Просто будь рядом

      Они были повсюду. Остервенело цеплялись за руки и ноги, лезли под одежду, мешали видеть и даже дышать, стискивая его горло до синяков. Будучи мертвецки ледяными, они тем не менее обжигали кожу не хуже огня. Эти руки — старческие, взрослые, детские, что вызывали больше всего ужаса, — несли в себе столько одиночества, боли и злобы, были так настойчивы в своем намерении утянуть его за собой в пучину бесконечных страданий, что впору было удивляться: как они еще не разорвали его на части или хотя бы не сняли лоскутами кожу?       В местах соприкосновения с призраками прошлого его тело будто горело изнутри, хотелось кричать то ли от агонии, то ли из нестерпимого желания перебить своим голосом эхо тысячи других, надрывавшихся в плаче, который уже никто никогда не услышит.       Никто не придет на помощь.       Ни к этим несчастным, павшим жертвой очередной бессмысленной войны, ни тем более к нему, человеку, что всячески способствовал началу новой и теперь уже точно последней для тех, кому повезло избежать участи своих сограждан. Призраки как будто понимали это. Возможно, они знали вообще обо всем, что творилось в десятках метрах под их рассыпающимися от времени скелетами, которых некому, незачем и попросту негде было хоронить.       Даже в метро, жители которого старались сохранить как можно больше привычек и обычаев прошлого, делавших их людьми, больше не хоронили усопших в земле, а сбрасывали их тела в братские могилы — обманчиво бездонные ямы на местах обрушенных путей или попросту провалившегося под осевшей землей пола. Находили ли покой эти души, знать не мог никто, а различить их голоса в гомоне их менее удачливых собратьев было попросту невозможно. Оно и к лучшему — уж эти-то люди, знавшие цену новой жизни, которая и без межстанционных войн могла оборваться в любой момент даже у любимчика фортуны, ненавидели бы его с особой пылкостью.       Пытка казалась бесконечной, и сколь бы разум не твердил ему о справедливом воздаянии, душа и сердце не теряли надежды на спасение, но от этого становилось только больнее. Ведь…       — Никто. За тобой. Не придет, — кричали они нестройным загробным хором.       А он не мог не то что ответить или хотя бы закричать — даже дышать.       — Мне так одиноко, — где-то заплакала девочка, продолжая хрипящим голосом старика, — останься с нами.       Очередная попытка со всей силы дернуть рукой, чтобы вырваться из чужого захвата и отцепить от шеи костлявую пятерню не увенчалась успехом, как и сотня предыдущих до этого.       Слова старика заглушил истеричный крик женщины:       — На моем месте должен быть ты!       Воздух.       — Трус!       Ему нужен воздух.       — Убийца!       В глазах начинало темнеть, хотя их больше никто не пытался закрыть.       — Предатель!       Он уже не разбирал, где руки, а где ноги — все его тело превратилось в одну большую зияющую рану, в которой с садистким удовольствием копались грязными пальцами, и оно слабело стремительнее, чем ускользало его сознание. Наконец-то…       — Умри!       Павел с резким вздохом вынырнул из кошмара, будто из-под толщи воды, дыша столь же загнанно, как если бы по-настоящему тонул еще секунду назад. На краю сознания последние злобные крики разбились на эхо об стены его черепной коробки, но оно было настолько тихим, что Павел был абсолютно уверен в том, что ему это просто чудится. Он пока не сошел с ума. От кошмаров ведь не сходят с ума, правда?       К тому же их новая реальность она страшнее, потому что от нее не проснуться, и все те эмоции и ощущения, испытываемые тобой во сне, какими бы отвратительными они ни были, проходят, и даже самые страшные раны затягиваются, стоит открыть глаза.       Эта мысль успокаивала своей рациональностью. Сумасшедшим рациональность неведома. Значит, он в порядке. Ему просто нужно немного проветрить голову от остатков кошмара.       Конечно же, выбор снова пал на мостик локомотива.       