Кусочки Рождества

Николь с раздражением отшвырнула газету и снова плеснула виски в стакан. Ей казалось, что весь Нью-Йорк только и делает, что продолжает судачить о Блейде. Этот ублюдок, сломавший жизни ей и Элис, умудрился попасть на первые полосы практически всех газет города. Его поимка стала сенсацией, что, конечно, пошло в плюс Департаменту, да и ее родному шестьдесят шестому участку тоже, но для Николь это стало фактически приговором. Мало того, что ее ждали долгие судебные разбирательства, так еще она снова потеряла Элис. Потеряла ту, ради которой готова пойти на все. А разве на это самое все она и не пошла? Тогда в подвале, когда набросилась на этого ублюдка. Или когда была готова убить его в больнице. Но почему, черт возьми, он должен жить? Разве сможет его жертва вернуться к прежней жизни? Разве смогут она спокойно выходить на улицу и видеть газеты, с которых на нее будет смотреть его лицо? Даже Николь не могла… Сидела, заперевшись в квартире, и литрами хлестала виски. Впрочем, это всегда оказывалось прекрасным выходом из любой ситуации. Виски точно никуда не сбежит, бежали она и Элис от проблем. Николь утратила счет времени. Сколько дней прошло с того момента, когда уехала Элис? Два, три? Месяц? Время стало слишком абстрактным, Николь просто в нем потерялась. Каждый день становился точной копией предыдущего, и в итоге они смешивались в одно белое марево перед глазами. Хотелось навсегда остаться в квартире, не выходить на улицу, не слушать шума Нью-Йорка, не видеть прохожих, которые лишь по газетам могут судить о том, кто такой Блейд. Это легко — ужасаться, находясь в безопасности собственного дома. Легко охать и ахать, а еще восхвалять полицейских, защитивших их от маньяка. Легко говорить о зле и жестокости, когда не встретился с ним лицом к лицу. А еще Николь чувствовала пустоту. Больше всего на свете ей хотелось быть рядом с Элис, держать ее за руку, обнимать и шептать о том, что все будет хорошо. Да, пусть зачастую эти слова всего лишь ложь, жалкая попытка облегчить участь человека, но сейчас Николь готова отдать все за то, чтобы сказать их Элис или чтобы та сказала ей их. Ведь вместе они бы справились, пережили, сумели. Но сейчас Николь осталась одна. Элис просто не позволила ей остаться. Приняла решение за них обоих, хотя Николь понимала, что Элис принимала только свое собственное, но она же понимала, что оно коснется и Николь? Не могла не понимать. Николь снова налила себе виски и глянула на валяющуюся на полу газету. Ей казалось, что фотография Блейда издевательски смеется над ней. Что толпа за порогом ее квартиры издевательски смеется над ней, не сумевшей помешать, вовремя остановить этого психа. Казалось, что каждый встречный человек знает, что это только ее гребаная вина. Что это она оставила Элис одну, позволила ему забрать ее, как оказалось забрать навсегда. Навсегда. Это слово било наотмашь похлеще любых обвинений, укоризненных взглядов начальства и сочувствующих — Мэтта. Это «навсегда» рушило изнутри, заставляя Николь чувствовать, как будто ее снова ломают надвое, а ведь она только начала верить, что снова собрала себя воедино. Тогда, спускаясь в подвал она верила, что вернет Элис, вернет ее навсегда. Она чувствовала, что они должны быть вместе. Снова и навсегда. А что осталось теперь? Мэтт говорил об адвокатах, о том, что надо бороться. Но для чего? Это единственное, что хотела спросить Николь у него, у всех окружающих, у себя самой. Для чего ей бороться, если она снова потеряла ту, ради которой была готова это сделать? Николь понимала, что рано или поздно ей придется выйти из квартиры, найти смысл и продолжить жить, но еще она прекрасно понимала, что сейчас просто физически к этому не готова. Может быть, завтра? Николь продолжила сидеть в кресле со стаканом виски в руках, а над Нью-Йорком вставало солнце. Завтра начиналось. Очередное завтра, в котором ничего не изменится, а желание Николь быть рядом с Элис станет только сильнее.