Седьмая ведьма

      По утрам в доме всегда тихо.              Независимо от того, что происходило накануне вечером, будь то пьяные крики или разбивающиеся о стены пустые бутылки — каждое утро начиналось с умиротворённой тишины и мнимой надежды на то, что этот кошмар больше никогда не повторится.              Тэхён сел на кровати и размял затёкшую после сна шею. За окном было пасмурно и ветрено; длинные ветви старой вишни озлобленно хлестали по стёклам. Всё указывало на то, что днём, вероятнее всего, пойдёт затяжной дождь — а в таком случае о подработке можно будет забыть.              Деревянная лестница недовольно заскрипела под ногами, когда он ступил на первую ступеньку и начал медленно спускаться на первый этаж, настороженно прислушиваясь к каждому подозрительному звуку. Дверь в отцовскую спальню была приоткрыта, и Тэхён буквально заставил себя заглянуть внутрь, чтобы издалека проверить обстановку и убедиться, что отец спит, а не валяется мёртвым в неестественной позе. Это уже давно не вызывало страха или каких-либо тревожных эмоций, просто выработанная годами привычка. Он задержал дыхание, осторожно толкнул дверь и несколько долгих секунд неотрывно смотрел на мерно вздымающуюся грудную клетку спящего отца. Тот валялся на кровати прямо в верхней одежде и уличной обуви на голом матрасе без постельного белья. Жалкое зрелище, не вызывающее ни капли жалости.              Прикрыв дверь обратно до щелчка, Тэхён отошёл на два шага назад, чтобы сделать глубокий вдох чистого воздуха. Ему не повезло — нос всё равно уловил шлейф зловонного запаха. Ядовитый коктейль ароматов: алкогольного и табачного перегара, мочи и кислой желчной рвоты, которым, как ему иногда казалось, безнадёжно пропитался весь первый этаж.              У Тэхёна не было времени на жалость к себе — этот этап он давно перерос. Поэтому, переборов рвотный позыв, он направился на кухню. В планах было перекусить перед школой, а также проверить запасы еды и распределить остатки продуктов так, чтобы было чем забить желудок до тех пор, пока он не подзаработает и не сможет позволить себе что-то вкусное и более-менее полезное для своего растущего организма.              С одной стороны, несомненно, было намного проще, когда отец находился в запое — в эти недели он ничего не ел, и еда в холодильнике оставалась нетронутой на своих местах; он мало бывал дома и в основном заявлялся только под утро, чтобы на целый день завалиться спать. Но с другой стороны, в дни «обострения» отец становился до безумия агрессивным, требовал у Тэхёна деньги или разносил дом в поисках заначек, в которых его подлый сын прятал купюры для своевременной оплаты счетов за воду, газ и электричество.              Тэхён ударил по выключателю, и утренний полумрак кухни разбавился тусклым жёлтым светом единственной лампочки-долгожителя — остальные давным-давно поочерёдно перегорели.              Налив в чайник воды из-под крана, Тэхён поставил его на плиту. Теперь можно было подумать о завтраке.              Долго думать не пришлось: в нижней тумбе у плиты Тэхён нашёл большой пакет риса и пять пачек дешевого рамёна, а в ящике холодильника обнаружились несколько проросших от длительного лежания луковиц. Вот и все запасы. Не густо, конечно, но пару дней на одном рисе протянуть вполне себе можно — бывало намного хуже, особенно в зимний период, когда работу на несколько часов в день найти весьма проблематично.              Тэхён навёл на скорую руку поверхностный порядок и уже допивал остатки сублимированного куриного бульона прямо через край глубокой тарелки, когда в входную дверь негромко, но настойчиво постучали. Наспех вытерев рот тыльной стороной ладони, он аккуратно сложил тарелку и палочки в мойку и поспешил в коридор, не скрывая счастливой улыбки.              Он знал, кто мог ломиться к нему домой в такое время суток и не ошибся, распахнув дверь настежь.              — Доброе утро, Тэхён, — поздоровался приветливый мужской голос.              — Доброе утро, господин Ким, — низко поклонился Тэхён в ответ. Сдержанная улыбка, за которой он пытался спрятать подлинные эмоции, не была способна замаскировать ни восхищения, ни детского безграничного обожания: их выдавал предательский блеск в глазах.              — Тут такое дело… — гость нерешительно приподнял перед собой огромный пакет с ярким логотипом местного супермаркета «Гринзоун». — Мне нужно срочно уезжать в Тэгу по работе, и я не знаю, на сколько дней. Так что… я тут собрал содержимое холодильника, всё, что может испортиться за время моего отсутствия, и решил, что смогу обратиться к тебе за помощью. Что скажешь, Тэхён, могу я на тебя по-дружески рассчитывать? Спасёшь мои продукты от гибели?              — Я… даже не знаю…              Подобное происходило регулярно. Не реже раза в месяц Ким Хёнджун появлялся на пороге его дома с полными пакетами продовольствия и под разными предлогами вручал всё это добро Тэхёну. Поначалу он пытался давать ещё и деньги, но гордость не позволяла мальчишке принимать дорогие подарки вплоть до слёз и дрожащих пальцев рук. Тэхён начинал противиться, поэтому мужчина был вынужден прибегнуть к подобным изощрённым хитростям.              По большому счёту Тэхён был ему никем. Всего лишь сын бывшей подчинённой, трагически погибшей два года назад. Ким Хёнджун никогда не был другом семьи, его крёстным отцом или кем-то вроде этого, но после смерти матери начал помогать Тэхёну. Ненавязчиво, осмотрительно, стараясь не задеть мальчишеское чувство собственного достоинства, которого, Хёнджун убедился в этом за первые же месяцы после похорон, в парне было в избытке.              — Хорошо, я возьму их, — сдался Тэхён под напором.              Хёнджун передал ему тяжёлый пакет и сразу же вынул из сумки на плече объёмный мягкий сверток и невозмутимо вручил его следом, будто бы опасался, что парень разгадает его фокус и передумает принимать помощь.              — Я случайно заказал два одинаковых спортивных костюма, — хихикнул он наигранно, поднимая воротник пальто, чтобы защититься от порывистого ветра. — Не знал, что с ним делать, а потом вспомнил, что ты как раз догнал меня в росте, поэтому не стал отправлять его обратно. — И откуда только он брал все эти байки? — Вот, держи. Он серый — знаю, не твой любимый цвет, но, может, сможешь хотя бы надевать его в школу на физкультуру.              — У нас физкультура проходит в бассейне, — пробубнил Тэхён, с интересом заглядывая в бумажный пакет, где лежали мягкие тренировочные штаны и толстовка к ним в тон.              В голове возникла безумная идея, но Тэхён её отбросил, потому что не был уверен, возможно ли покрасить вещи в чёрный цвет дома без ущерба для ткани.              — Спасибо, — наконец ответил он тихо, бережно прижимая подарок к груди. — Он здоровский.              — Да, здоровский, — охотно согласился Хёнджун, тепло улыбаясь.              Из пакета с продуктами доносился сладкий фруктовый запах, и Тэхён, опустив взгляд, заметил лежащую поверх других упаковок с едой гроздь бананов. Крупных, спелых бананов. Рот моментально заполнился слюной.              — Собирайся, я отвезу тебя в школу. — Хёнджун подмигнул и, спрятав руки в карманах, зашуршал ключами от автомобиля. — Подожду тебя в машине.              Тэхён часто закивал и, закрыв входную дверь, со скоростью света побежал разбирать содержимое пакета. Быстро портящиеся продукты отправлялись в холодильник, остальное — вглубь кухонных ящиков.              В пакете оказались четыре коробки цельного жирного молока, столько же пачек творога, пара шоколадных батончиков, печенье, сетка с овощами и отдельно с яблоками, упаковка яиц и три отборных куска сырой говядины в вакуумной плёнке. Тэхён бегло осмотрел даты изготовления молочных продуктов — всё было произведено вчера и сегодня. О том, что это завалявшиеся в холодильнике продукты, которые за пару дней отсутствия дома хозяина испортятся, не могло идти и речи.              Оторвав от связки один банан на обед, Тэхён засунул его в рюкзак, переоделся в новенький подаренный Хёнджуном спортивный костюм, закинул нужные тетради, не забыв о телефоне и самой главной вещи, без которой он не мог находиться за пределами своих четырёх стен — наушниках. Переложил к себе в карман из заношенной старой толстовки серебристую зажигалку и, спустившись галопом по лестнице, выбежал на улицу, где, практически бесшумно урча, его дожидался заведённый двухдверный графитовый Порше.              На такой машине дорога до школы не займёт больше семи минут. Тэхён сел на пассажирское место, пристегнул ремень безопасности и, положив рюкзак на колени, обнял его руками. Мягкое кожаное сиденье радушно обволокло гостя комфортом, словно райское облако. По сравнению с улицей в салоне было даже жарко.              Рядом с этим безупречным мужчиной в замкнутом пространстве и на расстоянии вытянутой руки Тэхёну моментально стало неуютно. Возник вполне обоснованный страх ляпнуть что-то лишнее или глупое: ведь чем социально выше рядом с тобой человек — тем яснее ты ощущаешь всю низменность своего никчемного существования.              Хёнджун не спеша вырулил со двора на проезжую часть, словно эта поездка служила лишь поводом для какого-то личного разговора, и Тэхён не ошибся в догадках.              — Как дела в школе? — не отрывая взгляда от дороги, поинтересовался Хёнджун. — Сильно нагружают на уроках?              Будничный, казалось бы, вопрос, непринуждённо сорвавшийся с мужских губ, поставил Тэхёна в тупик. Под ребрами болезненно потянуло, глаза начало предательски щипать. Он так отвык от подобной элементарной заботы, что вся его сущность отозвалась преувеличенной реакцией.              — Всё хорошо, спасибо, — пробормотал он бесцветно, отворачиваясь к окну.              — А как отец? — Хёнджун повернул к Тэхёну голову, намереваясь встретиться с ним взглядом. — Он что-нибудь сейчас принимает?              — Только алкоголь.              Тэхён повернулся к Хёнджуну всем корпусом и стойко выдержал его пристальный взгляд, искренне веря, что это поможет скрыть ложь.              Замкнутое колесо обозрения, на котором он жил последние полтора года — слишком хрупкая и нестабильная конструкция. Она не потерпит чужого вмешательства, даже если цель вмешательства — во благо. Только Тэхён из них двоих знал, каково это, стать сиротой в пятнадцать, а в шестнадцать главой семьи. Сейчас у него всё было под контролем: денег с подработок, хоть и с натяжкой, хватало на еду и на оплату счетов, а с тех пор, как Тэхён научился за себя постоять — прекратилось рукоприкладство. Их взаимодействие с отцом свелось к минимуму, и да, Тэхён был уверен, что худой мир лучше хорошей войны. Только не сейчас.              По ночам Тэхён частенько задумывался над тем, что было бы, будь Ким Хёнджун его отцом. Засыпая, он воображал свою жизнь без издевательств, унижений и лишений. Несмотря на то, что мужчине было всего сорок два года, и благодаря правильному образу жизни и ухоженному внешнему виду он был больше похож на его старшего брата, нежели на родителя, Ким Хёнджун был по-настоящему тем человеком, с которого хотелось брать пример. В глубине души Тэхёну хотелось во всём ему подражать, будь то манера одеваться в классическую одежду светлых тонов, любовь к спортивным автомобилям или выбор профессии. О высшем медицинском образовании он даже не мечтал, но выучиться на медбрата или фельдшера он вполне смог бы самостоятельно.              — У меня есть связи в отличном реабилитационном центре закрытого типа в Тэгу, куда я еду сегодня, — мягко заговорил мужчина, на что Тэхён лишь часто замотал головой, крепко сжимая губы. — Я бы мог поместить его туда без согласия и обойти при этом внимание органов опеки.              — Нет, не надо, — перебил Тэхён жалобно, выглядя при этом чрезмерно уязвимым. — Он исправляется сам, он старается, правда.              В его словах действительно было зерно правды. Отец стабильно раз в месяц пытался своими силами слезть с наркотиков, до беспамятства заливая в себя литры крепкого алкоголя. Иногда у него выходило быть чистым целую неделю.              — Как скажешь, — сдался Хёнджун, не настаивая. — Просто хочу, чтобы ты знал, что я на твоей стороне, и твои интересы для меня важнее.              Тэхён кивнул с благодарностью, и остаток дороги они ехали в тишине.                     

*****

             Чонгук ленивой походкой спустился в столовую к завтраку, делая вид, что никуда не торопится. Массивный обеденный стол в гостиной, рассчитанный на восемь персон, не использовался по назначению добрую четверть века: с отъездом единственного сына гости в доме Чон бывали редко, а после смерти деда жизнь в нём и вовсе остановилась. До недавних пор.              — Доброе утро, ба, — поздоровался Чонгук негромко, демонстративно игнорируя отца и наклоняясь к бабушке, чтобы поцеловать её в щеку.              — Доброе утро, Гукки, — бабуля ласково погладила внука по руке тонкой сухой ладонью с мелкими морщинками. — Садись, покушай с нами, я утром испекла вкусное овсяное печенье.              — Ты не опоздаешь в школу? — поинтересовался Чон старший, с недовольством наблюдая за тем, как Чонгук нарочито медленно осматривает накрытый завтрак, будто сегодня не его первый учебный день в новой школе, а летнее субботнее утро. — И ты собираешься идти туда в этом? — отец небрежно взмахнул в воздухе рукой. Он понимал, что его ребёнок таким образом выражает свой протест, но до последнего не хотел в это верить. Они семья, и должны быть сейчас заодно, поддерживать друг друга как никогда прежде.              — А что не так? — Чонгук прикинулся дурачком, наливая в кофе сливки. — В этой школе нет формы. Каждый может носить то, что ему нравится.              — Но минимальный дресс-код всё равно должен быть, — не отставал отец. — Классические брюки, рубашки.              — Я. Не. Хо-чу.              Он с вызовом посмотрел на отца исподлобья. Было до скрежета зубов обидно, что отец расставляет приоритеты подобным образом и не смотрит глубже, чем поверхностная обёртка, фантик. Что подумают о его сыне? Какое он произведёт впечатление? И ни единой мысли о том, понравится ли ему, Чонгуку новое окружение? Заведёт ли он друзей? Не станет ли изгоем?              Естественно, он нарочно выбрал самую неподходящую для школы одежду: голубые рваные джинсы с огромной дырой на всё левое колено, заправил в них обтягивающую белую футболку с принтом британского флага на груди и затянул на поясе узким чёрным ремнём, вызывающе выделяющимся на общем светлом фоне.              — А я не хочу, чтобы у моего сына в первый же учебный день возникли проблемы с дисциплиной, — строго парировал отец.              — Усон! — укоризненно отдёрнула сына бабушка. — Не стоит давить на мальчика в первый же день. Дай ему время освоиться.              — Я, — Чонгук резко встал, так и не сделав ни единого глотка кофе, — поем в школе.              — Я тебя отвезу, — отец поднялся следом, но Чонгук остановил его жестом. — Чтобы ты не опоздал.              — Не утруждайся. Дойду пешком.              Он схватил с вешалки джинсовку, запрыгнул в белые кроссовки и выбежал на улицу, хлопая за собой дверью и на ходу поправляя пальцами задники.              — Тебе не стоит так себя со мной вести! — закричал ему вслед отец, выбегая на улицу следом и останавливаясь на крыльце. — Я ведь стараюсь!              — Раньше, — Чонгук, яростно дыша, всплеснул руками, оборачиваясь. — надо было стараться.              На улице было холодно не по сезону — ветер неприятно трепал волосы, обжигая кончики ушей до коликов. Бабушкин дом располагался недалеко от школы: двадцать минут пешком прогулочным шагом, но Чонгук добрался значительно быстрее, подгоняемый порывами ветра и чувством голода. Он злился на отца за его слепое непонимание, злился, что все вокруг считали сложившиеся обстоятельства тяжелыми для всех, кроме него самого. Ну, подумаешь, сменил город, подумаешь, сменил школу. «Тебе всего семнадцать», говорили ему, когда было выгодно сделать акцент на том, что у него впереди вся жизнь, «тебе уже семнадцать», слышал он, когда была выгодна именно эта формулировка.              К воротам школы он подошёл даже раньше необходимого времени, что нисколько не порадовало. Мысль курить на улице в такую погоду не прельщала, и столовая, скорее всего, была ещё закрыта, поэтому Чонгук замедлил шаг, искоса разглядывая остальных учеников, спешащих к унылому серому зданию. Ничего интересного, в поле зрения попадали лишь чёрные бесформенно обстриженные мальчишеские затылки и такие же скучные девичьи хвосты или косы; и Чонгук невольно присвистнул, как только на парковку заехал Порше неброского грязно-серого оттенка. Для Сеула такие машины не редкость, но за неделю пребывания в Санджу он подобных не видел. Ему стало жутко интересно, кто же выйдет из машины, поэтому Чонгук опустился на одно колено, притворяясь, что перевязывает шнурок, а сам исподлобья неотрывно следил за автомобилем.              Когда пассажирская дверца открылась, Чонгук выпрямился и, поправив на плече лямки рюкзака, продолжил идти вдоль тротуара. Из машины вышел парень, худой и высокий, в новеньких брендовых шмотках. В следующий момент их взгляды встретились, но Чонгук даже не думал отвернуться первым. Наоборот, он пожирал незнакомца глазами, приправляя блюдо враждебным выражением лица.              На долю секунды ему даже показалось, что этот надменный ублюдок подойдёт к нему и завяжет разговор, предъявит претензию из разряда «чего пялишься, придурок?» или просто попробует нарваться на грубость, как это принято в среде поведения богатеньких детей, которые во всех ситуациях выпячивают на показ своё распухшее превосходство.              Не на того нарвался.              Чонгук был не прочь ввязаться в конфликт и даже был готов подраться с кем-нибудь в свой первый учебный день. Он был решительно настроен искать себе проблемы; но парень, на чьем лице в конечном итоге так и не отобразилась ни одна эмоция, первым увёл незаинтересованный взгляд и, улыбнувшись водителю и захлопнув за собой дверцу дорогущей машины, потянул одной рукой за край капюшона, накидывая его на голову, и быстрым шагом прошёл мимо остолбеневшего в фрустрации Чонгука, будто тот пустое место, насекомое.              Ха, так даже интереснее. Чонгук ни капли не расстроился. Он был уверен: они ещё непременно встретятся.