в последний путь до выгребной ямы.       Никто, кроме Дионисия и Тиобальда даже не вышел на крыльцо, чтобы проводить Джастуса, хотя бы глазами. На Дионисия было больно смотреть: бледный до синевы, он уже не плакал, а только икал, поддерживаемый Тиобальдом под руки. Он словно истончился, как старая простыня, его искусанные в кровь губы беззвучно что-то шептали им вслед.       Гарри провез тело через всю деревню на рассохшейся от старости деревянной тачке, скрипящей при каждом повороте колеса. Жители, не занятые работой в полях, стыдливо отводили глаза и украдкой плевались, уводили детей с его пути, прятались в доме, закрывали ставни. Ярко светило солнце, слепя глаза, небольшой ветерок колыхал сочную листву деревьев, непременно растущих в каждом дворе для тенька, жужжали насекомые, создавая уютный гул. И тем страшнее в этом сказочном мире казался свёрток, усаженный в тележку, облепленный назойливыми жирными мухами, переползающими по белой ткани в поисках малейшего отверстия.        Гарри аккуратно погрузил тело в яму и вопреки всему провёл отпевание. Все равно никто не узнает, а он подарит душе мальчика путь на небеса. Пусть он был мужеложцем, Гарри был уверен – Господь простит его и примет в свою обитель вечного покоя.       - Покойся с миром, бедное дитя, - он оторвал от корешка библии чётки с крестом и бросил в могилу. Чётки упали на торчащую из воды голову, обернутую простыней, и у Гарри в горле встал ком, а глаза зачесались.       Джастус плавает в грязи, как брошенная всеми собака, в то время как его убийца наслаждается жизнью и обманывает всех вокруг. Невинное дитя, у которого вся жизнь была впереди, теперь носит клеймо самоубивца.       Гарри только закончил засыпать могилу землёй, как за деревом кто-то зашуршал. Он напряг зрение, всматриваясь в густую листву, сердце забилось где-то в горле. Если кто-то расскажет, что он сделал… Его предадут анафеме*. Отпевание самоубийц – это не пьяный кутеж святого отца, такое не отмолишь.       - Выходите, - как можно спокойнее приказал он, спрятав за спину подрагивающие руки, будто наяву увидев укоризненный, разочарованный взгляд Магистра Ральфа и злорадный - Грюма. – Немедленно. Вы нарушили таинство погребения самоубийцы.       В густой кроне дуба завозились, и буквально на могилу сверху свалились два тощих тельца в одинаковых коричневых платьицах.       Гарри узнал близняшек Пипа. Облегчённый вздох сорвался с его пересохших губ.       - Что вы здесь делаете, молодые леди? – грозно насупил брови Гарри, упирая руки в бока.       Близняшки боязливо потупились, поднявшись с земли. Они методично начали отряхивать платья и грязные коленки друг другу, действуя слаженно, как два солдата Его Величества.       - Не бойтесь, я вас не выдам, если вы не выдадите меня, - Гарри сменил тон на проказливый и подмигнул им, он любил разговаривать с детьми. Они, ещё не познавшие грязи большого мира, всегда наполняли его душу спокойствием и теплотой.       Одна из девчушек, видимо та, что посмелее, крепко взяла сестру за руку и с вызовом посмотрела на Гарри голубыми, как весеннее небо, глазами.       - Мы пришли к Луизе! Она ни в чём не виновата, это всё Марс сделал! А они нам не верят! – она ткнула пальчиком в ту могилу, где лежал букет ромашек. Её сестра горячо закивала и с надеждой уставилась на Гарри.       - Она ваша подруга? – уточнил Гарри, не понимая, как римский бог войны* мог заставить девочку восьми лет убить себя. Но дети любят придумывать небылицы, так что он решил не спрашивать.       - Да! Он околдовал её, а потом она пошла и утонула! – вторая близняшка молчала и только кивала словам сестры. – Если ты папе расскажешь, что мы тут были, мы расскажем, что ты крестик в могилу кинул!       Гарри поразился маленькой шантажистке. Боевая росла девчушка.       - Тогда давайте это будет нашим секретом! – поднял он ладони в воздух. – Все мы одинаково жалеем тех, кто тут лежит, ведь так?       Девочки закивали и Гарри заметил, что они обе разревелись. Видимо, очень сильно испугались, что их поймали на кладбище самоубийц.       - Ну что вы, маленькие, - он опустился на колени и распахнул руки. Девочки кинулись к нему и вцепились в его плечи с обеих сторон. Гарри бережно их обнял, подавляя порыв заплакать самому. – Не плачьте. Луиза наверняка была хорошей девочкой, ведь правда?       - Правда, - поведала бойкая сестрица. – Она всем помогала и пела, как ангел! А он её испортил! Почему Бог разрешил ему? Почему? Почему нам никто не верит?       - Пути господни неисповедимы, - прошептал Гарри набившую оскомину фразу, которая со временем стала вызывать только кислый привкус во рту, а не успокоение.       Если бы он сам знал, почему.       Он вместе с близняшками: Марией и Анной, нарвал в поле чахлых одуванчиков и положил на могилу Луизы. Девочки перестали плакать только тогда, когда он рассказал, как мокро бывает мертвым от слёз живых.       В церковь он возвращался грязный, уставший и с низко опущенной головой. В его душе, там, где раньше был Бог, разрасталась пустота, и её не смогли заполнить ни трапеза, ни молитва, ни удары хлыста, тайком совершённые в келье, подальше от всевидящего ока Магистра.       Гарри бичевал себя неистово. Спина очень быстро стала гореть, а с распятия на него укоризненно взирал Иисус.       - К утру эти раны исчезнут, - сказал ему Гарри. – Может, я должен наказывать себя сильнее?       Монахам не позволялось калечиться слишком сильно, их хлысты состояли из грубых нитей, не способных разорвать плоть. Они причиняли боль, но не могли привести к ранам. Гарри пропитывал свой хлыст специальной смолой для большей жёсткости, так как справедливо считал себя намного выносливее обычного человека. Монахи проводили бичевания раз в неделю, а по особым случаям устраивали крестные ходы и публичное бичевание особыми хлыстами с небольшими шипами. Шипы могли повредить плоть, но не слишком, но Гарри схитрил и тут. Он намеренно заточил свои шипы. Но может быть, Богу этого было недостаточно, раз он был презренным чародеем.       Многие волшебники верили, что Иисус был одним из них. Старая вера была под запретом, маги больше не поклонялись разным богам-покровителям рода, всё больше волшебников становились католиками, вслед за магглорожденными, пришедшими в общину из простого народа. В Аббатстве же Гарри учили, что их вера неправильна, что они искажают истину, подстраивают её под свой мир, перевирают библию.       Когда он учился в Хогвартсе, ему казался очевидным тот факт, что Иисус – один из них. Волшебники с легкостью превращали воду в вино и ходили по воде.       Кто же прав на самом деле? Был ли он против чародеев, или принадлежал к ним сам?       Гарри внимательнее всмотрелся в лицо Иисуса, в поисках ответа. В сумерках казалось, что Иисус плачет.       Гарри спрятал хлыст под матрас и достал из тюка с вещами власяницу. Это была его собственная, особая власяница. Обычно монахи в знак смирения и умерщвления плоти носили рубахи из грубой шерсти, но Гарри, как и его Магистр, соорудил свою собственную власяницу. Это была набедренная повязка из той же грубой шерсти, усеянная небольшими шипами. В самом начале своего пути в Ордене он носил её не снимая, как напоминание о той боли, что он причинил. Теперь он чувствовал, что контроль над жизнью снова от него ускользает, и только она могла напомнить ему о его истинном пути.       Он затянул её на бедре, совсем рядом с пахом. Плоть слаба, особенно, когда рядом Томас.       