Просто будь рядом

      Следующие три недели прошли для Павла под негласным девизом «умри, но сделай», который, в общем-то, был не понаслышке знаком каждому красному. С тем лишь отличием, что здесь подобное отношение к работе не было обязательным. Просто Морозов еще в метро открыл для себя, что тяжелый физический труд как ничто другое лучше помогает в отвлечении от любых безрадостных мыслей и внутренних переживаний. Если кто-то из его окружения и удивлялся такой прыти, выходящей даже за рамки привычного красным трудолюбия, никто не решался подойти к нему с советом хотя бы немного передохнуть — слишком уж он решительно выглядел для человека, который не понимает, что с собой делает. Даже Саша, беспрестанно жалующийся на то, что ему, в отличие от всех остальных, не давали серьезных заданий, максимум смотрел на командира с молчаливым смятением. Но для того чем больше в задаче механических действий, на которых можно было бы сконцентрировать все свое внимание и мысли, тем было лучше. Поэтому в основном он занимался строительством.       Первым делом было решено соорудить теплицу, а также построить курятник, загон и хлев для привезенной красными живности, за месяц поездки превратившей половину последнего вагона их поезда в черт знает что. И его уборка, пожалуй, была одной из немногих запланированных работ, за которые Павел даже не стал браться. Также он отказался от стояния в дозоре и рыбалки — в общем, всех потенциально медитативных занятий, на которых от скуки волей-неволей начинаешь искать спасения в размышлениях. Зато он не без удивления умудрился в процессе обнаружить у себя таланты готовки, заниматься которой раньше ему особо не доводилось. И это действительно помогало.       Работая с утра до ночи, за эти две недели Павел был так занят, что обратил свой взор на обособленно от других стоявший посреди участка дом лишь один раз, но и тогда мимолетное желание проведать Артёма, которого он пока так ни разу и не увидел, им было быстро подавлено. Раз уж Артём никому из друзей о нем не рассказывал, значит, он либо стыдился всей этой истории их неудачного знакомства, решив не вспоминать о ней в лишний раз, либо попросту больше не считал Пашу своим другом. Думать об этом было, и это еще мягко говоря, неприятно, даже несмотря на то, что такой расклад всегда казался Морозову наиболее правдоподобным. Собственно, именно поэтому он и старался занять себя настолько, чтобы не думать вообще. Благо, накопленная за день усталость также помогала засыпать почти сразу же, как его голова касалась подушки, предотвращая тем самым как ночное самокопание, так и кошмары приятным бонусом.       Жизнь шла своим чередом и, пожалуй, была куда более приятной, чем когда-либо, даже при всем том ворохе обязанностей, что Павел сам на себя возложил. Не столько из-за пребывания на поверхности, сколько потому, что окружали его теперь сплошь друзья да хорошие люди, и руководство на этот раз оказалось порядочным до того, что никто в кои-то веки не плел заговоры, не готовил перевороты и вообще не стремился использовать его слепую преданность в своих бесчеловечных целях. Впрочем, даже если бы кто-то и попытался, вероятность чего Морозову казалась близкой к нулю, у него бы ничего не вышло — Павел еще в ту ночь чудесного спасения, как он порой называл ее про себя с невеселой усмешкой, избавился от этого рычага давления на него.       Загвоздка лишь в том, что на смену ему тут же пришел другой, уже как пару дней ждавший своего часа, чего Паша на тот момент, конечно же, не подозревал, а когда спохватился, было уже слишком поздно. Теперь оставалось только надеяться, что о нем никто никогда не догадается. Что вполне может так и статься, если Артём вознамерился сидеть в доме до конца своих дней.       