Он постарался добраться до заветной двери как можно тише, чтобы не потревожить никого из измотанных днем тяжелой работы товарищей, хотя и не был уверен, что сам не кричал во сне и не перебудил тем самым к чертям половину вагона. Вот тебе и отдохнул денек от работы! Кошмарам только дай лазейку, чтобы вернуться мучить с новой силой.       Взмокшая тельняшка неприятно липла к спине, и Павел не мог не порадоваться редкой поблажке от удачи в виде абсолютно безветренной ночи. Подхватить пневмонию в нынешнее время все равно что прострелить себе бедро и усесться у стеночки в ожидании, что все пройдет само по себе — абсолютно идиотский способ приблизить свою кончину.       Сашка на его месте уже наверняка бы закурил от нервов, но в этом вопросе Павел был принципиален до зубного скрежета. Вцепившись в перила, он нагнулся, едва не коснувшись благостной прохлады металла еще и лбом — так сильно он наклонился, чтобы перевести дух. Мысли потихоньку приходили в порядок. Вокруг было тихо и спокойно — только едва слышно переговаривались где-то позади трое его бойцов, патрулирующих вокруг поезда. В поселении внизу свет горел только в окнах столовой да на воротах, но луна в окружении тысяч и тысяч звезд, которые висели так низко, что казалось, будто их можно достать руками, освещали местность может чуть похуже прожекторов.       Именно поэтому Павел сразу обратил внимание на выделяющуюся в лунном свете темную фигурку, неровной походкой бредущей к воротам от Артёмова дома. Это было странно. Кто-то из спартанцев решил на ночь глядя проведать Артёма? Или это был он сам…       С такого расстояния Павел не мог сказать наверняка. А тем временем, пока он вглядывался в ту сторону, фигура уже остановилась у ворот и слишком уж энергично о чем-то спорила с дозорными. Черт возьми! Надо взять за привычку таскать с собой не только нож, но и бинокль.       Впрочем, чтобы заметить у человека в руках оружие, пусть и небольшое, являющееся пистолетом или, скорее всего, револьвером, бинокль совершенно ни к чему. Особенно когда им размахивают, будто знаменем. Где-то в груди кольнуло неприятное предчувствие.       И ожидание скорой беды лишь усилилось, когда после непродолжительного разговора ворота вдруг пришли в движение.       Ну какой отважный идиот попрется в лес в одиночку, вооружившись лишь револьвером?       Павел знал одного такого.       Не утруждая себя спуском с лестницы, он перемахнул через перила и пустился вслед за скрывшейся среди деревьев фигурой. Это было рискованно — патрульные поезда могли услышать шум от потревоженной приземлением каменной насыпи путей под его ногами и открыть огонь, признав его за постороннего, но сейчас это волновало Павла в последнюю очередь. Что бы ни задумал тот человек, оставлять его одного ни в коем случае нельзя. По походке было совершенно очевидно, что тот был не в себе. Скорее всего, пьян. И о чем только думали дозорные?! Но об этом он обязательно спросит с них позже.       Сейчас самым главным было догнать этого идиота.       Вышеупомянутый идиот тем временем, пошатываясь, брел куда глаза глядят, и не упасть ему помогали лишь стволы деревьев, за которые он то и дело цеплялся свободной рукой. Во второй свисал револьвер. Полностью заряженный, потому что фортуна, казалось, любила его так сильно, что он бы выиграл в русскую рулетку, даже если бы в барабане не хватало лишь одного патрона.       Будет смешно, если сейчас случится осечка.       Ему даже хотелось, чтобы вдруг стало смешно.       Ведь лучше смеяться перед смертью, чем плакать — так хоть слезы глаза не застилают. Из-за них тяжело разобрать дорогу под ногами, особенно когда эти ноги тебя не слушаются от количества выпитого. Пойло Креста и с одного-то глотка в голову ударяет не ласковее приклада в лицо, а он умудрился опустошить уже две фляги. Как только не помер еще на этом этапе?       Это даже смешнее осечки, пожалуй.       