Гарри честно собирался не нарушать запрет Магистра. Он зажег масляную лампу и сел за свой дневник. В этот раз слова легко ложились на бумагу, словно их было слишком много, чтобы удержать внутри. Он привык изливать душу дневнику, только ему можно было сказать правду, поэтому у Гарри был с собой походный писчий набор: деревянный футляр с пузырьком чернил и запасом перьев. Дневник он получил в подарок от Вульфрика на своё семнадцатилетие, страницы в нём не заканчивались, и открыть его мог только сам Гарри.       «Сегодня был страшный день. Столько всего случилось, что мне кажется – я прожил многим больше. В Сорсберри есть колдун и он убивает детей каждый год. Сегодня я похоронил бедняжку Джастуса в яме на перекрёстке, а ведь он не был самоубивцем! Моё сердце обливается кровью от этой несправедливости, я раздавлен. Будучи юнцом, я верил, что на всё воля Господа. И только сейчас начинаю думать, что на всё – воля людская. Это не Господь заставил колдуна заманить Джастуса в лес и убить. Это он сам решил, что вправе распоряжаться судьбами других. Когда-то и он был невинным ребёнком, никто не рождается злым, но наш мир ожесточил его, люди, что жили с ним бок о бок, не разглядели вовремя прорастающие семена зла, не выкорчевали их. Мы сами порождаем убийц и сами ими становимся – вот, что я понял сегодня. А ещё Томас… Он поцеловал меня, а я не воспротивился. Я как будто попал в рай, когда его губы накрыли мои! Как же может быть злом такое светлое чувство? Он сказал, что готов разрушить мои устои, потому что я не прав и самое страшное, что я жду этого. Я хочу, чтобы он показал мне – как правильно? Может, я правда выбрал не тот путь? Я так устал подавлять свои чувства, я сомневаюсь и в себе, и в Боге. Мне кажется, я не вынесу всего этого. Я боюсь сорваться однажды и…».       В дверь тихонько заскреблись.       Гарри быстро спрятал дневник в свой тюк, натянул штаны и распахнул дверь. На пороге стоял Дионисий.       - Брат Генри, можно мне… - мальчик нервно оглянулся. – Поговорить с вами?       - Боже, Дэннис, входи, конечно! – Гарри приобнял его за плечи и завёл в келью. На всякий случай он выглянул в коридор и внимательно всмотрелся в тени по углам, но там было пусто, и Гарри захлопнул за собой дверь. – Что случилось, дитя? То есть, я знаю, что, но… - тут же одернул он себя. У Дэнниса умер друг, конечно, он был напуган и расстроен. – Садись на кровать, не смущайся. Мне ты можешь всё рассказать.       Дионисий сел, куда ему указали и крепко стиснул тонкие бледные руки в замок так, что пальцы посинели.       - Я не должен был к вам приходить. Отец Гораций строго настрого запретил с вами говорить, но я не могу так… Джастус был моим лучшим другом, брат Генри, - прошептал он на грани слышимости. – Я только с ним мог говорить, только он меня понимал, - из опухших, покрасневших голубых глаз покатились крупные слезинки. – Я знаю, что он не мог сам. У него были… У нас были планы. Мы хотели вырваться отсюда, повидать мир. Он бы ни за что меня не бросил, брат Генри!       У Гарри сердце сжалось в груди. Он не мог рассказать мальчику правду, не мог подвергнуть опасности и его жизнь.       - Дионисий, - как можно мягче начал он. – У Джастуса был один секрет, то, за что в нашем мире принято казнить. Он испугался, что его раскроют и сам себя… - ненависть к себе в этот миг достигла пика. Так больно было клеветать на невинного, так страшно смотреть в глаза ребёнка, потерявшего друга, брата. И больно от осознания правды. Джастуса бы казнили за то, что он содомит. Этого маленького щуплого мальчишку с куриной шейкой вздернули бы на виселице лишь за то, что он полюбил не женщину.       Гарри напряг бедро, чувствуя, как впиваются в кожу шипы.       - Я знаю его секрет, - прошептал Дионисий, покраснев до самой шеи. – Он не любил девочек, только… Вы знаете. Все у нас в церкви знают. Он бы не стал из-за этого вешаться. Отец Гораций говорил, что он паршивая овца в божьем стаде, но без таких как он, никто бы не узнал, какими должны быть остальные овцы. Господь сотворил нас по образу и подобию своему, значит, он знал, что так будет.       Гарри поперхнулся воздухом.       - Мудро, - выдавил он. Ему такое суждение никогда не приходило в голову.       - Брат Генри, не судите Джастуса, - взмолился Дионисий, сложив руки на груди у креста. – Нельзя судить за любовь! А он был влюблён, сильно влюблён, но никогда не говорил – в кого, даже мне! А он всё мне рассказывал. Мне кажется, это колдун его заморочил, а потом заманил в лес и убил. Только вы можете помочь мне найти его, только вы не боитесь этого леса! Остальные все запуганы, им проще верить в самоубийство, но я – не могу. Я видел, что вы отпели его, я верю – вы добрый и справедливый человек!       Гарри зажмурился и сжал челюсти изо всех сил. Дионисий смотрел на него с отчаянной надеждой. Он просто не мог соврать ему.       - Я найду колдуна, - прошептал он. – Держи наш разговор в тайне, Дэннис и не вмешивайся сам, ясно? Это опасно.       - Я буду нем, как рыба, - Дионисий крепко его обнял, обхватив за шею и Гарри обнял его в ответ.       На шею Гарри закапали слезинки, и он погладил мальчика по спине.       - Поплачь, дитя, так будет легче, - прошептал он. – Справедливость восторжествует, я прослежу за этим. И пусть твоего друга уже не вернуть, но ты будешь жить дальше, зная, что она есть в этом мире.       - Храни вас Господь, брат Генри, - Дионисий завозился в объятиях, отстранился и схватил Гарри за руку.       В ладонь легла грубая веревка с нанизанными на неё бусинами.       - Возьмите, пожалуйста. Это оберег. Его сделал для меня Джастус, когда мы были детьми. Пусть он защитит вас, - деревянные бусинки разных размеров были раскрашены черными и красными полосками.       - Я не могу, дитя, тебе он сейчас нужнее, - Гарри попытался вернуть оберег мальчику, но тот отскочил от него и замотал головой, выставив вперед руки.       - Возьмите! Это Вам он сейчас нужнее! Прошу, брат Генри, будьте осторожны, пообещайте, что будете осторожны! Прошу!       - Я обещаю, обещаю! – Гарри вздохнул и спрятал оберег в карман. Что-то было в глазах Дионисия, что-то отчаянное, напуганное и ранимое. – Дэннис, ты что-то… знаешь? Может, ты кого-то подозреваешь?       Дионисий опустил голову, спрятав лицо за кудряшками. В окно проник последний луч закатного солнца, и Гарри показалось, что его волосы вспыхнули огнём.       - Я… нет. Я ничего не знаю. Просто волнуюсь за вас. Вам одному есть дело до нас с Джасом.       Он ушёл, оставив в душе Гарри странные чувства. Мальчик как будто что-то недоговаривал, он был так испуган…       Гарри сжал оберег в руке и судорожно вздохнул, посмотрев на распятие. Решимость оставаться в келье по приказу Магистра развеялась бесследно.       Когда Томас заглянул к нему в келью спустя время, Гарри молча стал собираться в лес.       - Ты сам не свой, - заметил Томас. Его коричневая грубая туника и легкие льняные штаны были чистыми, но Гарри заметил, что он выглядит помятым, а в его волосах торчат стебли сухой травы.       У него непроизвольно сжались кулаки, кровь ударила в голову, как крепкое вино. Эти стебли живо напомнили о траве, пробивающейся из черной земли на погосте самоубивцев – такие же мерзкие, неправильные и неуместные в таком месте.       - Ты не знаешь, какой я обычно, мы совсем незнакомы, - процедил в ответ Гарри.       Перед глазами будто воочию встала картина, как Томас забавляется с кем-то в поле: откидывает голову, открывая сильную шею, шипит сквозь зубы, когда тот, другой, прикасается к нему так, как Гарри не может, упирается затылком в траву, выгибает спину…       В животе закопошился клубок змей.       - Я наблюдал за тобой много дней, - задумчиво ответил тот, вольготно развалившись на его узком ложе, словно всё в этой келье принадлежало ему. – Обычно у тебя такое просветлённое лицо… Как у девы Марии на иконе – сострадающий взгляд, устремлённый в небеса, печать милосердия на челе… А сегодня ты похож на мятежного ангела. В чём дело? Это из-за Джастуса?       - Не похож я на Деву Марию, – сквозь сведённые челюсти выдавил Гарри, и, не удержавшись, выпутал травинки из его густых волос. Смотреть на них было невыносимо.       — Значит, с ангелом спорить не будешь? – поддел тот, вскинув брови, когда Гарри больно дернул его за локон.       — Это лучше, чем женщина, - буркнул тот, разрывая травинки пальцами на мелкие кусочки.       - Отлично! – возликовал Том, подаваясь вперёд. – Так и чем же сегодня занимался мой ангел?       - Я не твой ангел. Прекрати, - Гарри был не расположен к играм. Оставшаяся трава в волосах так и просилась выдрать её вместе с ними.       - Пока не мой, - ухмыльнулся Том, нагло пройдясь взглядом по его голой груди.       Гарри поспешно влез в рубаху, невольно покраснев. Змеи в животе ворочались, отвлекали от неправильных, богопротивных заявлений Томаса.       – Я рыл могилу сегодня. А ты чем занимался? – вырвалось у него против воли. Он снова протянул руку и вытащил из волос ещё пару стебельков, проклиная свою сущность.       Противное, черное чувство жгло нутро и Гарри хотел, чтобы оно ушло. Это чувство было недостойно монаха Ордена.       - Сегодня я собирал маковые головы, - поморщился Томас, проследив взглядом за рукой Гарри. Он запустил пальцы в свои волосы и вытащил ещё пару травинок. – Чёрт, я ненавижу запах маков! У меня от него кружится голова. Сейчас, в самую пору цветения, они воняют просто невыносимо. Я сбежал на опушку леса и прилёг под кустом, хотел переждать тошноту, а в итоге уснул и получил нагоняй от Винса. От Винса! Этот идиот двух слов связать не может!       Гарри выдохнул с облегчением. Змеиный клубок исчез, оставив после себя небольшой холодок в животе и жгучий стыд. Не должны аскеты испытывать таких чувств к ближнему своему, не должны.       - Разве маки не в конце апреля зацветают? – поинтересовался он рассеянно, тщательно обматывая ноги льняными отрезами, которые предназначались для перевязки ран. Он с содроганием вспоминал, как холодная вода плещется в башмаках, раздражая пятки и больше не хотел повторять тот увлекательны опыт.       - Обычно да, - пожал плечами тот. – Хоть маковые поля и не затопило, слишком уж высоко они расположены, но цветы всё равно зацвели только сейчас. После смерти Джастуса. Дурной знак, да?       Гарри вздрогнул.       Он верил в дурные предзнаменования с тех пор, как перед убийством родителей нашел на крыше гнездо с мертвыми белобровиками: мамой и птенцами. Даже став взрослым, он не смог понять, от чего они умерли.       Маки зацвели слишком поздно…       Они незаметно выскользнули из церкви и отправились в лес по задворкам. Небо стремительно темнело, на деревню наваливалась душная тишина. Они шли в молчании, и Гарри каждым кусочком тела чувствовал, что оба они размышляют о том, что произошло утром.       Он не хотел об этом говорить, даже думать не хотел, но всё равно чувствовал фантомное прикосновение губ к своим губам. Слабак.       Почему молчал Том, оставалось для него тайной, покрытой мраком. Насколько он успел узнать, Том не стеснялся говорить собеседнику в лицо всё, что хочет. Гарри ждал, что он первый поднимет эту тему и страшился этого, но тот продолжал молчать и этим сводил с ума.       Тишина между ними густела и потрескивала. Она оседала на коже и вызывала мурашки, скручивалась в животе, заставляла пальцы подрагивать от невыносимого желания прикоснуться, спросить: что, ну что дальше?       - Так и что ты надеешься там найти, в сумерках? – прочистив горло, поинтересовался Томас хрипло, разбивая неловкую тишину, и Гарри с облегчением выдохнул.       Слишком громко. Томас пронзительно на него посмотрел и криво улыбнулся одними кончиками губ.       Дорога хорошо просохла под ярким солнцем за два дня, и они быстро приближались к лесу.       - Я хорошо вижу в темноте и могу чувствовать энергию леса. Попытаюсь поговорить с тем деревом, на котором нашли Джастуса. Ты же помнишь, где оно? – Гарри смутился от того, как торопливо это прозвучало. Томас умело играл на его чувствах.       - Ты серьёзно? – Томас внезапно схватил Гарри за руку. – Так вот как ты нашёл следы в той темени. Поразительный дар, Генри. А что ещё ты можешь? Летать умеешь? Говорить с животными?       Гарри вздрогнул и сбился с шага.       - Летать могут все волшебники, - ответил он, чувствуя волнительное тепло чужой руки. - Для этого есть мётлы. А говорить с животными могут только некоторые, это семейный дар. Мой тоже семейный, все Пе… ээ, вся моя семья так может, - замялся он, чуть не выдав свою настоящую фамилию.       Власяница больно впивалась в бедро, но не отрезвляла. Перед глазами всё равно возникал обнаженный по пояс Томас, в неверном лунном свете кажущийся божеством. Гарри был почти уверен, что встречал подобные лица на страницах древних книг в Аббатстве. Это отвлекало настолько, что он чуть не проболтался! Это был бы конец всему.       Гарри не только прелюбодей, но и дурак. Хорошо, что Томас не знает, какая семья обладает такими же способностями.       Томас внимательно на него посмотрел, и от этого взгляда у Гарри мелко задрожали пальцы. Он явно понял, что Гарри скрывает своё происхождение. В сумерках тьма в его глазах казалась настоящей, живой и разумной. Она блестела, извивалась и завораживала.       - Ладно, а что значит – боевой маг? Как ты на него выучился? – он предпочёл сменить скользкую тему, вызвав у Гарри вздох облегчения.       С такими мыслями ему и врагов не нужно – сам себя погубит.       - О, это особая каста, - торопливо ответил Гарри. – Боевые маги обучаются в школе на специальном факультете имени Годрика Гриффиндора. Нас с восьми лет учили охотиться, выслеживать добычу в лесу, биться на мечах и вести дуэли. Я быстро стал лучшим на своём потоке и меня стал обучать старейшина Вульфрик лично. Я солдат, Томас, война была всей моей жизнью, сразу по окончанию школы я вступил в боевой отряд и… - Гарри резко замолчал, вспомнив, кому и что рассказывает.       Те дни он давно похоронил, утопил в галлонах пива и крепкого вина, забыл под ударами хлыста. Какого чёрта он теперь выбалтывает всё это практически незнакомому человеку?       Он забыл своё тяжелое дыхание, сбитое от долгого бега, бьющие по раскрашенным красной краской щекам упругие ветки деревьев, жар от огненного хлыста, выстреливающего из его палочки. И крики, эти ужасные, предсмертные крики его друзей, пропадающие в бесконечном лесу навсегда, остающиеся за спиной, там, в рёве труб и рогов – он всё это забыл.       Всё это в прошлом, а ему нужно поменьше трепать своим языком.       - И что дальше? – затаил дыхание Томас.       - Я много чего повидал, - просипел Гарри, отворачиваясь от него. – Давай сменим тему.       - Как скажешь. Если тебе станет легче, я могу рассказать о своей скучной жизни, - чутко предложил тот, заметив, как исказилось лицо Гарри.       - Да, пожалуйста, - Гарри сбавил шаг и приготовился внимательно слушать.       Чуткость и забота Томаса приятно его удивили. Трудно ожидать тактичности от парня, который так бесстыдно предлагал ему…       Хватит думать об этом.       - Меня подкинули в церковь, когда мне было одно лето от роду, - начал размеренно рассказывать Томас, крепче стиснув ладонь Гарри, и тот понял, что до сих пор держит его за руку, как влюбленная девица. Но Томас выглядел таким печальным, что Гарри решил не вырывать ладонь из его хватки. – Меня вырастили священники: Отец Гораций, отец Маркус, да покоится его душа с миром, диакон Себастиан. Я рос вместе с другими сиротами – Колином и Дэннисом, Джастусом, Тиобальдом, Петрусом. Были и другие, но все они умерли пять лет назад, когда были восстания против тех, кто поддерживает Папу. Их имена давно уже не принадлежат нашему миру.       - Какие восстания? – Гарри никогда не слышал о восстаниях в Англии, потому не сдержался и перебил его.       - А ты не знаешь? – Томас приподнял брови, и его рука больно стиснула руку Гарри, но тот даже не пикнул. - Пять лет назад несколько знатных семей собрали вооруженные отряды и ездили по стране, выискивая тех, кто поддерживает Папу. Вроде я слышал, что они не хотели платить десятину со своих земель Ватикану, вот и взбунтовались*, но кто их знает на самом деле. Как бы то ни было, а однажды к нам приехали богатые рыцари и спросили, есть ли среди нас иностранцы и любим ли мы Папу.       - И что они сделали? – сердце Гарри сжалось, уже зная ответ.       - Тех, кто ответил положительно, проткнули мечами на месте. Даже церковь осквернить не побоялись, - жестко ответил Томас, но Гарри ощутил, как дрожит его рука.       - А где был Лорд Блэк, пока на его земле творилось такое зло? – воскликнул Гарри, подавляя ярость на тех, кто посмел так поступить с детьми.       - Он отсиживался в Тауэре вместе со всем выводком. Он поддерживал Короля в этом вопросе и добросовестно платил десятину Ватикану, так что будь он здесь – его бы порубили на мелкие куски.       - Господь всемогущий! Я даже не знал!       - И хорошо, что не знал. Мы тогда боялись каждого путника, проходящего через деревню. Даже рисовали плакаты, высмеивающие Папу, и вешали их на столбы на главной площади. Со временем всё как-то утихло, но мы и по сей день привыкли хаять Ватикан по любому поводу. Окажись у нас Папа проездом, его бы закидали камнями.       - В каком же страхе ты жил, Томас… - Гарри легонько погладил тыльную сторону его ладони большим пальцем в знак поддержки.       - Не жалей меня, Генри, - Томас резко покачал головой, но руку Гарри стиснул крепче. – Я был глупцом, воспитанным в боязни перед богом. Я тогда не знал, что Богу плевать на меня. Позже я позавидовал тем, кого зарезали за веру.       - Ты не боялся смерти? – спросил Гарри, затаив дыхание. Томас открылся перед ним с другой стороны, дал заглянуть за красивый фасад одним глазком, и Гарри испытал болезненную потребность узнать о нём больше.       - Я не боялся смерти и не боюсь. Я боялся голода, Генри, - хмыкнул Том будто саркастично, но лицо его искривилась до неузнаваемости. - Помимо головорезов знати повсюду развелись разбойники, а у нас ни одного солдата не осталась в деревне или хотя бы крепкого мужчины – всех забрал Лорд Блэк для охраны Тауэра и Короля, и себя заодно. Нас в тот год грабили около четырёх раз – весь урожай забрали, есть было совсем нечего, а надвигалась зима. Мы были детьми, мы ещё не знали, как прокормить себя и на что может толкнуть голод. Сначала мы зарезали всех собак, потом стали ловить змей и крыс, а когда и они кончились, стало совсем плохо. Денег не было, мы выменивали дичь у стариков, которые умели охотиться, на серебряные чаши для причащения и другую ценную утварь, которую успели спасти от воров, но с наступлением зимы это прекратилось. – с каждым словом голос Томаса понижался, в нем звучала настоящая боль, словно он заново переживал те времена. - Голодным жителям не нужны были побрякушки, им нужна была еда. Тогда я и научился охоте. Зимой, с тем самым старым арбалетом, я с утра до вечера искал следы зверей, учился выслеживать их и убивать, и пытался скрыться от других охотников, которые не желали делиться скудной добычей. Голод постоянно преследовал меня, иссушал, я бредил и продолжал жить чудом. Я дал себе зарок выжить и стать самым сильным, тем, кто всегда может добыть себе еды, всегда сможет одолеть противника, - он перешёл на шёпот, его глаза осветились особым, священным светом. - Мне приходилось кормить остальных детей, пока отец Гораций молился и писал жалобные письма архиепископу Кентерберийскому – Эдмунду Ричу*. Он ничего для нас не сделал, только умолял Бога сжалиться над нами. Как будто совсем не понимал, что Бог не сотворит нам на ужин тушеного кролика! Что нужно поднять свою задницу и сделать хоть что-то! – он тряхнул головой, словно опомнился и понял, что наговорил лишнего. – Не важно. С тех пор так и … кормлю всех. Кручусь, как могу, только теперь мне за это платят серебром. Два года назад Гораций уговорил Лорда Блэка сделать меня управляющим на жалованье.       - Ох, Томас. Прости, что тогда нагрубил тебе, - покаялся Гарри, вспоминая свои грубые слова про ужасного управляющего, который крышу починить не может. Он и представить не мог, что обычный, деревенский житель мог пройти через такие трудности. – Я и не думал, что у вас тут все так… Сложно. Мне так жаль… Ты поразительно сильный человек.       - А где сейчас легко, Генри? – невыносимо горько улыбнулся Томас и глаза его совсем потемнели. – Ты хоть где-нибудь задерживался дольше, чем на пару дней? Хоть что-то знаешь о реальной жизни?       Гарри отрицательно помотал головой, вспоминая все места, где побывал за год. Они приходили, проводили чтения и ходы, а затем шли дальше. Больше седьмушки нигде не задерживались, и то, если кто-то из братьев был болен. Он никогда не задумывался, что магглы могут голодать из-за непогоды, грабежей и войн. У волшебников всё было проще – потоптали гоблины поле с пшеницей – за неделю пуффендуйцы вырастили новое. Пошёл дождь – прикрыли поля куполом. А обычные люди умирали от такого пустяка, как голод. Он никогда не задумывался, как тяжело живется магглам без волшебства, он никогда не жил с ними бок о бок, а разговаривал только при острой необходимости.       - Наверное, потому народ и не любит магов. У вас-то все проще должно быть? – словно прочитал его мысли Томас. – Тебе не понять, каково это, когда живот липнет к спине, а в голове начинает мутиться, когда твой лучший друг вдруг начинает казаться очень привлекательным, если представить его запечённым…       - И у нас горя хватает, - жарко возразил Гарри, не в силах вынести его разочарования. Это было так несправедливо. – От неурожая не мрем, зато от гоблинов никакого спасу нет. Эти твари много веков мечтают захватить наши замки и наши знания, хотят выдавить магглов и магов из Шотландии и оставить эту страну себе.       - Я слышал про них много страшилок, но не особенно им верил. Думал, это такой горный народец, которым детей пугают? – недоверчиво выгнул брови Том.       - Это воинственные твари, Томас, кровожадные и безжалостные. Они живут в горах, глубоко под землёй и плодятся со страшной силой. Война с ними утихла всего пять лет назад, но не закончилась. После войны я и… Я видел слишком многое. То, что они делали со мной, я… Чёрт, прости. Выглядит так, будто я пытаюсь оправдаться за то, что не голодал, как ты, - неловко замялся разнервничавшийся Гарри. Перед глазами замелькали мёртвые лица друзей, окровавленные и искажённые мукой, и он внезапно вспомнил один эпизод, когда он по-настоящему голодал. Но тогда голод был последним, о чем ему приходилось думать.       - Не извиняйся, я тебя понял, - усмехнулся Том, откинув волосы со лба. – Мы оба пережили ужас, просто по-разному. Расскажи, как это было, Генри? Поверить сложно, что волшебники и гоблины воюют, а люди даже не знают об этом, - серые глаза вспыхнули, и Гарри узнал тот же огонь, что пожирал его самого – Томас хотел знать о нём всё.       Они уже подошли к опушке леса, но Томас только что раскрыл ему свою душу и было бы несправедливо оставить его без своей истории. Так что Гарри остановился и начал говорить, с трудом выталкивая слова из горла. Это воспоминание не было самым страшным в его коллекции, но оно было важным, значимым. После того, что он пережил в те дни он изменился навсегда. Это будет равноценный обмен.       - Моё шестнадцатое лето началось неудачно. Я попал в плен к вождю племени камнегрызов – Грабху по прозвищу «Кровавый молот». Он привел своё племя в Лес Тишины, растущий вокруг нашего замка, объединился с кентаврами и оборотнями, и стал нападать на волшебников, - Гарри как мог старался упростить рассказ, чтобы те страшные картины не возникали перед глазами, но получалось плохо - они всё равно вспыхивали яркими вспышками: низенький, раскрашенный жирной сажей Грабх с огромным молотом в руках, толстые стволы деревьев в лесу, испещрённые шрамами от заклятий, пар, вырывающийся изо ртов боевых друзей, в преддверии рассвета кажущийся душой, покидающей тела несчастных. - Грабх мечтал захватить замок, он стал объединять вокруг себя другие гоблинские племена, они стягивались в лес тысячами. Я входил в боевой отряд и меня взяли в плен в одной лесной стычке. Всех моих друзей убили на моих глазах, а меня, желторотого мальчишку, притащили в лагерь и пытали много дней, пытались узнать наши слабые места, - он до сих пор помнил, как горела кожа от прикосновений раскаленного до бела меча, как воняла его жженая плоть и как рот наполнялся слюной от этого запаха. - Я был искалечен и истощён, все тело – одна сплошная рана, и я хотел уже уйти в мир иной, чтобы не выдать ненароком, в бреду, тайный ход в замок. Я звал смерть, молил её забрать меня, но она всё не приходила. И однажды ночью, когда боль стала невыносима, я впервые ощутил единство с лесной стихией. Я услышал голос бузины, к стволу которой был привязан. Она успокаивала меня, давала мне свои силы, лечила раны. Дереву понравилась моя кровь, которая напитала его корни. Я сначала думал, что это сон, что я сошёл с ума, но… С каждым днём мне становилось все лучше. Набравшись сил, я смог договориться с деревом. Я упросил её помочь, и однажды ночью бузина раскинула свои ветви и убила тех гоблинов, что меня охраняли, а мои веревки разорвала. Она велела мне сорвать с неё ветку, напитанную моей кровью, и когда я это сделал, в моей руке оказалась волшебная палочка. Я убил с её помощью Грабха и многих других и сбежал из лагеря. С тех пор эта палочка верно мне служит, с ней я не проиграл ни одного боя, - Гарри немного запыхался, торопясь рассказать всё до того, как его сердце скуёт толстой коркой льда и боли.       - Поверить не могу, Генри, ты меня не обманываешь? Такое возможно? – Томас схватил Гарри за плечи, его глаза светились дикой жадностью. – То, что ты говоришь, просто невероятно!       - Не обманываю, Томас, - Гарри сосредоточился на его лице, изгоняя из памяти образ гибких ветвей, проникающих в носы и рты гоблинов и разрывающие их изнутри с ужасным треском. – Такое нарочно не выдумаешь. Существует целый мир, скрытый от ваших глаз. Там каждый день происходят чудеса, идут войны, зреют заговоры. Да даже в вашей деревушке кто-то уже пару лет занимается жертвоприношением, а вы живёте, как жили, только ругаете злого колдуна! Мир так велик и не изведан, но никто не хочет заглянуть в него глубже.       - И ты отказался от этого? Как ты мог? – воскликнул Томас обвиняюще, но тут же сбавил тон, склонив голову так, что его густые локоны упали на глаза. – То есть, я понимаю, что ты прошёл через ад, но магия… Почему ты отказался от неё? Я бы всё отдал за магическую силу, – тише добавил он.       - У меня были веские причины, поверь, - возразил Гарри, выпутываясь из его рук. Ему стало неловко от своей собственной открытости, как будто есть что-то постыдное в том, чтобы раскрыть душу постороннему.       - Что может заставить отказаться от столь великого дара? От непобедимой волшебной палочки? – Томас не выглядел так, будто собирался ранить доверчивость Гарри. Он походил на ребёнка, желающего понять, отчего родитель покинул отчий дом. – Я не могу понять, почему?       - Вседозволенность, Томас. Она калечит душу так, как не снилось ни одному инквизитору, - горько прошептал Гарри. – Я уверовал в свою несокрушимость, зарвался, потерял всякий стыд. Это страшно, Томас, однажды осознать, что ты превратился в того, с кем воевал всю жизнь – в кровожадного монстра, и даже не заметил.       Только договорив, Гарри понял, что ему стало легче дышать. Он так долго носил это в себе и не мог ни с кем поделиться, что из тела словно выкачали весь яд, что копился в нем многие, многие лета. Он отважился сказать это только потому, что сил быть одному больше не было. Пусть хоть кто-то знает, что он из себя представляет. Всё равно скоро они покинут эту деревню, и Томас останется только в его памяти.       - Я не хочу тебе врать и оправдывать себя, хватит уже. Я – просто подонок, который пытается стать лучше. Вот и всё.       - Ох, Генри. Мне так жаль, - Томас неожиданно притянул его к себе и крепко обнял, уткнувшись холодным носом в висок.       Гарри замер в его руках, как кролик в кольцах змеи. Последний раз его утешали объятиями, когда он учился в школе, когда были живы его лучшие друзья. Но Томас не был его другом, он был мужчиной, незнакомцем, вожделеющим его.       - Не надо. Я тоже не терплю жалости к себе, - он попытался отстраниться.       - Не вырывайся, ангел мой, - прошептал Том, обжигая кожу горячим дыханием. – Это просто объятия, люди делают так, когда хотят найти утешение и поддержку. Тебе она нужна, как и мне. Где же тут жалость к тебе? Мне скорее жаль, что это случилось с нами обоими.       И Гарри расслабился, растаял, как мягкий воск под горячими руками. В груди затрепыхалось сердце пойманной в силки птичкой. Это тихое «ангел мой», полное восхищения и трепета, мягкий блеск луны в черных глазах, бешеный стук его сердца напротив груди Гарри – всё это вдруг показалось сказкой, красивой и долгожданной, о которой он мечтал с тех самых пор, как осознал своё одиночество.       Скоро он покинет деревню и все это забудется, как и многое другое.       - Жаль, что мы не родились в другое время, - пробормотал Гарри, позволяя себя обнимать. В этих руках было так тепло и спокойно, что хотелось век так простоять. В другом времени, в другой жизни, может, они могли бы быть вместе.       В кронах деревьев играл ветер, пахло лесной свежестью и нагретой за день землёй, только птиц по-прежнему не хватало. Гарри на мгновенье представил, что у них с Томасом есть будущее, что они могут как все пройтись вместе под руку, завести детишек из сиротного дома и выращивать вместе морковь на своем огороде, ругаясь из-за того, чья очередь её пропалывать. И никто не будет тыкать в них пальцем, никто не сможет ограбить или взять в плен, никто не заберёт их детей на войну. Как хорошо бы было просто жить, как все, и не бояться ничего…       - Пока мы болтали совсем стемнело. Идем, Томас, - первым опомнился Гарри.       Эти мечты никогда не сбудутся.       - Да, идем, - хрипло согласился тот. – Пока я не поцеловал тебя снова. Попробовав тебя один раз, я не могу не мечтать повторить это. Если ты, конечно, не передумал?       - Мы это уже проходили! – сурово заметил Гарри, отходя на безопасное расстояние. – Это противоестественно.       Сказка растаяла. Томас не сдержался и всё-таки начал этот нелегкий разговор.       - Если бы ты только дал мне шанс, я бы доказал, что ничего противоестественного в этом нет, - не сдавался Томас.       - Это не тебе решать, а Богу, - Гарри отвернулся, давая понять, что разговор окончен. Он силой изгнал от себя чувство тепла, уюта и спокойствия, охватившее его мгновением ранее.       Сопротивляться своему желанию было тяжело, а теперь ещё добавилось желание Томаса. Теперь Гарри должен быть стойким за них обоих, уберечь его от глупых ошибок.       - Предпочитаю сам решать, кого мне хотеть, - самонадеянно хмыкнул ему в спину Том.       Гарри полез через кусты и траву к знакомому дубу, оставив его слова без ответа. Они с Томасом ступили на скользкую дорожку в тот момент, когда Гарри позволил ему себя поцеловать. Нельзя было этого допускать, он же старше и опытнее! Что за опилки были в его голове в тот миг? Растаял от прикосновений юнца, у которого совсем недавно прорезалась щетина.       - Почему этот дуб называют петровским? – резко сменил он тему.       - Потому что на нем Петрус повесился. Не меняй тему, Генри. Так почему это Бог решает, кто может спать друг с другом? – не сдавался тот. – Может, он вытаскивает из шапки клочки пергаментов с именами попарно? Или… Думаешь, у него есть игральные кости с именами женщин и мужчин?       Гарри передернуло от такого грубого богохульства.       - Петрус? Это сирота, который жил с тобой в церкви? – упрямо спросил он, отведя взгляд.       Вспомнились Люциан и Селеста, которую насильно выдали за него замуж. Как будто это действительно была жестокая божественная игра в кости.       - Он самый. Генри, ты трусишь? Ты когда-нибудь был с мужчиной? – Том забыл о чуткости и нежности с быстротой ветра.       - Да ради Бога, Томас! Ты можешь просто сменить тему?! Мы расследуем убийство! – разозлился Гарри. Ноги снова промокли, что не добавляло хорошего расположения духа.       - Мертвым торопиться некуда. А нам – есть куда.       - Какой же ты упертый! Что-то я раньше не замечал!       - А я старался быть хорошим. Но раз ты не хочешь вести себя разумно, то и я не стану.       - Я и веду себя разумно, Томас! – Гарри круто развернулся и ткнул пальцем в грудь идущего следом юноши. – Нельзя нам падать в эту бездну, это – грех! Бог не просто так создал мужчину и женщину.       Томас зарычал и с силой схватил его за запястья, притягивая к себе.       - Бог и нас сделал такими, Генри. Он уготовал нам особую судьбу, не такую, как у всех. Я хочу тебя, и я уже бывал с мужчиной, и что-то до сих пор не провалился в преисподнюю! А ты?       - А я уже в преисподней! – разъярился Гарри, пытаясь выкрутить запястья, но Томас оказался дьявольски силён, а он был слишком ослаблен самоистязаниями.       Гарри тоже был с мужчиной. Он говорил себе каждый день, что это всё только для того, чтобы усыпить бдительность и проникнуть в дом Малфуа, но это был самообман. Он наслаждался каждой секундой, проведённой с ним, растворялся в его объятиях и ненавидел себя за это.       Он спал с убийцей своих родителей – Люцианом.       Гарри пробрался в его дом, в его постель, дабы отомстить за свою семью и выяснить, почему он сделал это. Но чем больше он его узнавал, тем дальше отступало желание убить его. Ему казалось, была какая-то особая причина, что-то, что не оставило Люциану выбора! Он слишком погрузился в него, увлекся шелковистыми платиновыми волосами, утонул в стальных глазах, оглох от сладострастных стонов и ослеп от ненависти к себе. Желание узнать правду и утолить жажду мести поблекло за яркими улыбками и поцелуями врага.       Однажды, когда они лежали в постели, утомлённые, нагие и удовлетворённые, Гарри спросил:       - А ты когда-нибудь убивал невинных?       Люциан горько улыбнулся ему.       - На свете нет невинных, Сэм. Каждый из нас в чём-то провинился. - Люциан трепетно провел кончиками пальцев по его щеке. - Я многих убил: ради своей семьи, ради выгоды, по приказу… Однажды, я убил целую семью просто потому, что они узнали то, что им не следовало знать. Был ли у меня выбор? Был. Но я предпочел меньшее из двух зол. Ты же меня понимаешь?       Гарри почуял, что всё пошло прахом: мир вокруг выцвел и стал чёрно-белым, холодные стальные иглы пронзили его плоть.       - Кто это был? – прошептал он, всей кожей чувствуя нагое сильное тело Люциана рядом.       - Певереллы. Слышал о них? Глава семейства сунулся, куда не следует. Ты же умный мальчик, Сэм? Ты же не повторишь чужих ошибок, верно? Не задавай лишних вопросов, лучше займись-ка делом.       Он навалился на Гарри сверху и нежно поцеловал его в лоб, затем спустился губами на щёку, прикусил подбородок, провел языком по нижней губе…       Гарри в тот миг вспомнил, как мама целовала его в лоб перед сном:       - Спи, мой ангел, пусть тебе приснится солнце, - у неё была замечательная улыбка, нежные мягкие руки и яркие зелёные глаза, которые достались и сыну.       В тот день они играли с ней в прятки. Гарри спрятался в камине, вымазавшись сажей для надежности. Он сначала не понял, почему мама бежит и громко кричит, он хотел выскочить из камина и сказать ей, что бояться не нужно, но вдруг мелькнула красная вспышка и она осела на пол сломанной куклой, пытаясь прикрыть огромную красную дыру в груди руками.       Рука Гарри нащупала холодную рукоятку кинжала. Всё это время он держал его под подушкой, которую закусывал зубами, гася стоны наслаждения, пока развлекался с убийцей своей матери.       Ненависть вскипела, как вода в котле: обжигающе яркая, невыносимая. Глаза застлала красная пелена.       - Давай же, раздвинь ноги, Сэмми… Мой послушный мальчик… - твердая плоть Люциана надавила на чувствительный вход и проскользнула внутрь, не встретив сопротивления.       Мир вокруг словно взорвался, осколки хлынули во все стороны, вспарывая кожу. Гарри закричал, срывая горло.       В голове билось только: отомсти, отомсти, отомсти.        Он стремительно выхватил кинжал из-под подушки и одним слитным движением вскрыл бледное горло любовника.       Кровь закапала на лицо Гарри, попала в рот – солоноватая, тошнотворная, горячая…       Стальные глаза расширились в ужасе, белые руки взлетели к горлу, закрывая рану, как когда-то пытались закрыть дыру в груди руки матери Гарри.       - Это за мою семью, - кровь смешалась со слезами, боль утраты – с ненавистью. – За Лилиану и Домиция Певереллов.       Гарри всё ещё чувствовал его в себе, когда стальные глаза потухли и тело обмякло.        Смерть забрала его быстро, быстрее, чем он заслуживал.       Поцеловав напоследок Люциана в окровавленные губы, Гарри поднялся с развороченного бурными ласками ложа и дальше была лишь ярость, боль и ненависть. Селеста зашла в комнату слишком невовремя. Если бы она не решила в тот вечер устроить мужу скандал за измену, всё было бы совсем по-другому и Гарри бы не узнал ещё одной горькой правды.       Но она зашла. И старуха Смерть собрала в тот день очередной урожай его руками.       Он убил всех, кто был в мэноре, даже слуг, которые пытались его остановить, пока не оказался у колыбельки Кассиана, у которого были точно такие же платиновые волосики на голове и серые глазки, как у отца.       