Артёма, к слову, в ряду многих других вещей сейчас как раз обсуждали в столовой его друзья. Та вместе с кухней располагалась в одном из трех больших домов, построенных на участке, но при всем своем размере она не могла вмещать в себя больше тридцати шести человек за раз — именно столько сидячих мест приходилось на стоявшие в ней шесть широких самодельных столов. Сам дом изначально строили с расчетом на то, что в нем будет собираться немало народу, но при всем желании почти не представлялось возможным построить здание больше в условиях постядерного мира, где многие ресурсы либо уже давно исчерпаны, либо очень к этому близки, а потому цены на них торговцы задирали до каких-то заоблачных высот.       Однако это не значило, что спартанцы окончательно отказались от идеи расширения, просто сейчас эта проблема была не в приоритете, да и временное решение было одобрено остальными жителями практически единогласно. Оно являло собой посменные готовку и приемы пищи. Для этой цели даже часы, выторгованные Крестом у людей из ближайшего к их поселению города, было решено повесить прямо на козырьке крыльца этого же самого дома. Вся, как ее недавно окрестил Идиот, старая гвардия спартанцев вот, например, обедала ровно в двенадцать часов дня.       И потому сейчас в столовой сидели лишь Князь, Идиот, Алеша, Степан и Крест за компанию, что вот уже добрых полчаса со сложным лицом ковырялся отверткой во внутренностях своего самодельного самогонного аппарата и, что бывало в редких случаях, не особо участвовал в разговоре друзей, потому что большинство обсуждаемых ими за последние полчаса тем касалось Москвы, о положении которой он знал лишь по их собственным рассказам и мало что мог от себя добавить. Тэтэшник же уже ушел с одним из приехавших к ним с красными спартанцев, Владимиром, на сторожевой пост, пока остальные спартанцы вернулись к своим обязанностям, а Катя, вынужденная закончить обед немного раньше остальных, хлопотала в отведенном в их со Степаном доме крыле под лазарет над красным, умудрившимся промахнуться молотком по шляпке гвоздя при установке оконной рамы в первый достроенный новоприбывшими дом. Степан тогда на это только пошутил, что, мол, мужику еще повезло, что детвора не слышала его матерной тирады, иначе бы от Катеньки ему досталось куда сильнее, чем от этого несчастного инструмента.       Окна вообще были довольно больной темой, как бы странно это ни звучало. А все потому что стекло являлось как раз одним из тех материалов, что теперь было не так просто отыскать. Красные, конечно, привезли с собой стекла столько, сколько смогли, и на большую часть запланированных домов его должно было хватить, но край как надо, чтобы эта большая часть стала всей частью до октября. А значит, нужно было отправляться на поиски уже сейчас.       Ребята как раз пришли к обсуждению готовящейся ходки за припасами, когда Степан вдруг предложил:       — Может этого Павла послать? Он вон как в последнее время старается. Отличиться так хочет, что ли? Так вот будет ему прекрасная возможность это сделать!       Алёша будто разом потерял весь аппетит, отодвинув свою тарелку с остатками ухи подальше и произнеся без привычного ему энтузиазма:       — Что-то я не доверяю этому товарищу.       — Вот это новости! Я-то всегда думал, что у вас, бритоголовых, есть своего рода солидарность! — как всегда весело воскликнул Князь под смешки друзей, если не считать, казалось, лишь сильнее помрачневшего Алексея. — И мне, кстати, идея Степана нравится.       — Посмотрим, как ты будешь смеяться, когда красные здесь все под себя подомнут и начнут свои любимые агитации проводить, — остальным было в пору уже начать устало вздыхать всякий раз, как тот заводил одну и ту же шарманку с самого первого дня, как стало известно о планирующемся приезде красных. Но на то они и друзья, чтобы не смеяться над переживаниями друга, а стараться его от них избавить долгими разговорами, но порой и жаркими спорами.       Один из которых явно намечался сейчас, судя по тому, сколь сильно Алёша хмурился, даже не пытаясь скрыть свое раздражение.       — Ты несправедлив к нему, Лёш, не все красные плохие. И Паша с его людьми тому доказательство! — запротестовал Князь, и Степан, занятый своим супом, только активно закивал, как бы одобряя его слова. — К тому же явно видно: парень бывалый, опытный. Он справится. Да и не одного же мы его пошлем. Я вот вызываюсь добровольцем. Уж не знаю как вас, а меня лично достало сидеть на одном месте!       В подобных ситуациях Идиот никогда не оставался в стороне, а потому успел вставить свои пять копеек еще до ответа Алёши:       — Склонен согласиться с Игорем. Предубеждение скверная почва для налаживания отношений.       Лёша ожидаемо вспылил.       — Да вы все как сговорились! Ну вот на кой черт нам этот красный сдался? Не можем мы, что ли, по старинке смотаться вместе? Орден мы или что? И вообще, такие вещи нужно согласовывать с вышестоящим руководством. Думаете, Артем согласится на такую важную миссию отправить своего человека с абсолютным незнакомцем? Не говоря уже о том, что тот является красным, и мне, я так думаю, не нужно напоминать вам о том, по чьей вине мы едва не лишились Д6, потеряли множество друзей, сами только чудом не погибли, а Мельник чуть не стал беспомощным инвалидом! И я уже даже не говорю о том, что они сотворили с мирной станцией Октябрьской! — Алексей чуть не кричал эти слова до того, что его лицо побагровело от гнева. Крест невольно обернулся на такое, как был — стоя с отверткой в руках. Будто опасался, что одними разговорами на повышенных тонах дело не ограничится.       Да и Степан лишь подливал масла в огонь.       — А кого нам стоило брать, Алёша, фашистов? Ганзейцев, у которых сейчас своих проблем полно? Орден наш они вывезли, припасов аж целый вагон пригнали, остаток наших жив-здоров, и я не помню, чтобы хоть кто-то из них жаловался на поездку. Чего тебе еще не хватает-то?       — Да уж лучше бы фашиков! — выплюнул Алёша, словно после первого вопроса больше ничего и не слышал, но, скорее всего, просто не хотел слышать.       — Алексей, успокойся, ну же, — Идиот даже встал из-за своего места рядом со Степаном, чтобы обойти стол и ободряюще похлопать сидевшего напротив них Алёшу по плечу, что, к своей чести, не попытался тут же стряхнуть его руку в раздражении, а только сложил руки на груди, уже готовый к очередным поучительным нотациям от, на его вкус, излишне начитанного Сергея, — я прекрасно понимаю и разделяю твое негодование, как и остальные ребята, если те, конечно, не против, что я взялся говорить за всех, — Идиот окинул взглядом посерьезневшие после Лешиного приступа гнева лица присутствующих и, не увидев в них возражений, продолжил, — но давай начнем с того, что они просто солдаты. Прямо как мы с тобой. Солдатами кто-то должен управлять, и не всегда этот кто-то оказывается добрым рациональным человеком. Ты ведь наслышан о былых порядках на Красной Линии — неповиновение приказам там карается в самом лучшем стечении обстоятельств выгоном со станции на Лубянку. Никто и не спорит, что ты, весь такой отважный и топящий за справедливость боец прославленного Ордена, скорее предпочтешь пулю в затылок, чем исполнение приказов последний сволочи, но Спарта — не Красная Армия, у нас с ними разные цели и разный уровень самопожертвования. Всякое живое существо хочет жить. Желательно подольше, посытнее, побезопаснее. И красные тоже живые люди, пускай до недавно времени их прежнему начальству было не понять этого. Чем же мы будем лучше него, если будем воспринимать их не как таких же людей, как мы, а как какое-то абстрактное зло, якобы намеренное захватить нашу маленькую общину? Ответь же на вопрос Степана, который я осмелюсь перефразировать, чтобы невольно тебя не оскорбить, чего тот, я уверен, не хотел: разве со дня приезда красные дали нам хотя бы малейший повод усомниться в их намерениях?       