Те двое, правда, тоже не смеялись. Смотрели на него с таким выражением, будто к ним с требованием отпереть ворота вышел не их главный, а говорящий демон, который слишком пьян, чтобы перелететь через забор. Хех…       Одному из них так и вовсе на вид нельзя было дать хотя бы двадцати. С кем Идиот вообще связался по радио? С детским садом? Да он в возрасте этого пацана и носа с ВДНХ не высовывал, а этот, вон, разъезжает по стране с кучей мужиков чуть ли не вдвое его старше!       Впрочем, какая ему разница. Тем более раз разъезжает, значит, храбрец. Он далеко пойдет. Под руководством Сергея иначе и быть не может. Даже немного жаль, что он этого уже не увидит. Но он слишком устал и слишком долго на это решался, чтобы сейчас отступать из-за так некстати проснувшейся сентиментальности.       А ведь ребята будут злиться…       Особенно Алёша. Идиот в нем точно окончательно разочаруется. Князь же, скорее всего, будет попросту разбит. Конечно, не так сильно, как был разбит сам Артём, если только он чего-то об этом пареньке, всегда слишком уж к нему внимательном, не знает. Хотя нет, конечно нет. Игорь бы тогда уже давно прокололся. Он ж как был щенком, так и остался — у него все эмоции как на ладони. Артём бы увидел.       Может быть, даже подумал бы в лишний раз, стоит ли оно того. Обрекать человека на ту же судьбу, что разжевала и выплюнула тебя, было жестоко. И Артём был каким угодно, но только не жестоким. В глазах других это доходило порой до абсурда, поскольку ему случалось щадить как отпетых мерзавцев, так и мутантов. Да только немногие знали, что тем самым он также пытался заглушить ноющую со дня сожжения гнездовья на Ботаническом Саду совесть. Кроме одного единственного случая.       Тогда он руководствовался другим чувством, которое последнее время все больше напоминало собой агонию. А какой смысл продолжать жить в агонии?       С этой мыслью Артём наконец остановился посреди небольшой освещенной полянки, появившейся здесь искусственно, судя по куче опилок и пеньков, на один из которых он поспешил приземлиться, чтобы не упасть от очередного приступа головокружения и тошноты. Видимо, именно отсюда ребята брали материалы для строительства новых домов.       В сидячем положении ему немного полегчало. Артём уже было потянулся достать из кармана самокрутку, чтобы хоть покурить напоследок, но в последний момент передумал, опасаясь в своем состоянии вызвать в лесу пожар. И даже удивился про себя столь трезвой мысли, возникшей в его далеко нетрезвой голове. С другой стороны, это было не очень хорошо. Это был знак того, что он понемногу начинал приходить в себя, а с трезвостью придет не только адская головная боль, но и былые сомнения.       Сомнениями он сыт по горло.       Ствол револьвера призывно блеснул в лунном свете, когда Артём устроил его на коленях и на всякий случай перепроверил количество патронов в барабане, то ли чтобы удостовериться в их полном наличии, то ли просто непроизвольно оттягивая момент. Умирать всегда страшно. Сколько бы раз он ни висел на волоске от смерти за свою недолгую жизнь, страх в такие моменты неизменно парализовывал как в первый.       Хотя сейчас тот скорее походил на неуверенность.       Может быть, потому, что теперь лишь от него зависело — жить ему или умереть.       Щелчок вернувшегося на место барабана и тихий треск взведенного курка казались почти оглушительными в окружающей тишине. Все остальные звуки как будто затихли в тревожном ожидании развязки. Впрочем, даже если бы вокруг сейчас бушевал ураган, Артём бы все равно расслышал чьи-то стремительные шаги — с такой ощутимой непреклонностью кто-то приближался к нему со спины, ускоряясь с каждой секундой, будто почуяв неладное. На мутанта было не слишком похоже…       Эта мысль стала замешкой, стоившей Артёму первой попытки ухода. Однако выстрел все равно прогремел. Выбитый из его руки в самый последний момент револьвер поразил дерево в пяти метрах левее, испугав спавшую на том птицу и завывших в глубине леса волков. И даже этот грохот не мог сравниться по громкости с взбешенным «ты совсем сдурел, что ли?!», прозвучавшим с тем одновременно прямо у него над ухом.       «Этот голос…»       Нет.       Этого просто не может быть.       Разве что он все-таки выстрелил, но как-то совершенно косоруко из-за опьянения, и теперь в предсмертном бреду ему, лежащему бочком в луже собственной крови, виделось и слышалось то, чего ему было не суждено встретить в ином состоянии.       Когда его бесцеремонно развернули за плечо, на долю секунды Артём почему-то увидел перед собой Хантера. Но под рассеявшейся в тот же миг иллюзией перед ним возникло лицо еще более неожиданное.       — Паша? — Артём с трудом узнавал собственный голос. Язык умудрялся заплетаться даже при произношении коротких рубленых фраз. Но не это было важно.       Важно то, что он, похоже, окончательно спятил. А ведь друзья предупреждали еще в метро, что так оно и будет, если он не прекратит выжигать свое тело и мозг радиацией в своих бессмысленных подъемах на поверхность в надежде поймать сигнал.       — Нет, блядь, твой ангел-хранитель, спустился тут с неба вставить тебе мозгов. Хотя… — для галлюцинации у Паши был слишком громкий голос и крепкая хватка, когда он поднимал его на ноги, — пошли в дом, пока ты не окочурился в одной майке. Там обсудим, какой ты идиот, Д’Артаньян.       — Что ты здесь делаешь, — не унимался тем временем Артём, во все глаза, насколько это позволяло его убитое в хлам состояние, смотря на ожившего мертвеца из его прошлого, что сейчас как ни в чем ни бывало тащил его обратно к поселению, закинув его левую руку себе на плечи. Ну как «как ни в чем не бывало»… видок у него был не самый довольный.       — Можно подумать, ты мне не рад, — такой лукавый ответ был настолько в духе Паши, что Артём, который, будучи пьяным, становился особенно невыносимым и в любом другом случае попытался бы упрямо вырваться, уверенный, что доберется до дома без чьей-либо помощи, от степени непроходящего шока нашел в себе силы лишь продолжать неуклюже перебирать ногами да ответить еще более непонятно:       — Да нет, я… я рад… конечно. Господи, конечно рад! — а ведь Артём даже не верил в Бога, — но… я ваще ничо не понимаю… понимаешь?       — Если честно, я сейчас и половины твоего бубнежа не понимаю, Артём, — на то, что у Павла едва слышно дрожал голос, он внимание не обратил не столько из-за своего состояния, сколько потому, что Паша старался вести себя в своей привычной манере, — небось решил в бродячие философы податься? Это бы объяснило, почему ты вдруг бороду отрастил, хех. Или у вас просто бритвы закончились? Ничего страшного тогда — мы и их с собой привезли.       И пусть шутить в такой ситуации у него получалось с натяжкой и не очень-то смешно, поскольку ему куда больше хотелось хорошенько на этого придурка наорать, Павел держался. Криками тут ничего решить было нельзя.       Прямо как с маленькими детьми, которые не перестанут плакать, если их отругать, а только заведутся еще сильнее. Пьяные от них не сильно-то отличаются по поведению, но бед могут натворить гораздо больше. Вдруг еще в эту не очень светлую голову взбредет какая-нибудь хрень, и ее непутевый хозяин начнет отбиваться. А Павлу и так хватало головной боли в виде попыток удержать рейнджера от поцелуя с каждым вторым деревом на пути домой.       На подходе к воротам их окликнул стоявший на вышке дозорный, сразу признавший в одном из полуночных бродяг своего командира:       — Что-то случилось, Павел Игоревич?       — Мы слышали выстрел… — добавил растерянно Саша с другой стороны вышки и, спохватившись, полез вниз открывать ворота.       — Нет причин для беспокойства. Наш полковник просто немного перебрал и выстрелил в какую-то дикую зверушку, приняв ее за мелкого мутанта.       — Она в порядке? — в своей сердобольной манере поинтересовался Саша, едва его белобрысая макушка показалась из-за массивной двери. Вот ведь! Сам же несколько раз в охоте участвовал на пути сюда, в метро ему и людей убивать доводилось, а все равно жалости в пацане хоть отбавляй. Заматереть бы тому пока не поздно, ни к чему хорошему эта сердобольность его не приведет.       