Ласточкин хвост

Первое и последнее, что требуется от гения, это любовь к правде. Гёте.

Вчера у Хрома был день рождения, и деревня шумно отмечала, неуклюже танцевала и много пила за здоровье и будущие подвиги второго научника. Пожалуй, слишком много. В силу этих обстоятельств Ген, исчерпав реквизит фокусов и запас загадок на вечер, пришел просить антиобщественного убежища у Сенку – последнего оплота занудства на этом празднике жизни. Сенку был занят, поэтому просто махнул рукой куда-то в сторону угла, где из нескольких одеял было сооружено что-то вроде спонтанного кресла. Ген, флегматично поблагодарив, уселся, вернее сказать, провалился в них. Было тепло, уютно, немного неудобно, но не настолько, чтобы начать ворочаться и менять положение. Сенку что-то писал за столом. Ген хотел спросить, чем тот занят, как-то особенно удачно положил голову на локоть, зевнул и не спросил. Потому что уснул. Все-таки, он слишком устал за последнее время. Длинный темный коридор как будто мерцал изнутри. Ген шел осторожно, словно ходьба на кончиках пальцев могла помочь ему стать легче и не давить так на проклятые скрипучие половицы. Как бы ему сейчас хотелось стать невесомым, легким, быстрым. Каждый шаг тянется как чертова жвачка. Тише. Аккуратнее. Коридор все не заканчивается. Ген не понимает, куда он идет, но чувствует, что идти надо. "Не оборачивайся", - мелькает где-то на краю создания. "Что за дешевое нагнетание", - мысленно фыркает он. Но сердце почему-то стучит так, что оборачиваться совершенно не хочется. Внутри все горит от желания сорваться с места и побежать, полететь, почти не касаясь земли, но он все крадется по этому проклятому коридору, хотя уже знает: его видят. "Беги", - он бежит. Совсем не так, как хочется: босые ноги словно впечатываются в пол, каждый шаг как смачный шлепок тяжелой печати на кипу бумаг. Никакой легкости, лишь грубое дыхание, обреченность и где-то там же, сзади, куда не нужно оборачиваться, сдавленный женский крик. Этот крик пронзает само сердце, он хочет увидеть, обернуться, но просыпается. Еще темно, густой туман в предрассветный час заполнил все деревню. Ген чувствует себя совершенно разбитым, да еще и полным идиотом в придачу. "Какой дурацкий сон", – он потягивается и тут же морщится от противного нытья в затекшей спине. И не только спине. Кое-как встав с кучи одеял, выходит на улицу. Спина, конечно, безбожно затекла, руки и шея не лучше. Ген разминается, мысленно перемежая стенания по поводу возраста с жалобами по поводу здоровья. Ему, конечно, приятно чувствовать себя таким своеобразным старцем, островком мудрости среди кучи безумных подростков, и даже шутить по поводу возраста. Но это все забавно ровно до того момента, когда хоть что-то из шуток начнет себя действительно проявлять. Ген вздохнул. "Конечно, уснул в таком месте, а потом удивляешься, что кошмары сняться. Мог насмерть ногу отлежать, хе-хе". Он возвращается, чтобы захватить плащ, который снял вчера. Сенку спит прямо за столом, вернее, на столе, уронив голову на руки. Ген со вздохом накрывает его одеялом. Утром довольно прохладно, а гений на всю деревню пока только один. Сенку не реагирует, значит правда спит. Ген машинально скользит взглядом по столу и замечает, что помимо стандартных колб, чашек, корзин и мешочков, на столе лежит вещь, подозрительно похожая на самодельную книгу. Он осторожно берет ее в руки – точно, книга, но неподписанная. Интересно, что Сенку пишет. Результаты опытов, скорее всего, но Ген помнит, что все научные работы у него подписаны по томам и отраслям, и хранятся чуть ли не надежнее, чем серная кислота. Хром пока сопротивляется алфавиту как может, но всем известно, что это только вопрос времени: сопротивляться Сенку в части просвещения бесполезно. Ген максимально аккуратно открывает книгу, несколько секунд смотрит на первую страницу, потом так же осторожно закрывает, кладет ровно на место и, давясь от смеха, выходит обратно на улицу. "Боже мой, Сенку-чан, второй Сэмюэль Пипс*", - Ген все-таки пару раз смеется в кулак, замечая, что это действительно очень забавно. Конечно, Сенку ведет дневник, это кажется очень рациональным: фиксировать личные переживая тоже, человек номер один объект для эксперимента и наблюдения и все такое. Но все же. Ген рассеянно смотрит на темно-фиолетовое небо с тонкой малиновой полоской у самого горизонта. Конечно, Сенку шифрует записи, это же личная вещь. Особенно когда кругом шатаются беспринципные люди, готовые в любой момент схватить и прочитать. Ладно, один такой человек. Но его и одного хватает. Ген вздыхает. Он скорее бы удивился, если бы Сенку не зашифровал свой дневник. Тогда можно было бы думать, что он сделал это намеренно, для того, чтобы его кто-то прочитал. Ну а так – все ровно так, как и должно быть. Тонкий намек