И, как оно всегда бывало, Идиот всегда находил аргументы и являлся прямо-таки воплощением рациональности, что людей, имевших неудовольствие с ним спорить, аж бесило то, с какой правотой он в такие моменты звучит. Вот и Алёша, к своему стыду, не стал исключением и немного сбавил обороты, уже приготовившись капитулировать в очевидно проигранном споре.       — Все равно Артёма нужно предупредить. Неправильно это как-то у него за спиной действовать, — его слова звучали почти пристыженно, и это было самым близким к извинению ответом, что ребята могли услышать от Алёши при обсуждении столь болезненной для него темы, мнению по которой вряд ли суждено было поменяться в ближайшие пару лет. По правде говоря, Князь с Тэтэшником даже успели поспорить насчет того, сколько тому понадобится времени, чтобы забыть свои старые обиды. Князь по своей натуре был настроен более оптимистично, а вот Токарев как-то позже признался, что он вообще не уверен, что Алёша не унесет эту ненависть с собой в могилу. Ставил он, впрочем, где-то лет на десять-пятнадцать.       — А мож с собой его позовете? — внезапно спросил привалившийся плечом к аппарату Крест. — Парень скоро совсем в своей берлоге зачахнет, а так хоть прогуляется. Да и познакомиться хотя бы с этим Пашкой ему не помешает, раз тот нашими, так сказать, войсками заведует.       — Артём отдыхает. Ему еще долго будет не до сталкерских ходок и забот о припасах, — не то чтобы Князь был резко против этой идеи, но состояние Артёма волновало его сильнее.       Идиот, впрочем, был иного мнения:       — Но и от тревог из-за нехватки припасов ему лучше не станет. Крест прав.       — Как будто он вообще знает об этой нехватке, — с досадой вздохнул Степан, в том же тоне продолжив, — он бы, наверное, и кучу новых лиц здесь не заметил, если бы мы ему не рассказали.       Лёша недолго над чем-то раздумывал и пришел-таки к решению.       — Я пойду с вами. Не хватало еще этому товарищу запудрить вам двоим мозги. Хотя я сильно сомневаюсь, что Тёмыч вообще согласится.       — Что, боишься, что мы с Тёмой поддадимся суровому коммунистическому очарованию? — Князь ехидно ухмыльнулся. — Нет причин для беспокойства. Чтобы, как ты говоришь, запудрить мне мозги, нашему товарищу как минимум нужно было родиться женщиной.       И на этот раз от улыбки не удержался даже Алёша, что сокрушенно покачал головой под всеобщий хохот. Улыбка эта, впрочем, задержалась на его лице недолго, едва Алексей краем глаза увидел, кто показался в дверях.       — Веселитесь и без меня?       — Легок на помине, — лишь буркнул едва слышно не переваривающий этот его компанейский тон Леша под нос, а после произнес уже громче:       — Пойду отнесу Артёму поесть и заодно спрошу его о завтрашнем походе.       На этом он спешно встал из-за стола, чтобы поставить в импровизированную раковину свою тарелку, а в другую налить уху так и не пришедшему сегодня на обед Артёму. Все равно уже пропало всякое желание здесь оставаться, а тут и неплохой предлог для ухода имелся.       Первым зашедшего попить Павла поприветствовал Степан:       — О, ты как раз вовремя. Я все хотел спросить: ну как там в метро? Люди все так же грызутся друг с другом за территорию и травят байки об ужасах в тоннелях?       — Вы его только послушайте! — Князь не преминул над тем подшутить. — И четырех лет еще не прошло, как из метро выбрался, а Степан наш уже говорит как истинно наземный житель!       — И правильно делает. Не должно человеку ютиться под землей, точно кроту. Не для этого он был рожден. Поэтому мы и спасаем кого можем из удушливых тоннелей нашего старого дома, что никогда и не был пригоден для жилья. Поэтому Павел с нами!       Павел слегка улыбнулся уж больно торжественно прозвучавшим словам Идиота, опустив опустошенный в пару глотков стакан обратно на небольшой столик, специально поставленный возле дверного проема для быстрого доступа к питьевой воде, хранившейся в пузатой деревянной бочке с вкрученным в нее краником. От спешки пара капель воды скатилась по его подбородку к взмокшему от пота вороту тельняшки — и как тот только успел так замотаться к всего-то полудню?       