Вопреки своим же мыслям, Павел все же решил его успокоить, коря уже себя за проснувшуюся от столь невинного вопроса сентиментальность:       — С пьяну даже в стоящее дерево не каждый попасть может, так что да. Испугалась, правда, — кинув задумчивый взгляд на свою пребывающую в полузабытьи ношу, он зачем-то тише добавил, — очень сильно.       Но, неловко кашлянув, тут же быстро собрался, переведя взгляд обратно на парней.       — Ну, мне еще нужно довести этого горе-стрелка до дома, так что спокойной вам службы, ребят.       — Спасибо, товарищ командир! — отчеканили те в один голос.       Он даже не стал допытываться до них, какого черта они вообще выпустили Артёма в лес в таком состоянии. Этот вопрос отпал сразу же, как Павел увидел, за кем он все это время гнался через лес. Можно вывести солдат с Красной Линии, но Красную Линию из солдат так просто не выведешь. Там во всякого новобранца в первую очередь вбивали самое главное правило: не перечь старшим по званию. Вот они, похоже, и не рискнули возразить что-то самому полковнику.       От этой догадки отдавало горечью.       Сколько еще устои его родного государства собирались портить ему жизнь? А ведь, казалось бы, совсем недавно для него не было ничего незыблемее и правильнее них. Ладно, для самобичевания сейчас не самое подходящее время. Оставалось только надеяться, что их нелепое ковыляние до Артёмова дома больше никто не видел.       Хотя какая теперь в сущности разница? Саша всегда был известный болтун, так что уже завтра не обсуждать произошедшее будут разве что рыбы в озере. Да он и сам хорош — настолько взволновался, что даже не додумался попросить солдат сохранить увиденное в тайне. Ну, пусть тогда сам Артём теперь оправдывается перед остальными спартанцами, раз вина на нем.       Если то, что он собирался совершить, вообще можно было назвать виной…       Паша тряхнул головой, чтобы отогнать непрошенную мысль о том, что было бы, опоздай он хоть на секунду, и усадил вяло сопротивляющегося рейнджера на его кровать. Она состояла из двух пристроенных друг к другу одноместных кроватей на металлическом каркасе и с пружинистым основанием, поверх которых лежали два прохудившихся матраса, скрытые под, на удивление, довольно чистой для своих лет, хоть и заштопанной в паре мест простыней. В метро такие кровати не были редкостью для экономически развитых станций, особенно на Ганзе, но остальным приходилось довольствоваться в лучшем случае деревянными полками или спальными мешками, а в худшем — куском брезента на холодном полу. На Красной Линии хватало и первого, и второго, и третьего — каждому слою населения своя кровать. Вот тебе и хваленое равенство.       Раньше он не то чтобы не задумывался, а скорее не хотел думать об этом слишком много. Раздумья приводят к сомнениям, сомнения — к оппозиции, оппозиция — к расстрелу.       — Я не хочу спать… — ожидаемо заупрямился Артём, зачем-то еще и попытавшись встать, что Павел тут же пресек, опустив ладонь тому на плечо и вынуждая сесть обратно, — нам нужно поговорить!       — Ты уж не серчай, Артём, но ты настолько пьян, что с тобой просто бесполезно сейчас о чем-то разговаривать. Давай ты сначала проспишься. Мне бы, кстати, тоже не помешало. Если я, конечно, вообще смогу заснуть после того, что ты учудил, — сказал он, уже развернувшись в сторону выхода с намерением вернуться обратно в поезд, пока соблазн остаться здесь не стал слишком велик, чтобы ему противиться.       Не так он себе представлял их первую встречу после долгой разлуки. Хотя среди других сценариев были и такие, что казались еще катастрофичнее исполнившегося. Тот злосчастный револьвер, так и оставшийся валяться на земле, могли и к его виску приставить. Впрочем, если бы ему снова приходилось выбирать между своей жизнью и жизнью Артёма, на этот раз он…       — Постой, — ладонь схватившего его за запястье Артёма была очень горячей, будто при лихорадке, — не исчезай снова.       