не совать нос в чужие дела понят, принят и будет учтен ровно до того момента, пока ситуация не потребует обратного. Но все же. У Гена богатый опыт залезания в чужие вещи и души без спроса. Сам он при этом никогда не вел дневника, что казалось нечестной игрой. Но так можно было быть точно уверенным, что все твои секреты в безопасности – пока они в твоей голове. Он подходит к краю острова, всматриваясь в море, растворяющееся в небе из-за тумана. В рукавах у Гена всегда есть бумага и карандаш, он достает его, складывает лист несколько раз и, щурясь, выводит: "Минуло двадцать лет. Я вернулся в края родные. Ни родных, ни друзей – Кто умер, а кто уехал. В храме колокол бьет, К рассвету в смятенье думы. Пусто, темно вокруг – Ни огонька, ни тени*". Хорошо находить отражение своих мыслей в чужих стихах. Только вот прошло гораздо больше, чем двадцать лет. Это вообще что за срок такой – три тысячи семьсот девятнадцать лет? Что за глупая шутка. "Если я опять схожу с ума", - подумал Ген, - "то так тому и быть". Он тяжело опустился на землю и стал всматриваться в линию горизонта. Линия ускользала вместе с туманом. Небо мягко светлело, но до настоящего рассвета был еще почти час. Ген смотрел вперед, пытаясь подумать о делах на текущий день, но в голове был лишь этот дурацкий сон, чужие стихи и воспоминания. Он опять вдохнул. Все это действительно напоминало удары в колокол, только колоколом было его собственное сердце и бил в него он сам, причем с завидным упорством. Гену сама его жизнь иногда казалось лишь одной большой дурацкой шуткой, которую кто-то начал рассказывать, отвлекся, а она так и повисла в воздухе: вечный призрак нераскрытого панчлайна. Он заправил боковые пряди волос за уши. Жест из детства, который уже почти забылся, однако теперь волосы отрасли вновь и постоянно падали на лицо. Балансируя на грани падения на доверие в собственное прошлое, Ген совершенно не хотел его повторения. Его мечтой в детстве была жизнь с чистого листа: чтобы он мог стать кем-то совершенно новым для всех, и для себя тоже. Вернее, Ген знал, кем он хотел бы стать. И теперь, встретив Сенку, в который раз убеждался, что мечта была совершенно утопической. Обычное утро в японской провинции. Мягкое солнце, выпавшая за ночь роса, тяжелые ветки дикого шиповника, по которым скачут беспокойные воробьи. Ученик 2-А класса средней школы, Асагири Ген, быстро отключает будильник и переворачивается на другой бок. Очередное утро. Он лежит, прислушиваясь к каждому звуку. Тишина. Слышен только шум собственной крови в ушах. Какое-то время еще пытается уловить хоть что-нибудь, но безуспешно. С глубоким вздохом Ген встает с кровати. Он осторожно открывает дверь и выглядывает в коридор. Из комнаты родителей ничего не слышно. Почти не дыша, на цыпочках, он проходит к ванной и, только задвинув щеколду, выдыхает. Не услышал. Умывшись и расчесав чересчур отросшие волосы, Ген заглядывает в аптечку. Мазь против гематом закончилась еще вчера, есть только пара пластырей, сойдет. Он заклеивает синяк на правой скуле. Нормально. Всем плевать на школьника с ссадинами. Снова взглянув на свое отражение, Ген берет одну из маминых резинок и завязывает волосы в хвост. Так он выглядит круче. "А люди изначально судят исключительно по тому, как ты выглядишь", мысленно отмечает Ген и выходит из ванной. Так же аккуратно прокравшись обратно в комнату, достает с полки учебники и тетради, связывает веревкой, и пригнувшись, осторожно засовывает под внутренний чехол матраса, который он до этого бережно распорол и пришил пуговицы, чтобы это было совершенно точно не заметно. Идеально. Эта сторона чехла как раз под кроватью, даже если нагнуться и заглянуть туда, увидеть ничего не получится. В пустой портфель Ген кладет несколько мотков веревки, несколько странных склянок, воск, бензин, воду, блестки, бумагу и пару пеналов со всякой мелочью. Одевшись, он осторожно открывает окно. Первый этаж совсем низкий, и отсюда точно можно выйти бесшумно, в отличие от входной двери. Для Гена это стало уже рутиной. Обувь он давно держит у себя в комнате. Спрыгнув в мягкую траву, с помощью магнита закрывает щеколду на окне. Свобода. Он торопливо отходит от дома и сворачивает на узкую полузаросшую дорогу. Ген уже почти год как не ходит в школу. Вернее, периодически он там появляется, каждый раз разрывая сердца учителей душещипательными историями о семейных невзгодах и сдавая, в целом, неплохие промежуточные сочинения и контрольные. Все эти истории не имеют ничего общего с реальной жизнью Гена. Точно так же, как не имеют его рассказы вечно ускользающей маме, которая, смотря на сына в упор, вниманием уходит куда-то совершенно в иное место, о том, как у него классно проходят школьные занятия. Он идет на работу. Он собирается самостоятельно начать новую жизнь.