Стакан, к слову, Павел убрал как раз вовремя, потому что почти сразу же после этого прошедший мимо Алёша явно нарочно толкнул его на выходе плечом. На это он только, чуть хмурясь, потер плечо как ни в чем не бывало, будто от какого-нибудь укуса надоедливого комара, а не очевидного проявления агрессии за что-то сильно невзлюбившего его спартанца. В конце концов, он не из тех, кто поддается на такие детские провокации.       Оставшиеся в столовой мужчины сконфуженно замолчали, все без исключение заметившие случившееся, и вопросы Степана как-то сами собой позабылись.       — Нда-а, нехорошо как-то получилось, — очнувшийся первым Крест неловко взъерошил волосы на затылке.       — И чего это он так на меня взъелся? Что-то я не припомню, чтобы встречался с ним раньше, — Павел усмехнулся, удивив тем самым остальных. Ну, кроме разве что Сергея с его исключительной проницательностью. Командир из него был во всех отношениях отличный, но как к человеку Паша относился к нему как с уважением, так и с некоей опаской.       Идиот не только очевидно знал больше, чем говорил, но и, казалось, умел видеть других людей насквозь. Иначе как еще объяснить его феноменальное умение находить подход к каждому? Если кто когда-нибудь и догадается о чувствах Павла, так это он. А это очень уж скверная перспектива. Поспешивший хоть как-то исправить ситуацию Игорь отвлек его от тревожных размышлений своим ответом:       — Прости его за это… Конкретно ты здесь совершенно ни при чем. Алексей и на нас, бывало, срывался. В последнее время он весь на нервах из-за того, что от его девчонки уж третий месяц ни весточки не приходит. Лёша думает, что что-то случилось, а как теперь проверишь? Каждый день вот сидит и отправляет ей по радио сообщения, надеясь на ответ. Да и насчет нас людям со всех уголков Москвы ведает. Правда, кроме вас пока никто не отозвался.       Павел мог бы на это ответить, что как минимум на Ганзе, если верить рассказам прибившихся к их станциям беженцев, начальники заставляли людей избавиться от своих радиоприемников, грозясь лишением гражданства. Но это была тема для другого раза — сейчас Павлу очень уж хотелось обсудить более насущный вопросы, да и вспоминать все то безумие, что началось в Москве с окончанием радиомолчания, не было ни сил, ни желания. Пусть даже Идиот явно заметил, что ему было, что рассказать.       — Сейчас вот думаю: повезло, что его в тот день Идиот сменял. А то глядишь он и вовсе бы не стал с вами разговаривать — красные же. Он их, кхм, вас ненавидит с того самого дня, как его лучший друг умер при обороне Д6. Ну, это еще одна причина, почему он выбрал тебя козлом отпущения…       Стоило, пожалуй, догадаться. Почему-то все произошедшее за последние несколько лет дерьмо в его жизни так или иначе в итоге оказывалось связанным с этим треклятым бункером. Может быть, то была просто месть от судьбы за то, что сам он избежал предначертанной ему за все злодеяния смерти, когда сначала Корбут отправил его организовать засаду на подступах в Полис вместо того, чтобы определить его в ударную группу для атаки на Д6, что была подчистую смята спартанцами, а потом еще и Артём в последний момент почему-то вдруг решил, что его никчемная жизнь чего-то стоит, словно между ними и не стояло бетонной стеной никакого предательства.       Признаться, в редкие минуты слабости, наступающие где-то к середине второй бутылки бражки, Павел об этом жалел. Он думал: как это, должно быть, просто — взять и умереть, разом избавившись от всех проблем. Никаких тебе удушливых сожалений и сердечных метаний. А там, может, и рай или, что более вероятно, ад, ну либо вообще ничего, если верить пересказанным Артёмом словам его чудаковатого друга, называвшего себя бродячим философом.       