По воспоминаниям Турции...

      Быть может, эти чувства стали уже совсем не такими, в какие так яростно верил Турция. Теперь это не просто желание обладать. Гнусная потребность деспотизма переросла во что-то иное, абсолютно противоположное. Нежные чувства, граничащие с лютой ненавистью. Страшное чувство — нежность. И Садык сходил с ума каждый раз, как теплящиеся ощущения вспыхивали огнем где-то в груди, а после разливались по всему телу, доходя до кончиков пальцев. При взгляде на сильные и теплые (Аднан почему-то был уверен в этом) руки Вани, покрытые ранами, свежими и давно затянувшимися, мозолями от многочисленных боев, сердце ускорялось, словно пытаясь достучаться до головы хозяина. Но каждый раз Турция пытался отдергивать себя. Вот только чувства никуда не делись.       Россия не подпускал его к себе. Он упрямо отпрыгивал от Османской империи, как от огня, и отворачивался, чем выводил из равновесия последнего. Брагинский отталкивал его, и в то же время сам приходил в его дом, принося с собой свои странные русские подарки. Он с энтузиазмом и искрами в глазах взахлеб рассказывал о каждой вещи, принесенной им, во время их посиделок, несмотря на то, что они чуть ли не всегда находятся в состоянии войны. Садык старался внимать каждому слову, однако сам то и дело ловил себя на том, что он бесстыдно рассматривает лицо своего собеседника, а после переводил взгляд на скрываемую извечным нежно-розовым шарфом шею. Желание сорвать его и посмотреть на запретный плод горело в его глазах, но он продолжал сидеть на месте, усердно пытаясь внимать льющимся словам.       Он такой странный, непонятный и какой-то недосягаемый, но в то же время… родной? Россия позволяет себе насмешливо фыркать и делать турку колкие замечания. И его улыбка вызывает набор бурных, перекрывающих друг друга эмоций. Русский народ по-прежнему ему непонятен. Озорной сверкающий огонь в глазах их главного представителя также остается для Аднана загадкой. Но он знает точно, что в его сердце совершенно нет ненависти. Это уже не ненависть, а скорее родившаяся из нее жажда соперничества. Он видит в Иване нечто сокровенное, нечто свое и то, что ему так близко. Он с ужасом осознает, что каждый раз ревностно скрипит зубами и закатывает глаза, когда к России в очередной раз жмется Франция, или любой другой из европейцев. И изначально Садык считал это просто особенностью своего характера, восточного деспота, когда ты желаешь прибрать все к своим рукам и никому не отдавать. Однако впоследствии до него все же дошло, что его деспот вылился в нечто большее, нежели просто желание обладать. Он хотел большего. Он хотел всего Россию. Еще с того момента, когда он увидел в нем не маленького и загнанного волчонка, а взрослого мужчину. С того самого момента, когда Россия сидел верхом на нем, весь перепачканный в крови как русских, так и турок, и прижимал к горлу Садыка его же собственную отобранную во время боя шашку. — Может прекратишь уже выводить меня из себя? — прошипел Россия. — Зачем? Так ведь станет неинтересно жить. — Турция оскалился, игнорируя пульсирующую боль во всем теле.       После той войны Иван не только не стал стирать Османскую империю с лица Земли (хотя очень даже мог), но еще и помог ему, подал руку и вновь с тем укоризненным взглядом, который также успел породниться Турции. Тогда он был похож на недовольную мать, ребенок которой пришел весь запачканный в грязи, хоть она и наказывала ему не баловаться. Вся эта наигранная ненависть двух стран не могла удержать нотки пробирающейся сквозь нее нежности.       И даже после Первой мировой, когда турецкий лидер попросил помощи у советов с оружием, Россия, более того имея тогда свои собственные серьезные проблемы, тяжело вздыхая, снова подал руку помощи. Вновь и вновь он поступает так с Турцией. Вновь и вновь у второго жутко красные щеки и убивающие изнутри сильные чувства.       Садык по-прежнему понятия не имел, что делать с его яркими и глубокими душевными порывами. Как жить? Он бережно укрывает у себя беженцев из России, и неважно, что буквально пару лет тому назад они с Брагинским бились по разные стороны баррикад на смерть. И тем не менее, турки распахивают для русских свои дома, мечети и свои сердца.       И Аднан точно не мог представить, что через несколько десятков лет, он также добродушно будет принимать у себя русских, только уже не бежавших от собственной страны, а обычных туристов, желающих скрыться от своих проблем в лучах теплого солнца. И турок грел их, и греет и по сей день.       Он с радостью и особым интересом изучает русский язык и русскую культуру, успокаивая себя тем, что это всего лишь для того, чтобы лучше понимать туристов, вовсе не для мягкой улыбки Брагинского, когда тот в очередной раз приедет к нему погостить, и случайно обнаружит на одной из полок книги русской классической литературы, особенно, излюбленного Садыком Достоевского.       И сколько бы теплых летних вечеров они не провели вместе, Аднан все же не решается хотя бы намекнуть России о том, что происходит внутри него, и как это его убивает. Русский видит, что его собеседник, обычно болтливый и лучистый, как то жаркое солнце, покровительствующее этой стране, становится задумчивым и замкнутым. Он спрашивает Турцию об этом, но тот лишь нервно смеется и переводит тему.       В отличие от такого далекого прошлого, они стали хорошими друзьями. По крайней мере, та наигранная ненависть больше им не нужна. Граница между их людьми, выстроенная историей, медленно стирается.       Турция рад видеть уставшего Россию, который только и хочет, что полежать и погреть себя на солнце. Он отдаст ему все. И море, и палящее солнце, горячий песок. И свою душу. Все, что угодно, лишь бы этот русский прекратил страдать и чувствовать себя таким одиноким.       Грусть на дне его фиолетовых глаз — еще одна причина сумасшествия турка. И каждый раз, как Россия хочет излить ему душу, все, что от него можно услышать в такие моменты, это вечное: «Как же я одинок.» — «Нет! Вот он я, рядом с тобой, смотри, я готов отдать тебе все помидоры, которые есть у меня, но только прекрати, пожалуйста вбивать себе в голову, что никому ты не сдался!» — хочет закричать Садык, но все, что он делает это натянуто улыбается и легонько хлопает его по спине, мол да пройдет все это, не думай. И в то же время сам чувствует, как сердце болезненно бьется о грудную клетку.