Люциан иногда приходил к нему во снах, всё такой же великолепный, как при жизни: статный, светловолосый, грациозный, с холодными безжалостными глазами и печатью греховного соблазна на лице. Гарри до сих пор не знал, чем его так пленил этот мужчина, чем покорил его мысли. Он знал только, что в ту ночь он убил не только его, но и себя.       Глупец, ослепленный порочными страстями. Что бы с ним сталось, ежели не Бог? Томас ещё очень молод, он не понимает, как опасно может быть его увлечение.       - Послушай, Томас, я был с мужчиной и это раздавило меня, - устало ответил Гарри, заглядывая в серые глаза и понимая, что они неуловимо похожи на глаза Люциана: даже не цветом, но чем-то тонким, эфемерным. - Я два лета собираю себя по осколкам и всё ещё не могу собрать, – он перестал вырываться, обессилев.       Эти воспоминания он тоже хотел забыть навсегда, они истощали его, лишали тяги к жизни.       - Он бросил тебя? Предал? – грубо встряхнул его Том за плечи.       - Я убил его! – сорвался Гарри. Усталость и злость смешались в груди, он больше не понимал, как бороться с тупой настойчивостью Томаса. - Я был чудовищем, и хочу забыть об этом, можешь ты понять?! Я ступил на путь искупления, я выбрал Бога! Я больше не тот, кем был… Нам лучше забыть о том, что случилось.       Потребность напиться, как свинья, давно его не посещала.       Томасу было легко признаваться. Он вызывал желание поведать ему всю историю своей жизни. Гарри чуял нутром – Томас его поймёт и не станет пугаться и осуждать. Было в нём что-то такое… Бунтарское и опасное, родное. Если бы они встретились пять лет назад, Гарри бы немедленно потерял от него голову и сбежал бы с ним в горы, туда, где их никто не станет искать. И всё бы обернулось в его жизни совсем по-другому.       Но пять лет назад тринадцатилетний Томас умирал от голода в зимнем лесу, а двадцатилетний Гарри хоронил друзей и пил до беспамятства. Им не суждено было быть счастливыми ни тогда, ни сейчас.       - Генри… Иди сюда.       Томас не стал его осуждать, не испугался. Он вновь обнял его за пояс крепко-крепко и поцеловал в висок. Сердце Гарри забилось в агонии. Нужно было оттолкнуть его, не дать взойти тем росткам чего-то огромного, сильного и крепкого между ними.       Ничего хорошего из этого не выйдет, он только вновь поранится и причинит боль Тому.       - Мой ангел… - холодные пальцы невесомо очертили контур лица. - Ты запутался. Я дам тебе время подумать. Не говори пока ничего, не отталкивай меня. Я даже мечтать не мог, что когда-нибудь встречу такого… Не разрушай мои мечты, у меня кроме них ничего нет, Генри, - его тихий шепот проникал за все барьеры, что Гарри годами возводил вокруг сердца. - Ты видишь, какой я: у меня нет ни друзей, ни семьи, ничего. Никто меня не понимает, никто так запросто не разговаривает со мной, как ты. Просто, узнай меня получше, не отталкивай. Я постараюсь держать себя в руках.       И Гарри не смог сказать ему «нет». Просто язык не повернулся отказать, когда его так обнимали и гладили по голове, дарили понимание, поддержку и нежность и просили её в ответ. Он уткнулся носом Томасу в шею, скрывая влажный блеск в глазах. В животе словно поселился рой пчел, хотелось кричать, срывая голос, бежать на край света от охвативших его чувств.       - Мне кажется, в мой ботинок заплыла какая-то гадость и пытается меня сожрать, - прохрипел Гарри вместо ответа «да».       - Тут водятся змеи, - сообщил Томас, задевая губами мочку уха Гарри.       - Спасибо за информацию, теперь мне спокойнее, - Гарри не сдвинулся с места. От этого нежного касания по телу прокатилась волна дрожи и он готов был умереть от укуса змеи прямо сейчас. Лучше быстрая смерть от яда змеи, чем медленное ослабление воли от яда Томаса.       Вдалеке раздался плеск и разрушил страшное волшебство мгновения.       Гарри резко отпрянул и тревожно заозирался по сторонам. Вероятность, что кто-то увидит их в сумерках, скрытых наполовину высокой травой, была мала, но всё же…       - Не пугайся, наверняка это утка или ещё кто, - беспечно махнул рукой Томас.       Утка или нет, а их могли увидеть. Гарри - дуралей, он не должен был поддаваться, не должен был вообще открывать ему душу.       - Пошли скорее. Завтра куча дел, нужно успеть поспать хоть немного, - Гарри без труда разглядел следы под деревом и нахмурился – они были затоптаны. – Вы что, толпой тут шли?!       - Конечно. Мы с Хагеном, Пип с сыновьями и три собаки, - пояснил Томас. – Какой от них теперь прок? Главное дело сделано – собаки взяли отсюда след и нашли дерево, на котором висел Джастус. Что ещё ты хочешь узнать?       - То-о-омас! – застонал Гарри. – Ну почему ты меня не разбудил? Я хотел замерить их и зарисовать! Такие здоровенные башмаки наверняка встречаются редко! Зря я что ли всю ночь тут сидел?       - Вот бы и замерил, пока сидел! – огрызнулся тот.       - Я был с сэром Роуландом! Как бы я при нем стал рисовать в темноте и мерить? – отбился Гарри.       - А зачем ты вообще его взял? Ты же волшебник, - прищурился тот с подозрением.       - Я не пользуюсь магией, а вдруг колдун бы напал? Да ты вообще хоть понимаешь…       - А может, мой ангел тут чем-то поинтереснее занимался? – Томас навис над ним, уперев руки в бока. Вся нежность исчезла с его лица, словно её и не было.       - У тебя горячка внезапно началась? – Гарри опешил так, что потрогал его холодный лоб рукой.       - А откуда мне знать, мне же ты отказываешь раз за разом! Может с Роуландом этим… - злобно прошипел тот, перехватив его кисть.       - Следи за своим языком, Томас! – воскликнул поражённый Гарри, пихая его в плечо. – Хватит болтать ерунду, мы должны найти душегуба, пока он ещё кого-нибудь не убил!       - Ну-ка цыц! – Томас перехватил и вторую его руку, дернув на себя.       - Да как ты смеешь! – возмутился Гарри. – Убери свои руки!       - А ты не ори на весь лес, тебя даже глухой Хобб услышит в своей землянке!       Гарри прикусил язык. Он не должен поддаваться своим эмоциям, это он тут взрослый мужчина.       - Оба хороши, - попытался он успокоиться. – Мы теряем время, Томас.       Тот хищно раздул ноздри, громко втягивая воздух у шеи Гарри.       - Я бы узнал, будь ты с ним. У меня на такие вещи развито чутьё, - наконец отпустил он Гарри и невозмутимо одернул подол своей туники.       Гарри лихорадочно стал искать, на что бы отвлечься. Злиться больше не получалось, особенно когда он вспомнил, как его самого выворачивало от вида травы в тёмных вьющихся волосах. Оба хороши.       - Какое счастье, а то мы собак с собой не взяли, - огрызнулся он смущённым шёпотом. – Пошли в лес, раз уж следы вы затоптали, опытные охотники, поговорю с деревом.       - Жаба ты желчная, - пихнул его в плечо Томас. – Разговор с тобой только дерево и выдержит.       - Как мило, пару мгновений назад ты эту жабу называл ангелом и хотел поцеловать, - не удержался от шпильки Гарри.       - А я и сейчас не откажусь, - и Томас, да спасёт Господь его душу, хлопнул Гарри по заднице.       - Иисус, Мария и Иосиф! Ты что… ты только что… Ай! – Гарри не смог подобрать подходящих слов и просто махнул на него рукой, сбавляя шаг. Он взял себе на заметку: Томаса нельзя держать за спиной. – Иди вперёд, я же не знаю, куда идти!       Сердце неистово стучало где-то в горле. Весь его прежний опыт сводился к Люциану, а тот никогда не делал таких… странных и ребяческих вещей. Гарри ощутил себя трактирной девкой, которую хлопают по пухлому заду выпивохи и силой тискают, когда им вздумается.       