Мысль эта, впрочем, надолго в его голове обычно не задерживалась, потому что все еще свежа была в памяти ледяная хватка сотен рук по всему телу, умирать было так-то страшно, да и поступать так по отношению к Артёму, что не только сохранил ему жизнь, но и поделился самым дорогим, что только можно было иметь на поверхности, было попросту эгоистично. Если Артём искренне хотел, чтобы он выжил, уже одно только это стоило того, чтобы жить дальше.       — Давайте-ка лучше для разнообразия хоть раз поговорим о чем-то более приятном, — вероятно, что-то такое все же отразилось на лице Паши, раз вмешавшийся вдруг Идиот безошибочно почувствовал смену его настроения.       — О! У меня даже есть одна тема на примете, — хлопнув в ладоши, воскликнул явно довольный сменой темы Князь и обратился к подошедшему к столу Морозову:       — Паш, как ты рассматриваешь предложение смотаться завтра на денек на север? Поищем чего-нибудь полезного, может, каких поселенцев найдем.       — Хоть отвлечешься немного, а то ты в последнее время батрачишь за троих, — добавил все так же корпящий над своим детищем Крест.       — Стекло в приоритете, — напомнил Идиот, — соглашайся, Павел. А то у меня прямо сердце кровью обливается смотреть, как боец вроде тебя гробит свои потенциал и таланты на стройке.       — Боец вроде меня? Ох вы и льстец, Сергей Александрович! — ухмыльнулся Павел, уже переключившись обратно на более комфортную для него линию поведения. — Вы ведь еще даже не видели, что я вообще умею.       — Я узнаю настоящего воина, когда вижу его, друг, — возразил Идиот со знающей улыбкой. — К тому же я сомневаюсь, что в вашей известной своей строгостью Красной Армии на должности вроде твоей берут всяких дилетантов.       Москвин бы над этим посмеялся, подумал Павел. Но сказал совершенно другое:       — Что ж, уж чему-чему, а этому меня долго уговаривать не надо. Я давно жду возможности осмотреть окрестности.       — Отлично. Значит, решено. Дождемся ответа Артёма и можем завтра с утра отправляться.       — Артем тоже вызвался? — мысленно в этот момент Паша обругал себя за то, с какой прытью и энтузиазмом он отреагировал на слова Князя.       Впрочем, Степан быстро этот энтузиазм ослабил:       — Не совсем. Алёша попытается его уговорить, но не факт, что из этого что-то выйдет.       — Ну, может быть, ему повезет… — Павел пожал плечами, стараясь звучать как можно более нейтрально. Если б не годы тренировки, вряд ли бы у него это получилось с такой-то бурей в душе, что он на самом деле ощутил от одной только перспективы встречи.       — Отдохни перед завтрашним днем, ладно? — как-то незаметно вставший позади Идиот участливо коснулся ладонью его плеча, и Паша, вновь увлекшийся столько недель сдерживаемыми им мыслями об Артёме, не вздрогнул от неожиданности лишь благодаря своей выдержке, — можешь считать это моим приказом, если это будет гарантией того, что я точно не увижу тебя сегодня на стройке.       — Так точно, товарищ командир! — с немного кривоватой улыбкой Павел полушутливо отдал ему честь и споро вышел из столовой, уже имея некоторые идеи для досуга и отчаянно стараясь не думать ни минутой больше о возможном согласии Артёма.

---

      Дверь открылась нежданным посетителем на третьем вежливом стуке. Он давно уже не закрывал ее изнутри на подвесной замок, чтобы не было нужды всякий раз отрываться от своих дел, дабы открыть эту чертову дверь, потому что кому-нибудь снова приспичило его проведать, будто им больше нечем заняться.       На этот раз этим кем-то оказался Алёша.       Он вошел, аккуратно закрыл за собой дверь и сразу направился к письменному столу — одному из первых довоенных предметов мебели в их поселении, найденных ребятами в пути. Артёма теперь редко где еще можно было увидеть, кроме как в небольшой отведенной под кабинет комнатке, несмотря на размер дома. Временами он даже засыпал прямо за ним с неизменным карандашом или ручкой в руках, используя тетрадь или раскрытую книгу в качестве очень условной подушки.       — Дамир с Гульнарой передавали привет, — негромко произнес Алёша вместо приветствия, ставя тарелку ухи на стол по правую руку Артёма, как обычно что-то рисующего в одной из своих многочисленных тетрадей. Большинство из них, как и книги в шкафах по обе стороны от стола, были собраны Артёмом лично за месяцы их странствия, остальные — подарены ему друзьями.       Артём только кивнул на его слова, не удостоив свой обед хотя бы взглядом. Есть как-то не хотелось. Говорить — тем более. А если быть до конца откровенным, то и рисование больше не приносило ему былой радости. Но оно неплохо помогало отвлечься от происходящего вокруг и просто убить время, особенно теперь, когда все имеющиеся у него книги были прочитаны в течение последних… скольких месяцев?       Впрочем, неважно, сколько там прошло, если все дни и так слились в один.       Поначалу он пытался продолжить вести свой дневник, но почти сразу же оставил эту затею, когда чуть не разорвал ни в чем не повинную записную книжку в порыве злости из-за того, что текст постоянно расплывался перед глазами из-за с трудом сдерживаемых слез. Теперь дневник покоился в углу стола, а его последней исписанной странице служил закладкой пожелтевший бумажный лист, содержанием которого была лишь одна единственная строчка, известная только самому Артёму, ее написавшему. Он всегда прятал его обратно в дневник, едва заслышав стук в дверь, а поверх клал флягу с самогоном Креста да любимый револьвер. Дулом на себя.       Не то чтобы там было что-то секретное. Скорее ему просто не хотелось, чтобы кто-то делал какие-либо выводы о том, что касалось только его, или тем более предлагал помощь. Этот крест он собирался нести в одиночку.       — Тут наши новые поселенцы вчера достроили первый дом. Легкие на подъем ребята, но оно и неудивительно. Какими бы говнюками красные ни были, народ они рабочий, — нисколько не смущенный молчанием собеседника Алексей оперся бедром о край стола и продолжил делиться со слушающим его краем уха Артёмом новостями, — хотя их командир мне не особо по душе, и тут я, по ходу, в меньшинстве. Все остальные от него чуть ли не в восторге! У меня, блин, скоро начнет складываться такое впечатление, что та грызня за Д6 мне просто почудилась!       Если такое где-то и могло почудиться, подумал Артём, то только в кошмаре. Повсюду раскуроченные тела, вонь горящей плоти, медный привкус литров пролитой крови на кончике языка, а также вопли боли, стоны и предсмертные хрипы, заглушаемые непрерывным свистом пуль и грохотом гранат. За несколько минут их личный уголок спокойствия и безопасности превратился в филиал ада на земле. Как будто тот не сгинул больше двадцати лет назад, что бы там Хан ни говорил, а просто переместился на несколько уровней повыше.       Столько жертв и ради чего? Оружия? Новой войны? Удовлетворения амбиций ублюдка, возомнившего себя царем и богом? Такое просто невозможно вообразить из ничего. И еще сложнее поверить в то, что реально существующий человек, не сошедший со страниц книги с избитым сюжетом о противостоянии добра и зла, может быть способен на такую низость. Или это просто он до сих пор все тот же наивный дурак, отдающий человечеству чести больше, чем оно того заслуживает.       — А самое хреновое, что завтра мне придется переться с ним и Князем на север в поисках припасов, чтобы этот товарищ, — Алёша произнес это слово с таким выражением, будто оно приносило ему физический дискомфорт, — не шлепнул где-нибудь нашего наивного Игоря, который ему разве что в рот не заглядывает. Слушай, может, пойдешь с нами? Так сказать, для вящего спокойствия.       — Нет.       Он уже как-то имел опыт совместных вылазок с красным. Закончилось все не слишком хорошо. И это если опустить все красочные эпитеты. Если бы кто-то спросил Артёма, и если бы он вообще когда-либо решился рассказать эту историю, он бы назвал ее емко: катастрофой. Ошибкой. Сожалением. Последнее подходило лучше всего.       