Но даже если бы она натурально плавила кожу, как в его кошмарных снах, Паша не хотел, чтобы Артём еще когда-либо отпускал его руку. Теперь, когда адреналин и волнение понемногу начинали сдавать права, а сердце больше не билось на уровне глотки, его восприятие вернулось в норму.       И первым, что он почувствовал после переживания, страха и тупой боли была именно эта отчаянная хватка человека, в глазах которого сейчас читалась самая настоящая мольба. Однако с таким же успехом этот лихорадочный блеск мог относиться к полупустой бутыли мутной белой жидкости, которую Павел приметил на столе в соседней комнате при попытке аккуратно протиснуть кое-кого в дверной проем. Наверняка это все его чертово сердце пыталось выдать желаемое за действительное.       — Никуда я не исчезну, Артём, я ж тебе не фокусник, чтоб такие трюки знать, — Паша неловко улыбнулся, не спеша самостоятельно снять с запястья чужую руку, что на его словах лишь сжалась чуть сильнее, — просто тоже пойду спать — завтра тяжелый день…       — Если ты выйдешь за дверь, ты исчезнешь, я знаю. Это всегда происходит.       Ответ заставил его невольно нахмуриться.       — Что ты имеешь в виду?       — Пообещай мне, что ты не исчезнешь, — проигнорировав вопрос, настоял как будто бы вмиг протрезвевший Артём, и следующие его слова, несмотря на мягкое звучание, оказались хлесткими как пощечина, — но не как тогда обещай, а по-настоящему. Честно.       После всей их истории фраза «слово мушкетера» точно показалась бы Тёме издевательской. Не то чтобы у Паши вообще было настроение паясничать в такой серьезный момент. В кои-то веки!       Павел сглотнул, стараясь звучать и даже смотреть как можно тверже и убедительнее при ответе:       — Я обещаю.       — В большой комнате есть диван, — кивнул и как бы между прочим добавил наконец принявший лежачее положение Артём, с каким-то странным выражением на лице отвернувшись к стене. В груди снова неприятно кольнуло, как тогда на мостике.       Он не поверил, что было совершенно ясно по завуалированному предложению, хотел подстраховаться.       Винить Артёма за такое было нельзя, но менее больно от осознания этого не становилось. Сможет ли он когда-нибудь вернуть утраченное доверие? Черт его знает.       Но он будет стараться, даже если для этого ему потребуется вся жизнь.       — Я отдохну пять минуток, и мы поговорим, — очень в своем духе этот рейнджер не собирался так просто сдаваться. Только стоило ли уточнять, что после этих слов Артём так и не проснулся ни через пять, ни через пятьсот минут?       Подождав, пока тот уснет, Паша с раздосадованным вздохом поправил парню тонкое одеяло, затушил огонек в прикрученной к стене масляной лампе и тихо вышел из комнаты. К дивану — откуда только достали — он, впрочем, отправился не сразу, желая проверить одну догадку. В прямо-таки гробовой тишине комнаты пробка бутылки с сомнительной жидкостью выскользнула из горлышка со звуком, уступающим по громкости, по ощущению, лишь хлопку отдаленного выстрела. Пришлось даже замереть и прислушаться, не проснулся ли от этого Артём. А может это просто у него до сих пор шалили нервы после случившегося.       По комнатке тут же разлился такой стойкий запах, что Павел не только тут же отмел изначальную идею принюхаться к горлышку, но и мгновенно закупорил бутылку обратно во избежание второй ядерной катастрофы.       «Ну и пойло! С ним и душу Господу отдать недолго. Напившись таким, не то что наберешься храбрости с собой покончить, но и со всеми жалкими остатками человечества за компанию», — совсем невесело подумал Паша, от греха подальше убрав бутылку под стол и сделав для себя мысленную заметку как-нибудь обсудить с Артёмом парочку его вредных привычек. Но это будет потом.       Сейчас ему страшно хотелось то ли спать, то ли тоже напиться. Его выбор достаточно легко пал на первое, и, к счастью, его подсознание видно решило, что наяву пережитого кошмара Павлу вполне достаточно на сегодня, раз не стало возвращать его во снах в мертвые объятия Москвы.