Просто будь рядом

      Пробуждение выдалось не из легких, как если бы приснившееся Артёму этой ночью произошло взаправду, и он все-таки успел вышибить себе мозги прежде, чем его так неожиданно прервали. Причем, неожиданность заключалась не в факте самого вторжения в его планы, поскольку эту возможность он не исключал, а в том, кто оказался его исполнителем. Не то чтобы Паша приснился ему впервые за столько лет, наоборот — Артём был к этому привычен.       Мертвецы снились ему постоянно: его мать из давно забытых времен беззаботного детства, лица которой он до сих пор не мог вспомнить; его лучший друг Женька, который наверняка пришел бы в восторг от возможности разделить с ним его безумные приключения на поверхности; Хантер, навсегда изменивший его жизнь в черт пойми какую сторону, но ставший ему героем и пожизненным предметом для подражания; Паша, с которым они так и не успели поговорить по-человечески после всего, что случилось… а с недавних пор еще и Мельник с Анечкой. Артём закрывал глаза и видел мертвецов бессчетное количество раз, так что он бы не сильно удивился тому, начни они приходить к нему наяву.       По крайней мере, это бы объяснило отсутствие револьвера на его привычном месте и бутылку самогона, которую он совершенно точно не имел привычки ставить на пол. Хотя с такой ужасной головной болью он уже ни в чем не был уверен. Сходить, что ли, к Кате за таблеткой? Да что-то не хочется пугать ее своей помятой физиономией. Или скорее снова терпеть этот печальный сочувствующий взгляд, который через раз вызывал у него либо отвращение к себе, либо злость то ли на ни в чем не повинную девушку за ее семейную идиллию, то ли на себя за такие отвратительные мысли. А скорее всего, все вместе.       И все-таки куда он дел револьвер…       Артём еще раз смерил место его хранения задумчивым взглядом и наклонился, скривившись от резкого приступа головной боли, чтобы одной рукой достать из-под стола бутылку, пока второй подтягивал дневник ближе к себе. Сделав один глоток прямо из горла бутылки для опохмела, Артём убрал ту на привычное место и аккуратно вытащил из дневника пожелтевший листок, положив его на край стола. Вчерашний бредовый сон и бесцельное пролистывание дневника вновь заставили его задуматься о том, что он никогда не рисовал в нем Пашу.       Просить того попозировать для портрета после двух дней знакомства было довольно неловко, да и ощущалось это как-то неправильно, постыдно даже. Будто кто-то по одному лишь рисунку мог догадаться об истинной природе его чувств, несмотря на то, что дневник пестрел портретами всех его друзей. В нем был изображен даже Хантер, и его изображение в корне отличалось от остальных — на том он был вполоборота, в приседе, потому что был нарисован украдкой, пока болтал о былых временах с Сухим, сидя в его кабинете, а Артём тогда прибился под предлогом любви к прослушиванию их историй, который даже не был ложным, чтобы присесть в уголке и нарисовать своего героя, поглядывая на него украдкой из-под дневника. Но подойти и спросить этого страшного человека напрямую он тогда тоже побоялся.       Страх перед Пашей же был совсем иного рода, что даже нарисовать того втайне у Артёма просто не поднималась рука. Вряд ли бы, реши Артём провернуть с тем то же, что и с Хантером, Павел стал на такое злиться, насколько Артём успел его узнать (если, конечно, и это не являлось тщательно отрепетированной ложью в целях расположения к себе наивных дурачков вроде него), но вопросов точно было не избежать, а врун из рейнджера, в отличие от самого Морозова, был, прямо скажем, никудышный. Каким-то образом его это одновременно и злило, и восхищало.       