Сожаление пронизывало почти каждый его шаг на пути к цели. Сначала он жалел, что чуть не подвел Орден, провалив задание и так глупо попавшись в плен. Потом — что они не встретились с Пашей раньше. После он жалел себя: снова потерял бдительность, дал себя обмануть, а когда появился шанс отомстить, просто не смог заставить себя это сделать, как бы на тот момент ни был зол и обижен. Сожаление, обуявшее его в самом конце этой горькой истории, было самым болезненным. Оно же породило ряд сомнений.       Если бы он был не из Ордена…       Если бы Паша не был красным…       Тогда бы они, вероятно, никогда и не встретились.       Но эта встреча не случилась где-то в ином мире.       В их же сценарий остался прежним: он просто не смог. Не успел. Не спас. Сбежал по зову долга, оставив раненого на произвол судьбы. Понадеялся на удачу кого-то из них двоих и сделал недостаточно, вероятно, подарив другу по ту сторону баррикад мучительную медленную смерть в жалкой попытке в милосердие. Но какой у него был выбор?       Какой был выбор у них обоих, кроме «убить или быть убитым»? И когда каждая минута на счету, что такое жизнь одного солдата против жизней тысяч других людей, которые могли пострадать, не успей он тогда предупредить Полис?       Обычно так Артём привык утешать себя, стоило мыслям непроизвольно вернуться к событиям, что он надеялся похоронить в самых дальних отделах памяти настолько глубоко, чтобы не было соблазна вновь и вновь выкапывать всю эту боль обратно на поверхность — только бы еще разок вспомнить тот смешливый прищур ясных как чистое небо глаз.       Может быть, если бы он смог это сделать раньше, смерть уже второго любимого человека в его жизни по его, Артёма, вине не ударила бы по нему настолько сильно, чтобы он вот уже пять минут бездумно проводил в рисунке одни и те же линии под обеспокоенным взглядом Алёши, не знавшим что и сказать. К его удивлению, первым заговорил Артём.       — Вижу, вы неплохо без меня справляетесь, — его голос звучал немного хрипло от долгого молчания, — совсем скоро я буду вам больше не нужен, если не уже.       В его словах не было ни укора, ни обиды. Лишь сухая констатация факта, о котором в последнее время он задумывался все чаще, все позже одергивая тянущуюся к револьверу руку. Странное чувство ответственности за доверенные ему остатки Ордена являлось единственной причиной оттянуть свой уход, но последние новости его успокаивали — ребята и без него не пропадут. Мельник бы, конечно, не одобрил такой поступок, счел бы его слабаком и был в этом абсолютно прав.       Но его больше нет, как нет и его дочурки, доверившей этому слабаку свою жизнь. С другой стороны, ей тоже не дали выбора. А вот у Мельника он был. Жаль, что в итоге оказался неправильным. А так жил бы себе дальше и, может быть, нашел способ спасти Анечку. Артем бы не удивился. Мельник был такой волевой человек, что, будь на его месте, и Пашу наверняка бы вытащил. Впрочем, какой теперь толк в сослагательных наклонениях?       — О чем это ты говоришь, Тёмыч? Да каждому из нас ты как родной брат! Мы никогда тебя не оставим, — зачем-то принялся тут же отрицать его слова Алексей.       — Забавно, — Артём улыбнулся краешком рта, но веселье в этой улыбке можно было разглядеть в последнюю очередь, — Аня когда-то сказала мне то же самое. «Я всегда буду с тобой». Вот только… — он наконец отложил карандаш в сторону и выразительно осмотрелся по сторонам, потом заглянул себе за плечо для надежности и только после этого впервые поднял взгляд на Лёшу, разведя руками, — что-то я не вижу ее поблизости.       Алёша вздохнул, устало помассировав кожу между бровей двумя пальцами. Раньше Артём не был для него таким сложным.       — Послушай. Мы все любили ее, окей? И нам всем тоже грустно. Но жизнь продолжается.       — Не для меня, Лёш, — тихо ответил Артём с упрямым смирением, не придав значения накрывшей его плечо ладони:       — Не позволяй горю говорить за тебя.       Лёше не стоило знать, что сегодня оно собиралось не только говорить, но и действовать за него.