По воспоминаниям Турции...

      И кто бы мог подумать, что когда-то еще маленький, дикий и неброский мальчишка так быстро возмужает и станет чуть ли не самым сильнейшим из ныне живущих империй. Турция иронично оскалился, выдавив подобие усмешки. Уж он то точно не ожидал, что этот сибирский волчонок займет его место «страны, пред которой трепещет добрая часть Европы.» Старого льва свергнул молодой снежный волк.       Вновь на душе стало скверно. Унизительно. Это чертовски унизительно, как некогда Блистательная Порта так плачевно проигрывает чуть ли не каждую битву. И с очередным ударом турок чувствует, как слабеет. Удар уже не тот, ноги еле держат, а в голове вечный шум. Он позорно сознается себе, что видимо слишком стар для нового мира. Его мир остался где-то там, в далеком шестнадцатом веке, когда по венам османов струилось золото, а в голове слышались льющиеся голоса муэдзинов.       В то же время, отчего-то каждый раз на губах вскакивала нежная улыбка при виде того, как постепенно растет русский. Ведь видит же турок, что он толкает его к реформам и преобразованиям. Видит же, что те шрамы, оставленные на его плечах, спине и руках — его штрих, метка. И это безумно льстит. «Мальчишка действительно вырос слишком быстро… — лукавая усмешка чуть заметно всплыла на губах, — а я и не заметил.»       Турция все глубже и глубже впадал в уныние. Видя, как он превращается в оплот, или даже скорее пушечное мясо для европейцев, вынужденно созерцая, как люди страдают от непонимания султанских реформ, и наблюдая за тем, как постепенно Османская империя из великой перевоплощается в удобную собаку на привязи у Британии с Францией — становится горько. Эти чувства, что зародились еще тогда, не давали покоя восточной стране. И угнетали еще больше. Навязчивые голоса, будто желая подлить масла в огонь, нашептывали своим отвратительным шипением о том, что никогда турок не будет достоин России. Он никогда не посмотрит на него. Разве что пожалеет, как это было много и много раз. Он с трепетом хранит воспоминания, в которых лежит еле-дышащий в кровавой луже, своей или чужой, уже неважно, а над ним нависает русский. Обозленный. Все такой же дикий, как когда-то в их такой далекой первой встрече. Но какой-то по-своему близкий. Иван укоризненно сжимает губы и подхватывает улыбающегося турка, заставляя встать, облокачиваясь на себя. — Почему ты такой тяжелый, черт тебя возьми, проклятый Садык. — Россия недовольно-ласково пыхтит, пока тащит его до ближайшей точки медпомощи. — А ты, шайтан, зачем меня не бросил? — Он улыбается во все свои, пока целые, зубы. В крови, поломанный и почти убитый, но улыбается. Пожалуй, есть немалая схожесть между ними. Оба горды. И даже лежа в луже крови со всевозможными переломами, продолжают улыбаться и язвить. И чем больше они бьют друг друга, тем больше замечают точки пересечения. — Как тебя бросить, немощного старика? — Турция ударил бы его, если бы не тот факт, что он почти не может шевелить конечностями, потому он обходится коротким фырканьем в сторону наглого русского. — Ты ненамного младше меня.       Впрочем, каждый раз от подобных воспоминаний его резко бросает в жар, будто он в одной из египетских пустынь, тех самых, через которые его вел когда-то Гупта. А после в холод, такой же, как глаза русского. Брагинский отчего-то не позволяет ему погибнуть, пускай клялся и клянется, что хочет стереть с лица Земли османское государство и возродить Византию. Они оба знают, что этого никогда не произойдет. На уровне инстинкта. Где-то глубоко внутри, Садык точно знает, что Россия не хочет этих войн. Как и он сам.