Долистав дневник до чистой страницы, Артём непроизвольно взялся за давно потерявший свой презентабельный вид карандаш, сточенный наполовину и даже имевший на задней стороне следы от зубов — дурацкая привычка, за которую над ним постоянно подшучивала Аня, больше ласково, чем смеясь, называя ее нервным кроликом. Справедливости ради, у нее тоже были свои неискоренимые привычки. Вроде той, за которую на родной станции Артёма ее бы как минимум сурово отчитало начальство — вероятно, в виду своей бунтарской натуры Аня никак не могла перестать загибать краешки книжных страниц в качестве закладок вместо того, чтобы использовать для этого кусочки бумаги или бечевки. Со всей своей любовью и бережным отношением к книгам Артём ни разу не предъявил ей за такое обращение с ними.       И он чуть не выронил этот самый карандаш, вмиг забыв о том, что он вообще собирался сделать, услышав за спиной до боли знакомый голос.       — Знаешь, Артём, по пути в ваш райский уголок я представлял себе, наверное, штук пятнадцать разных сценариев того, как пройдет наша встреча, как минимум в десяти из которых я в итоге оказывался со сломанным носом, но этого, — Артём невольно вздрогнул во второй раз, стоило револьверу с грохотом приземлиться на стол, заставив зазвенеть не только бутылку на столе, но и его несчастную похмельную голову, — я никак не ожидал. Медленно, чтобы ненароком не спугнуть наваждение, Артём обернулся, и, видимо, что-то в его взгляде заставило Павла, до этого с суровым видом сложившим руки на груди, тут же смягчиться и добавить, звуча все менее уверенно с каждым последующим словом:       — По-хорошему мне бы глаз с тебя теперь не спускать, чтобы больше таких фокусов не было, но делать это против твоей воли я не смею — не имею права. Точно не после того, что я натворил… и все же я хотел бы попросить тебя еще немного все обдумать. Я понимаю, что это может прозвучать до жути эгоистично, но я не для того объехал полстраны, чтобы сразу тебя потерять…       Сказанное назад не вернешь, хоть Паше и хотелось. Слишком много в этих словах было сокровенного, еще больше в них было от мыслей, что так и не дали ему уснуть этой ночью, заставив ворочаться с бока на бок на предложенном ему диване и даже пару раз из параноидальных опасений замереть, задержав дыхание, только чтобы наверняка услышать тихое сопение в соседней комнате; удостовериться, что Артём действительно жив. Что он успел, сам того не осознавая. Такой вот он везучий сукин сын, в очередной раз избежавший смерти — душевной на этот раз.       Когда ты двадцать лет живешь по законам военного времени, смерть перестает казаться чем-то значительным, поскольку всему, чему посчастливилось родиться, суждено когда-нибудь и умереть. И в метро вся разница была только в сроке.       Его отец умер, когда Паше не стукнуло и пятнадцати — тот так и не смог отказаться от своей пагубной привычки, тратя треть зарплаты на добытые сталкерами с поверхности сигареты, как губки по иронии судьбы впитавшие в свои фильтры всю радиационную отраву вдобавок к собственной. Эдакое осознанное медленное самоубийство. Методы более быстрые были знакомы его товарищам не понаслышке — спасибо щедрому начальству за бесплатную капсулу цианида каждому солдату! Стоило ли говорить, что не все из безвременно почивших ребят приняли ее именно во вражеском плену? Свою Павел выбросил на следующий же день после получения, доверившись силе его воли к жизни. Только не она спасла его от участи Корбута и его приближенных, а тот, кто сейчас сам нуждался в спасении.       Смерть, должно быть, презирала их с Артёмом всем своим холодным сердцем за то, сколько раз они вытаскивали друг друга из ее цепких лап. И когда-нибудь она, конечно, сможет подобраться к кому-нибудь из них незаметно или стремительно, но это будет ни сегодня, ни завтра, ни даже через десяток лет, и Артём точно не станет первой ее жертвой — Паша уже давно все для себя решил. Осталось только убедить в этом самого рейнджера.       Тот ответил не сразу, то ли обдумывая слова Морозова, то ли все еще пребывая в легком шоке от одного его присутствия. Ему хотелось одновременно и ущипнуть себя за руку, чтобы убедиться в том, что он не спит, и никогда не просыпаться, если это все-таки сон. Но пока Артём выбрал просто отплатить честностью за честность, пусть и признаваться в своих страхах было немного рискованно из-за того, сколь сильно, по его мнению, они смахивали на бред сумасшедшего. Самое скверное, что даже на самогон ничего из этого не скинешь, поскольку он уже не так пьян.       — Проснувшись, я думал, что все это… что ты мне приснился. Снова… Все это уже было, — однако, его язык все равно подвел его, немного заплетаясь от той скорости, с которой Артём начал бормотать свои бессвязные объяснения, — я ведь не в первый раз просил тебя остаться, и только сегодня ты наконец…       К счастью, Паша избавил его от еще большего позора, не только прервав его жалкие попытки объясниться, но и странным образом почти моментально успокоив буквально парой фраз. А может просто тем, что он над ним ничуть не смеялся.       — Артём, я клянусь тебе, в этот раз все взаправду. Я действительно здесь и я уже никуда не уйду, — только чтобы придать веса своим словам — только для этого, честное слово — Паша коснулся плеча Артёма, найдя в себе силы для неловкой шутки, в которую в десять слоев были обернуты его реальные опасения. — Если, конечно, ты сам меня не прогонишь.       Он даже не стал дожидаться ответа, втайне его опасаясь, поэтому сразу поспешил перевести тему в более безопасное для себя русло, взяв листок с края стола быстрее, чем Артём успел на это среагировать. У него аж дыхание перехватило от такой наглости! И немного от страха, что уж там…       — Что это?       — Имена. Разве не видно? — Артём старался звучать как можно более безразлично, что резко контрастировало с брошенным им опасливым взглядом, благо, оставшимся Морозовым незамеченным.       — Остряк. Я понял, что это имена. Чьи они?       «Да уж, можно вывести человека из разведки…» — невесело подумал Артём, успев про себя удивиться отсутствию в нем не то что злости, а хотя бы малейшего раздражения на такую бесцеремонность со стороны вновь приобретенного друга. Не исключено, что именно последнее было всему причиной. Как и тому, что впервые за столько месяцев упрямого молчания и утаивания от всех своего пускай очевидно хренового самочувствия ему хотелось быть честным. Будто рискни он ответить как-то иначе или хоть что-то утаить — и волшебство момента рассеется, оставив его один на один со звенящей тишиной его маленького кабинета, где все это время не было никого, кроме него и его прогрессирующих галлюцинаций.       — Имена тех, кто погиб из-за меня.       Артёму не нужно было видеть то же, что и Паша, чтобы догадаться, почему тот вдруг нахмурился. Содержимое этого несчастного листка было знакомо ему наизусть, поэтому его единственным назначением было служить рейнджеру вечным напоминанием о совершенных им ошибках. Если Паша и придал какое-то значение его импульсивному поступку, заключавшемуся в том, что сначала Артём написал в ряду имен просто «Паша», а потом зачеркнул это и заменил на его полное имя, он никак не прокомментировал свое наблюдение.       Вместо этого Морозов осторожно забрал из его руки карандаш, молча зачеркнул свое имя и положил тот вместе с листком обратно на стол.       — Так, давай отвлечемся на минутку. А то в пору туда и твое имя записывать — выглядишь как ходячий труп. Хоть бы на солнышко погреться вышел, не знаю. Всяко лучше, чем дома тухнуть.       Артём хоть и перевернулся на табурете спиной к столу, чтобы им было удобнее разговаривать, теперь упрямо избегал обеспокоенного взгляда Паши, опершись предлечьями о бедра и опустив глаза на свои руки, сцепленные в замок между раздвинутых ног.       — Ну, ты все увидел. И что теперь? Тоже будешь считать меня сумасшедшим?       — С чего вдруг? — Павел казался искренне удивленным таким предположением. — Хотя, если тебе так интересно мое мнение, я считаю, что этим ты только зря бумагу переводишь. Лучше б стишки любовные писал — и то пользы больше было бы.       — Кому? Тебе, что ли? — фыркнул Артём, приподняв голову и почти что испугавшись с непривычки столь неожиданному звуку. Он ведь не то что больше не смеялся с того самого дня, а не мог выдавить из себя даже тени улыбки. Все они получались какими-то измученными и неискренними, призванными снизить беспокойство о нем окружающих, хоть и работало это, казалось, только на местных детишек.       — Шутишь? Хорошо! Значит, не все еще потеряно, — наоборот приободренный такой реакцией Паша чуть ли не гордо улыбнулся и напомнил как бы между прочим, — а предложение прогуляться, кстати, еще в силе. Мы тут как раз собирались через полчасика отправиться с ребятами на север. Ну там обстановку разведать, припасы поискать… Да-да, мне говорили, что ты вчера отклонил предложение, но… может, все-таки передумаешь и пойдешь с нами? А то боюсь, никакой Князь не спасет меня от гнева этого вашего Алёши. Тебя-то, как своего начальника, он еще, может быть, послушает.       — Стоп, — Артёма вдруг осенило, что он аж поднялся с места, да так резко, что у него чуть снова не закружилась голова с похмелья, — значит, это ты тот самый командир красных, с которым приехали наши новые жители?       — А ты знаешь еще какого-то исключительно способного, уважаемого и непревзойденного майора красных, которому можно было бы доверить столь ответственную миссию?       Артём на это только устало закатил глаза и с улыбкой, все еще кажущейся ему чем-то неестественным на его лице, несильно толкнул смеющегося Морозова кулаком в плечо.       — Я знаю как минимум самого невыносимого. И вообще, так бы сразу и сказал, что просто хочешь использовать меня в качестве живого щита. Но ладно уж, спасу тебя еще разок. Дай мне минут десять на сборы.       Как будто и не было никакого ужасного похмельного утра, посетовал про себя Артём, почти коря себя за ту прыть, с которой он согласился в этот раз. И где-то там глубоко внутри почти ненавидя себя за это. Имел ли он право вновь учиться улыбаться и шутить, когда его возлюбленной больше нет рядом? Почему его предательское сердце, что столько месяцев не чувствовало ничего, кроме медленной агонии, вдруг взяло передышку от бесконечной боли? Он этого не заслуживал. Не после того, как не смог уберечь ту, что вызывала у него те же самые чувства, что и человек перед ним. И все же... так хотелось обмануться и немного побыть эгоистом. Хотя бы на один день вновь почувствовать себя живым.       Паша встрепенулся, пребывая в счастливом неведении о его душевных переживаниях. И пусть так оно и останется впредь.       — Эм-м, ты куда?       — В смысле «куда»? В душевые… — произнес остановившийся в дверях Артём как что-то само собой разумеющееся, в свою очередь удивленный этим странным вопросом. Удивление это, впрочем, довольно быстро сменилось пониманием от одного только настороженного выражения лица его друга.       — Паш, я ничего с собой не сделаю, обещаю. Тебе совершенно необязательно теперь повсюду таскаться за мной хвостиком. Тем более в такие места — наши неправильно поймут.       Паша никак не отреагировал на вымученную шутку, разрываясь между желанием действительно проследовать за рейнджером по пятам и лично убедиться в правдивости его слов или все-таки довериться на месте. А когда он вновь заговорил, в его голосе не осталось ни капли былого веселья:       — Всего несколько часов назад опоздай я хоть на секунду, ходить хвостиком было бы уже не за кем. Что с тех пор изменилось?       — Всё, — только и сказал Артём негромко, но уверенно. И столь знакомый Морозову огонек упрямства в зеленых глазах доходчиво давал понять, что спорить тут бесполезно.       Решение далось Павлу нелегко, о чем явно свидетельствовал сопроводивший его дальнейшие слова тяжелый вздох. Но что-то подсказывало ему, что так будет правильно. Из них двоих уж точно не ему было сомневаться в вопросах доверия.       — Мы договорились встретиться у столовой в десять часов, — наконец, сдался Паша, лишь сильнее помрачнев после собственных слов.       Артём, кажется, угадал ход его прежних мыслей, видя, как тяжело Паше дался такой ответ, и выглядел благодарным за оказанное доверие, пусть так и не решился подчеркнуть это вслух, а перед выходом удостоил того лишь кивком.       — Понял.       Еще на некоторое время оставшийся стоять в коридоре Морозов чертыхнулся про себя и сжал кулаки из невозможности поддаться отчаянному желанию побежать за ним вслед.