И он никогда не признается, что для Томаса он бы хотел быть такой девкой.       Они шли по лесу и препирались, как дети малые. Гарри забывал смотреть на землю, как собирался изначально, чтобы не пропустить малейшие зацепки, не замеченные охотниками. В голове образовался густой кисель и никак не хотел превращаться обратно в мозги.       - Вот оно, это дерево. Давай, начинай капать ему на мозги и молись, чтобы оно тебя не задушило, - Томас облокотился спиной на соседний ствол и сложил руки на груди.       - Ты понимаешь, что мы находимся на том месте, где повесили невинного юношу? Больше серьёзности, Томас! – за свой легкомысленный настрой Гарри стало бесконечно стыдно перед Джастусом и Дионисием.       Он нашарил в кармане оберег с бусинами и крепко его сжал, прося прощения.       - Скажу честно, я просто не хочу думать о нём. Это… Я буквально вырастил его, понимаешь? – из голоса Тома исчезла вся игривость и демонстративная скука, он отвернулся, скрывая своё лицо.       - Понимаю, - в сердце защемило. Так вот, как Том справляется с потерей – просто не думает о ней. Отвлекает и себя и Гарри шутками.       - Нет. Не понимаешь. Я менял ему пеленки, когда сам ещё пешком под стол ходил. Я кормил его с ложечки, лечил его синяки, читал ему сказки. Они с Дэнни прибегали спать ко мне, когда были слишком напуганы. Это я научил его читать! Ты не… Забудь. Я не хочу об этом думать. Никогда. Он умер и всё, ничего особенного. Все умирают, подумаешь, трагедия.       Небольшой ветерок пронесся по лесу, зашуршала зловеще листва. Гарри тяжело вздохнул, усмиряя боль в сердце.       Целая жизнь, полная радостей и горестей, окончилась на дне грязной ямы. Тома нельзя было винить за черствость, он справлялся с горем так, как умел. Гарри тоже терял своих воспитанников, он знал, каково это – видеть, как испускает дух тот, в кого ты вложил столько сил и знаний, кого взращивал с младых ногтей, как деревце, о ком заботился и тешил себя надеждой, что однажды хрупкий росток окрепнет, превратится в могучий дуб и обретет счастье.       - Ладно, забудем. Я должен настроиться, - тряхнул он головой и глупо улыбнулся.       Было что-то особенное в том, чтобы улыбаться, умирая внутри.       Гарри упал на колени возле дерева, прокусил свой большой палец до крови и провёл им по стволу. Ему не нужны были заклинания и взмахи палочкой. Неизвестно почему, но деревья любили его кровь и всегда отвечали. Зачастую не так, как ему бы хотелось, у них был свой характер. Чёрная бузина была особенно к нему расположена, а осина, наоборот, не жаловала «такого беспокойного ростка», как он. Но это был дуб, а с дубами он ещё не пытался беседовать, к тому же в маггловском лесу. Гарри раньше разговаривал только с теми, что росли в Хогвартском лесу, из-за гоблинов ставшим Запретным. Земля там была пропитана магией и кровью, порождая невообразимые формы жизни. Может, в обычном лесу деревья вообще разговаривать не умеют.       - Привет, слышишь меня? – прошептал он дубу, прислонившись лбом к шершавой коре ствола.       - Слышу-у-у-у, Генри. Ты почему не отдался Томасу?       - Томас! – Гарри грозно свёл брови. – Во всём нужно знать меру, это уже перебор! Не отвлекай меня.       - А как ты собрался с ним…       - Тш-ш, не отвлекай, - Гарри услышал слабый отклик.       Дерево будто было на грани своих сил. Оно лишь издавало слабый звук: ш-ш-ш, с-с-с. От него по корням и ветвям расходились волны печали, оседающие горечью на языке.       - Что тут случилось? Давай, хороший мой, расскажи мне, пожалуйста! – попросил он ласково.       Дуб не мог говорить. Гарри лишь чувствовал, как ему больно, словно из него все силы вытянули, и он доживает последние деньки.       - Он не может разговаривать, сил нет, - прошептал он Томасу, поглаживая ладонью кору несчастного дерева.       Гарри чувствовал его боль, как свою. Эта бесконечная усталость, груз, давящий на ветви, древняя тоска и тошнотворная слабость были ему хорошо знакомы. Он не мог использовать магию, чтобы ему помочь, но облегчить страдания божьего создания было в его силах.       Он снял с шеи свой крестик и приложил его к коре дерева в том месте, где была размазана кровь.       - Господи, дай сил этому дереву, защити его, как защищаешь меня, - прошептал он, касаясь губами грубой, шероховатой, тёмной коры. Терпкий древесный запах заполнил ноздри, вызывая неясные, смутные ассоциации с домом.       - Что за…? - протянул Томас, молниеносно выхватывая из ножен на поясе кинжал, когда крона дуба вдруг встрепенулась и тряхнула ветками, сбрасывая на землю черную пыль с листьев.       Дуб затрясся, зашуршал ветками, и поражённый Гарри различил тихий шелест, теряющийся в воздухе:       - Беги…       - Э-э-э, почему? – растерялся Гарри, крепче вжимая крест в кору, которая вдруг будто волной пошла, как кожа на боку лошади.       - Он рядом… *Серебряный стерлинг – Существует несколько версий происхождения названия. Энциклопедия Британника считает, что название появилось в XII веке и первоначально было название древней английской серебряной монеты. 240 монет чеканились из 1 фунта серебра (эталон «Tower pound» хранился в Королевском монетном дворе в Тауэре, состоял из 5400 гранов, около 350 граммов). Наиболее распространена версия Уолтера де Пинчебека, согласно которой ранее использовалось название «Easterling Silver» («серебро с восточных земель»), которое обозначало характерный сплав серебра 925-й пробы, из которого изготавливались монеты в северной Германии. Эту область из пяти городов англичане называли «Easterling», в XII веке она вошла в состав Ганзейского союза. Эта область имела в Лондоне своё представительство, вела активную торговлю с Англией, оплачивая товары местными монетами, которые имели высокое качество и твёрдость (чистое серебро слишком мягкое и быстро стирается). Король Генрих II, начиная с 1158 года, сделал подобный сплав стандартом для монет Англии. Постепенно в речи название сплава сократилось до «Sterling Silver» и стало эквивалентом «монетное серебро». *Иоа́нн (Джон) Безземе́льный (24 декабря 1167, Оксфорд — 19 октября 1216, Ньюарк) — король Англии с 1199 года и герцог Аквитании из династии Плантагенетов. Его правление считается одним из самых катастрофических за всю историю Англии — оно началось с завоевания Нормандии французским королём Филиппом II Августом и закончилось гражданской войной, почти свергшей его с трона (за свои поражения он получил ещё одно прозвище «Мягкий Меч»). В 1213 году он признал Англию вассалом папы римского, чтобы закончить раздор с католической церковью, а в 1215 году восставшие бароны заставили его подписать Великую хартию вольностей, из-за чего Иоанн более всего и стал известен. Репутация Иоанна была настолько плоха, что с тех пор ни один английский монарх не называл своих наследников этим именем. *Анафема — изначально — жертва Богу по данному обету, посвящение Богу; позже — отделение (кого-либо от общины), изгнание, проклятие. * В римской религии Марс — один из древнейших богов Италии и Рима, входил в триаду богов, первоначально возглавлявших римский пантеон (Юпитер, Марс и Квирин). Бог войны. *В 1231—1232 годах власть фактически находилась в руках оппозиционно настроенной знати, начавшей борьбу со сторонниками римского папы. Был провозглашён запрет на уплату каких либо налогов иностранным клирикам, прокатилась волна вооружённых нападений на поддерживавших папу церковников и их имущество. * Эдмунд Рич - английский церковный деятель, философ и теолог, архиепископ Кентерберийский.